Пелевин и несвобода. Поэтика, политика, метафизика

Едва ли стоит удивляться, что в период распада Советского Союза в русской литературе проснулся интерес к апокалиптическому мышлению. Он не угасал и на рубеже тысячелетий, равно как и в первые годы нового века286. Роман Пелевина «Generation „П“», ставший классикой рубежа веков, – пример нового подхода к теме апокалипсиса. Книга пронизана эсхатологической символикой. Она передает страх и растерянность, сопровождавшие распад СССР и первые годы нового режима. Дефолт 1998 года и наступление третьего тысячелетия только усилили тревожные настроения287.

В «Generation „П“» детально проработан апокалиптический пласт, отсылающий к образу Вавилона (как в хеттской мифологии, так и в Библии). Вавилен, имя Татарского, главного героя романа, намекает на Вавилон, в книге Откровения олицетворяющий будущее царство Антихриста288. Постсоветская Москва, которую некогда величали Третьим Римом, превратилась в вавилонскую блудницу289. Она обречена на гибель, потому что отвергла все ценности, кроме материальных. На этой погрузившейся во мрак земле суетный успех отождествляют с подлинным просветлением, а деньги почитают буквально как святыню.

Первый из написанных Татарским рекламных сценариев, предназначенный для кондитерского комбината в Лефортове, построен на апокалиптических образах:

Росла и рушилась Вавилонская башня, разливался Нил, горел Рим, скакали куда-то по степи бешеные гунны – а на заднем плане вращалась стрелка огромных прозрачных часов. ‹…› Но даже земля с развалинами империй и цивилизаций погружалась в конце концов в свинцовый океан290.

Позднее в рекламе сети Gap Татарский переключается с мотивов конца мира в целом на специфически российский апокалипсис (от России остается только gap). Роман изобилует апокалиптическими деталями, включая наркодилера Григория, рассуждающего о «редкой марочке с драконом победоносцем» «из немецкой серии „Bad trip Иоанна Богослова“»291; массовое самоубийство членов секты «Врата рая» (напоминающее о массовых самоубийствах русских сектантов под влиