Дочь серийного убийцы

– Я могу позвонить в школу и объяснить, почему вы опаздываете… – Ее голос дрожит.

– Весь смысл продленки в том, чтобы работающие родители могли забрать своих детей позже обычного времени окончания уроков. Опоздания в таких случаях крайне не приветствуются.

Если б здесь сейчас была Хейли, я попросила бы ее забрать детей вместо меня – ей уже пару раз приходилось это делать. Но она пораньше ушла на прием к врачу, а никому другому я этого не доверю.

– Я постараюсь, чтобы они поняли, что это не ваша вина! Я прямо сейчас позвоню, хорошо?

– Если не трудно, – натянуто отвечаю я. – Номер есть в базе данных, в файле «Семейные контакты на случай чрезвычайных ситуаций».

Разворачиваюсь на каблуках и натягиваю на лицо широкую улыбку, чтобы поприветствовать Кена Фрэнсиса и его черного лабрадора Виски, который бежит облизывать меня, как будто я его старый друг.

– Привет, парень! – Наклоняюсь, чтобы почесать его за ушами. Мое раздражение сразу же утихает, как это часто бывает, когда я оказываюсь рядом с животными – они обладают замечательной способностью успокаивать и снимать стресс, и именно поэтому, наверное, мы – нация любителей животных. Во всяком случае, в общем и целом. Мои мысли опять возвращаются к бедным истерзанным существам, оставленным у меня на крыльце, и приходится встряхнуть головой, чтобы прогнать эти образы. – Ладно, давайте за мной в рентгеновский кабинет, Кен. Можете помочь ему успокоиться, но потом вам придется подождать снаружи. Не хочу, чтобы вы стали радиоактивным.

– Нет, красотка, это мне не грозит. Здесь и без того хватает странных событий, угу? – Могу лишь предположить, что он имеет в виду похищение Оливии, хотя «странные события» – это не то, как лично я описала бы ситуацию. Открываю было рот, чтобы спросить, не слышал ли он чего-нибудь нового, но тут же прикусываю язык. Если б это было так, то он из тех людей, которые с удовольствием выложили бы мне все от и до без всяких дополнительных расспросов.

Сделав все необходимые рентгеновские снимки, выбегаю за дверь, крича через плечо Эби, чтобы она заперла клинику, потому что у меня уже нет времени – я опаздываю больше чем на полчаса. Мой выбор слов, вероятно, мог бы показаться пассивно-агрессивным, чего я на самом деле не имела в виду, а в сочетании с тем, что я даже не посмотрела в глаза Эби, она наверняка думает, что я все еще злюсь на нее. Но я прекрасно понимаю, что истинной причиной моего неустойчивого настроения являются Оливия, жуткие «подарки», школьные мамаши и подростковое поведение Марка. В машине быстро набираю эсэмэску.

Можем пересечься? Жутко хочу увидеть хоть одно приветливое лицо. хх

Мне и вправду не помешало бы опереться на Ройшин, потому что с Марком я сейчас общаться не в силах. И она единственная, кто знает, через что я прошла, узнав про Марка с Оливией. Я должна поделиться всем скопившимся на душе с самой надежной подругой, какая у меня только есть, прежде чем окончательно взорвусь. И если поведение, которое я только что продемонстрировала, хоть чего-то стоит, то этот момент не за горами. Эта моя внезапная вспышка ужаснула и потрясла меня ничуть не меньше, чем Эби. Мне нужно срочно опять овладеть своими эмоциями, потому что если я этого не сделаю, можно будет уже не переживать насчет чьих-то попыток разрушить мою жизнь – я прекрасно справлюсь с этим и сама.

Глава 25

Губитель репейниц

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Все преступления Пола Слейтера против женщин характеризовались уровнем насилия, совершенно несовместимым с образом того образцового семьянина, за которого он себя выдавал. Демонстрируемая в ходе них агрессия вступала в полное противоречие с тем, какое мнение сложилось о нем у его односельчан, которые вплоть до его ареста неоднократно видели его с женой и дочерью – хотя широко сообщалось, что в большинстве случаев его видели лишь с дочерью Джейн. Когда Пола Слейтера начинали спрашивать о его отношениях конкретно с ней, он всегда умолкал и уходил в себя. Категорически не желал говорить о ней. И никогда не разглашал никаких подробностей своей жизни как отца. На протяжении многих лет внимание средств массовой информации было сосредоточено на его жертвах и их родственниках, а также на жене Пола, Клэр, – прежде всего на том, как на нее повлияли преступления ее мужа. Но о Джейн, которой на момент ареста Слейтера было всего восемь лет, почти ничего не было известно.

В ходе судебного процесса в 1988 году Полу неоднократно задавали вопросы об истоках его агрессивного поведения. Он отвечал на них односложно и бесхитростно, не вдаваясь в подробности, – несомненно, хорошо отрепетировав свою речь. Психологи, естественно, тоже внесли свой вклад, и наряду со случайными находками и интервью с соседями и коллегами по работе в итоге сложился образ человека, склонного к неконтролируемым вспышкам агрессии. Как будто в голове у Пола сосуществовали две противоположно разные личности: одни люди в деревенской общине были готовы поручиться за его природное добродушие, в то время как другие утверждали совершенно обратное. Адвокат Пола настойчиво подчеркивал, что личностные оценки, свидетельствующие не в пользу его подзащитного, стали высказываться лишь после его ареста и последующего предъявления обвинения – во многом за счет постоянного муссирования этой темы в средствах массовой информации.

В данной книге Пол своими собственными словами приведет аргументы в пользу того, насколько неточным и вводящим в заблуждение является подобный образ, полностью отрицая, что когда-либо терял контроль над собой. Напротив – из его объяснений вы поймете, что каждый аспект его жизни, все его действия и поведение на самом деле полностью контролировались. Он научился этому.

– Чтобы сделать то, что сделал я, – заявляет Пол, – нужны не только твердая рука, но и твердый разум.

Слейтер признает, что кое-кому и вправду могло показаться, что он в один прекрасный момент слетел с катушек. Но будьте уверены: он был – да и до сих пор остается – человеком, который показывает окружающим лишь то, что ему требуется показать, а манипуляции и принуждение как были его ключевым ментальным оружием, так и остаются по сей день.

Глава 26

Марк

Курсор зависает над ссылкой новостной статьи. Грудь у меня сжимается, когда я наконец щелкаю на ней. Выскакивает страница, лицо Оливии заполняет экран. Сразу же тычу в крестик в углу, чтобы выйти с сайта – просто не могу без глубокого сожаления, терзающего мою совесть, смотреть на ее безупречную кожу, проникновенные глаза и мягкие, полные губы. Чувство вины проело во мне огромную дыру и угрожает поглотить меня целиком.

По ее делу ничего нового, точно знаю – услышал бы по радио по дороге в офис, случись вдруг какие-то серьезные подвижки. Мне было просто любопытно прочитать подробности – заголовок данной конкретной статьи гласил: «Был ли у Оливии роман?» Но, как оказалось, даже это мне не под силу – слаб я для этого на желудок. Или, может, на голову. В принципе слаб.

Встаю и подхожу к большому окну, из которого открывается вид на Эксетерский собор и на местность за ним. С такой высоты кажется, что вся деятельность подо мной проистекает в полнейшей тишине. Рабочие муравьи спокойно занимаются своими делами, вроде как совершенно безразличные ко всему, что творится в окружающем мире. Хотя, думаю, это все-таки не совсем так. Представляю, что было бы, получи я вдруг возможность узнать все их мысли, заботы и тревоги, – мой разум просто взорвался бы.

Сейчас, конечно, мне и без того не дает покоя целое множество вещей. Такое великое множество, что мой мозг уже не способен их разделить – они связаны вместе, словно пучок проводов, и настолько замысловато переплетены между собой, что, боюсь, этот клубок я уже никогда не распутаю. Я сам навлек это на себя. В течение долгих лет я счастливо прятал голову в песок, позволяя себе закрывать глаза на все, что хоть отдаленно напоминало проблему – избегая проблем любой ценой. Потому что так ведь проще, верно? Если вы игнорируете проблемы, они просто перестают существовать. Тают и исчезают без следа, оставляя меня счастливым, довольным человеком, мужем и отцом.

Именно по этой причине я и проигнорировал самую последнюю проблему – а также ту, которую та потащила за собой, когда Джен начала задавать неудобные вопросы. А теперь уже и самую крупную из всех.

Проигнорировал тот факт, что практически уверен: моя жена решила каким-то образом навредить Оливии Эдвардс.

Глава 27

Ты помнишь наши маленькие путешествия?

«Те, что мы держали в секрете от мамы? Да, помню».

Раньше тебе нравилось собирать всякую чепуху, прямо с земли – что угодно, будь то сосновая шишка, сухой листок или камешек, – ты подбирала их, засовывала в рюкзачок, уносила домой и прятала.

«А она находила все мои тайники и все это выбрасывала».

Знаешь, я сохранил твои рисунки. Те, которые твоя мать разрешила тебе отправить. Я знаю, почему она выбрала именно их. Это те, на которых три фигурки из палочек – две из них держались за руки, а одна всегда располагалась на самом краю листа. Этот человечек как бы наблюдал за происходящим – вроде как на самом деле не был частью семьи. Поскольку все нарисованные фигурки были одинакового размера, я, естественно, предположил, что это я на самом краю – я ведь больше уже не держал тебя за руку, поскольку оставил тебя. И как раз по этой причине она позволила тебе послать эти рисунки – знала, что я подумаю именно так и это причинит мне боль. Но несколько лет спустя я понял, что ошибался.

«Так как все-таки думаешь, пап, кто был тем человечком на краю листа?»

Это была она. Это твоя мать была тем, кто заглядывал снаружи внутрь. По иронии судьбы она послала их, полагая, что это я, и думая, что наконец-то получила свое. Она всегда завидовала нам, принцесса, потому что ей никогда не удавалось проникнуть в наш с тобой кокон, наш собственный маленький мирок.

«Это многое объясняет. Ей была ненавистна мысль, что, когда ты ушел, она не смогла просто занять твое место. Ненавистен тот факт, что я так и не полюбила ее так, как люблю тебя, папа».

Глава 28

Дженни

Кладу свой мобильник на кухонную стойку и ставлю его на зарядку, после чего иду проверить детей – больно уж они тихие с тех пор, как вернулись из школы. Элла была особенно сердита на меня за то, что я так опоздала, и по дороге домой не обмолвилась и словом. А потом сразу скрылась в своей комнате. Сейчас я наблюдаю за ней с порога – она сидит за своим письменным столом и что-то пишет. Прикрывает тетрадь рукой, когда понимает, что я рядом, – словно на уроке, чтоб никто не списывал. Просто спрашиваю, все ли у нее в порядке, и когда она отвечает резким «да», оставляю ее в покое и иду искать Элфи.

Марк сегодня задерживается. Такое случалось и раньше, когда он, увлекшись чем-нибудь на работе, терял представление о времени, но на сей раз, похоже, причина совсем другая – опоздание намеренное. Сегодня утром за завтраком он явно чувствовал себя довольно неуютно, что я тогда списала на присутствие Бретта. В конце концов, я тоже испытывала неловкость по той же самой причине. Теперь же я уверена, что поведение Марка объяснялось опасениями, что Бретт может проболтаться насчет его «флирта» со школьными мамашами. У мужа, естественно, найдется какое-нибудь оправдание, когда он наконец вернется домой, – типа, вдруг нарисовалось что-то крайне важное, что помешало ему уйти вовремя. Или же и вправду возникло что-то непредвиденное. Сегодня я и сама такое проходила, а у меня нет монополии на непредвиденные события.

Нахожу Элфи в саду за домом. Он устроил себе берлогу из старого брезента и теперь выстраивает в шеренги своих игрушечных солдатиков – старых солдатиков Марка, которых он нашел в гараже, – готовых сражаться друг с другом. Стою, прислонившись к косяку большой раздвижной двери, выходящей во внутренний дворик, и думаю, что именно так я себя и чувствую. Это как раз то, что я должна сейчас делать – выстраивать свою оборону, готовясь перейти к наступлению и сражаться. Только вот с кем? Враг мне до сих пор неизвестен. Нужно срочно это изменить.

Пока дети заняты, а Марка, способного засечь меня и начать задавать вопросы, нет дома, иду в гараж и роюсь в упаковочном пластиковом контейнере с надписью «Всякое старье». Здесь есть еще множество подобных контейнеров, которые мы так еще и не рассортировали, несмотря на то что прожили в этом доме почти шесть лет. Натыкаюсь на старые школьные альбомы Марка и чуть не проваливаюсь в кроличью нору, перелистывая страницы, но останавливаю себя. На это нет времени. Продолжаю перерывать содержимое в поисках того, что ищу, и наконец с торжеством вытаскиваю это – нашу старую видеокамеру. Еще несколько секунд копаюсь в поисках зарядного устройства и с облегчением обнаруживаю, что оно просто запуталось где-то на самом дне пластикового ящика. Теперь я поставлю эту камеру на балконе, нацелив на подъездную дорожку.

Каким-то чудом она все еще работает. Пришлось подключить ее к розетке, так как для полной зарядки аккумулятора потребуется целая вечность, но шнур достаточно длинный, чтобы разместить камеру на столе, который я вытащила на балкон. Прежде чем лечь спать, поставлю ее на запись. У нее нет функции ночной съемки, поэтому переведу охранное освещение участка с режима включения от датчиков движения на постоянку. Свет, конечно, может отпугнуть тех, кто оставляет мусорные мешки, но автоматическое срабатывание их вроде не смутило, так что надеюсь, большой разницы не будет. Пока Марк не переключит все обратно, естественно.

Муж наконец входит в дверь только в половине девятого. Лицо у него напряженное, глаза тусклые от усталости, когда он проходит на кухню, бормоча короткие извинения, прежде чем исчезнуть наверху, чтобы переодеться. Дети уже накормлены и уложены, так что ужинать будем только мы вдвоем. Когда Марк возвращается, одетый в спортивные штаны и свитер, молча разогреваю тушеную говядину с картошкой. Напряженность сковывает языки, когда мы обмениваемся пустопорожними словами насчет еды, не затрагивая никаких других тем. Нет даже обычных вопросов «как прошел твой день». Как будто мы оба боимся первыми упомянуть про то, о чем предпочитаем молчать, так что ситуация патовая. Позже смотрим «Нетфликс», чтобы ненароком не услышать что-нибудь про Оливию в новостях. И хотя, скорее всего, нам обоим очень хочется узнать, нет ли каких-то подвижек, ни один из нас не хочет увидеть ее лицо на экране или признать тот растущий страх, который приходит с каждым днем, когда ее не находят живой.

В одиннадцать мы падаем в постель и, с пожеланиями спокойной ночи чмокнувшись в губы, отворачиваемся друг от друга. Расстояние между нами все увеличивается, и с осознанием этого тянущая боль разливается у меня внутри. Перекатываюсь на спину и обхватываю живот руками, баюкая себя, пока горячие слезы пузырятся между моими широко распахнутыми веками. Слезы уже не удерживаются в глазах, ползут по носу и по щеке, когда я поворачиваюсь к Марку и смотрю на его затылок в темноте. Тянусь, чтобы коснуться его плеча, но в самый последний момент отдергиваю руку. Есть ли какой-нибудь выход из всего этого?

Лежу без сна, уткнувшись лицом во влажную подушку и вслушиваясь в гортанный храп Марка. Постоянно возвращаясь мыслями к видеокамере на балконе.

Глава 29

Дженни

Суббота

Прихожу в себя, лежа на кухонном полу. Второй раз за неделю, с тревогой думаю я.

Быстро поднявшись на ноги, окидываю себя беглым взглядом. Я в пижаме – обшлага обеих штанин влажные, а белая ткань теперь бурая. О господи… Я опять выходила из дома. Окинув взглядом кухню, не замечаю ничего необычного; двери в задний дворик закрыты. Не помню, чтобы открывала или закрывала их. Проверяю, заперты ли они. Нет. В таком случае, скорее всего, я вышла и вошла обратно как раз через них, поскольку мы с Марком всегда проверяем замки на каждой двери перед тем, как лечь спать.

Слышу какой-то глухой стук, и, стараясь не шуметь, поспешно бросаюсь наверх – на случай, если кто-то уже не спит: не хочу, чтобы меня застали в таком виде. Должно быть, кто-то из детей просто уронил игрушку со своей кровати, поскольку, когда я оказываюсь на лестничной площадке, все опять тихо. Испускаю судорожный вздох.

Пробравшись в нашу спальню и сменив грязную пижаму на чистую – на сей раз не засунув ее машинально в бельевую корзину, – иду через лестничную площадку к выходу на балкон. Тот тоже всегда заперт, так как не хочу рисковать тем, чтобы дети вылезли туда без присмотра. Я уже слышала кое-какие реально страшные истории о детях, свалившихся с балконов, и поэтому с самого начала, едва только приобретя этот дом, мы с Марком позаботились о том, чтобы дети были хорошо осведомлены о мерах безопасности, а ключ от балкона повесили повыше, вне их досягаемости. Тянусь, чтобы снять его с медного крючка, тихо открываю дверь и подхожу к столу.

Камера прекратила запись, но, похоже, как минимум пару часов все же проработала. Нервные окончания покалывает, посылая волны крошечных электрических импульсов по моей коже, когда я нажимаю кнопку обратной перемотки. Кассета крутится целую вечность; жужжание камеры напоминает о забытых технологиях моего детства. Боюсь смотреть, записалось ли что-нибудь. Если б не моя нервозность, можно было бы просто выглянуть за входную дверь, прежде чем подниматься наверх, – если там ничего нет, я избавила бы себя от всего этого стресса. Наконец камера щелкает. Так. Вот оно. Момент истины.

Беру камеру и пристраиваю ее у себя на коленях, усевшись на садовый стульчик на балконе. Тот хлипко трясется в такт подрагиваниям моих ног. Утренний воздух прохладен и свеж, мне зябко, но кожа у меня горячая и липкая. Мышцы едва не сводит от напряжения. Нажимаю кнопку воспроизведения и жду, пока на маленьком откидном экранчике не появится шаткое, серое, зернистое изображение. На мгновение мне кажется, что там ничего нет и я зря потратила время, но потом различаю две припаркованные машины и широкую подъездную дорожку. Есть! Получилось.

Смотрю несколько минут, поглядывая на сменяющие друг друга цифры отсчета времени в правом нижнем углу, а затем перематываю пленку вперед. Маловероятно, чтобы этот человек появился раньше полуночи. Останавливаю и вновь запускаю запись еще несколько раз, уже готовая сдаться, опасаясь, что меня застукают здесь, если я просижу еще хоть немного дольше. К тому же холод давно уже просочился сквозь тонкую ткань моей шелковой пижамы, и я вся дрожу.

И тут замечаю какую-то тень на экране. Она движется. Вглядываюсь повнимательней – и сердце у меня пропускает удар.

Фигура женская, я в этом совершенно уверена, судя по телосложению и манере двигаться, и одета она во что-то очень похожее на белую пижаму.

– Не-е-ет, – шепчу я. Просто не могу в это поверить.

Это я.

Я засняла себя в момент одной из своих отключек.

Нажимаю кнопку «стоп» и откидываюсь на спинку стула – разочарование высасывает из меня всю энергию. Я так надеялась, что вот-вот раскрою преступника! Собственное дыхание клубится передо мной белыми облачками пара, когда я учащенно дышу, глядя на маленький экранчик. И тут, вздрогнув, сознаю, что все это значит. Мои провалы в памяти и то, что я делаю во время них, всегда оставались загадкой. И хоть кое о чем я все-таки имела некоторое представление, пытаясь восстановить свои действия в этом состоянии, похожем на гипнотический транс, но никогда не видела саму себя – никогда не имела доказательств из первых рук. Теперь у меня есть возможность и в самом деле стать свидетелем одного такого эпизода. Наклоняюсь вперед и вновь нажимаю на «Пуск». Мое лицо всего в нескольких дюймах от экрана, и я пристально вглядываюсь в него, прослеживая свой путь предположительно от задней двери – поскольку я только что появилась в поле зрения с этой стороны, – до подъездной дорожки. Наблюдаю, как удивительно быстро продвигаюсь по ней, а затем исчезаю из виду.

Куда, черт возьми, я направляюсь?

Ерзаю на пластиковом садовом стульчике, чтобы расслабить едва не сведенные судорогой мышцы. И жду. Часы на экране продолжают отсчет: проходит две минуты, затем три, четыре, пять… Что я могла делать все это время? Пешком примерно столько и займет, чтобы попасть в центр деревни. Но, естественно, я ведь не брожу по улицам Колтон-Кум в этой своей чертовой пижаме! Ой как некрасиво выйдет, если меня кто-нибудь увидел и потом что-нибудь скажет! Меня заставят выложить все начистоту, признаться, что я лунатичка и хожу во сне. Вся съеживаюсь от этой мысли. Я держала подобные вещи при себе с восьмилетнего возраста – только моя мать и Марк знают, что я страдаю от провалов в памяти. О, а теперь и Бретт, конечно же, если я правильно уловила смысл того ночного разговора… Но я просто сгорю со стыда, если об этом узнают абсолютно все и я стану нашим местным деревенским посмешищем.

После нескольких коротких ускоренных перемоток вперед наконец вижу, как возвращаюсь. Прошло одиннадцать минут. Замечаю, что теперь иду медленнее. А когда изображение становится немного четче, вижу, как что-то несу в руках.

Сердце начинает беспорядочно колотиться о ребра. Не могу разобрать, что именно – качество изображения слишком низкое, – но вроде я держу что-то достаточно увесистое, а сверток темнее моей светлой пижамы.

Это я сама оставляю мусорные мешки? Зачем, ради всего святого, мне так поступать с собой?

Но потом вижу, как я сворачиваю влево, и полностью теряю себя из виду. Не думаю, что я подошла к крыльцу. Хотя, пожалуй, вполне могла пройти и где-то под балконом. Перематываю запись чуть назад и смотрю более внимательно. Скорей похоже на то, что я направилась за угол дома – в сторону мусорных баков.

Выключив камеру, хватаю ее и спешу в гостевую комнату, где заталкиваю под старый туалетный столик – тот, который я собиралась отреставрировать по меньшей мере лет шесть назад, в порядке хобби, когда в моде был шебби-шик[12]. Потом влезаю в сандалии и направляюсь к задней двери.

Оказавшись снаружи, обвожу взглядом окрестности, прежде чем подойти к мусорным бакам. Сама не знаю зачем, если честно, – неужели я рассчитываю кого-то там увидеть? Наблюдающего за мной из какого-то укрытия? С некоторым трепетом поднимаю крышку мусорного бака на колесиках.

Ничего.

Смятение туманит мой разум. Если я не выбросила то, что у меня было, в мусорный бак, то где же оно?

Под упругое биение пульса бросаюсь к входной двери.

На крыльце лежит новый черный мешок для мусора.

Замираю на месте, на глаза наворачиваются слезы.

На записи с камеры больше никого не было видно – никто не приближался к дому по подъездной дорожке. Только я. Но я была совершенно уверена, что обошла его с обратной стороны. Так что, если мешок оставила не я…

Это должен быть кто-то из дома.

Чтобы не попасть на видео, такому человеку нужно было просто открыть входную дверь и положить мешок на крыльцо.

И единственный человек, который мог бы это проделать, – Марк. Так ведь?

Глава 30

Губитель репейниц

Закоулки сознания серийного убийцы

Пола Слейтера: взгляд изнутри

Согласно материалам, предоставленным полицией, и тому, что сообщалось в газетах, первой жертвой Пола Слейтера стала Харриет Дженнингс, которую он изнасиловал и убил в 1975 году. Но впоследствии, исключительно для данной книги, Пол раскрыл дополнительные подробности, и теперь признает, что стал проявлять преступное поведение гораздо раньше, еще в детстве – в 1968 году, когда Полу было одиннадцать лет, – и что на самом-то деле его первой жертве было всего десять.

Воспитанный матерью-одиночкой, Слейтер никогда не знал своего отца – хотя с детских лет привык к череде различных мужчин, приходящих и уходящих из его дома, поскольку именно так его мать и зарабатывала себе на жизнь. Пол рассказывал, что ежедневно, начиная с пяти лет, его запихивали в шкаф и угрожали избиением, если он «хотя бы пикнет», пока его мать «развлекала» своих друзей мужского пола.

Шли годы, и он постепенно пришел к пониманию, что под «развлечением» понималось то, что она вступала с ними в половую связь. По его словам, Пол хорошо помнит, как однажды провел в шкафу шесть часов подряд, выпив всего лишь стакан воды. И ему пришлось использовать тот же стакан, чтобы помочиться. Систематическое недоедание и откровенное пренебрежение со стороны взрослых привели к тому, что учеба давалась ему с трудом. Над ним издевались. Он засыпал на уроках. Он проваливался по всем предметам. Его способ справиться со всем этим состоял в том, чтобы полностью уйти в себя. И в голове у него стали зарождаться планы причинять боль другим, чтобы самому стать тем, кто контролирует ситуацию.

Его первой жертвой, по его словам, стала девочка, которая училась на класс младше. Несмотря на более юный возраст, она тоже насмехалась над ним, заставляла его чувствовать себя неполноценным, и он видел, как она кокетничала со всеми мальчиками в школе, на каждой перемене собирая их вокруг себя. Наблюдал, как она водила мальчишек на зады велосипедного сарая, где целовалась с ними. Ему пришлось терпеливо дожидаться несколько недель, пока она наконец не отправилась домой пешком совсем одна. Он знал ее маршрут, заранее подыскал тихое безлюдное место в поле неподалеку от карьера – она всегда ходила этой короткой дорогой, поэтому Пол знал, что лучшей возможности не представится. К одиннадцати годам он уже неоднократно становился свидетелем того, как его мать занималась сексом с посторонними мужчинами, но в то время секс его не интересовал. Все, чего ему хотелось, – причинить боль этой девчонке.

Он напал на нее сзади – запрыгнул ей на спину и повалил на землю лицом в грязь. Потом ударил ее по затылку, и она перестала двигаться. Он подробно рассказал о том, что при этом чувствовал, и хоть и признал при этом, что это заставило его ощутить себя сильным, но все же добавил, что в этом было и нечто большее. Ключевым результатом стало высвобождение сдерживаемого гнева, стыда и обиды.

Когда жертва замерла и замолчала, он сорвал с нее рубашку и перевернул ее на спину. Провел пальцем по гладкой коже ее живота – и, по его описанию, на него снизошло невероятное чувство спокойствия. Словно для того, чтобы закрепить его мысль о красоте и безмятежности этого деяния, на живот девчонки опустилась бабочка, и он уставился на нее, словно загипнотизированный. После чего, совершенно неосознанно, медленно занес руку и быстрым движением прихлопнул бабочку, плотно прилепив ее к голому животу.

Он сказал, что потом снова и снова переживал этот момент, оказавшийся самым умиротворяющим, какой только отложился у него в сознании – таким же тихим и безмятежным, как и та девчонка, и бабочка.

Конечно, мы знаем, что эта жертва не стала сообщать в полицию о том нападении на нее. И она больше не пострадала от рук Пола Слейтера. По крайней мере, не так, как его более поздние жертвы.

Поскольку я могу эксклюзивно открыть тот факт, что звали эту его первую жертву Клэр Вудс.

И что пятнадцать лет спустя она стала женой Пола.

Глава 31

Дженни

Подхватываю с крыльца черный мешок и, даже не заглядывая внутрь, решительно захожу за угол к мусорному баку на колесиках и швыряю его туда, со всей силы захлопнув крышку. Это может всех перебудить, но на данный момент мне абсолютно на это плевать. После собственного изображения на видео голова идет кругом. Я так отчаянно хотела заснять на камеру того мерзавца, который все это со мной вытворяет, что и не подумала, что попадусь сама. И конечно же, до сих пор мне и в голову не могло прийти, что эти жуткие посылки мог оставлять Марк. Пока я обдумываю это, жжение в животе становится все сильней.

Уже не соблюдаю тишину, когда возвращаюсь в нашу спальню и топаю в ванную комнату – гремлю чем попало, резко распахиваю стеклянную дверцу душевой кабины, хватаю один за другим флаконы с гелем, шампунем и кондиционером, затем со стуком ставлю их обратно. Шумно отдуваюсь, откашливаюсь и отплевываюсь, а закончив и выйдя обратно в спальню из ванной, с треском захлопываю за собой дверь.

Марка в постели нет, чему я только рада. По крайней мере, он не стал свидетелем моей детской истерики. Или, наверное, только что улизнул из спальни как раз из-за этого. Остаюсь там, изнывая от жалости к себе, еще минут двадцать, пока разочарование не отпускает мое тело и я не чувствую себя более-менее спокойно. Или, во всяком случае, достаточно спокойно, чтобы встретить наступающий день.

Если не приходится ехать в клинику для экстренных консультаций, субботы отведены у нас для семейных развлечений. Плавание, тематические парки, катание на велосипедах – вот наши любимые занятия.

Хотя, похоже, не сегодня.

Марк лежит на диване, скрестив руки под головой и водрузив ноги на подлокотник, и смотрит субботнюю спортивную программу. По пути к лестнице прохожу мимо детей. Оба уединились в своих комнатах – Элфи играет со своими машинками «Хот Вилс», а Элла полностью ушла в чтение какой-то книжки. Я в замешательстве – из-за глубокого чувства разобщенности мне кажется, что я балансирую на краю пропасти.

Марк не слышит моего приближения, поэтому, прежде чем заявить о себе, я ненадолго прислоняюсь к дверному косяку и наблюдаю за ним. Эта история с Оливией вернула всю мою неуверенность в себе. А вчерашние подколки школьных мамаш подлили масла в и без того полыхающий огонь. Мне казалось, что надо мной откровенно потешаются. Выставляют меня на посмешище. Я сильная, успешная женщина – я не позволю, чтобы меня заставляли чувствовать себя дурочкой! И все же когда смотрю на Марка, все больше укрепляясь в мысли, что как раз он и может быть тем, кто выставляет на крыльцо мусорные мешки с мертвыми животными, то понимаю, что именно этим он и занимается – выставляет меня полной дурой.

Но почему?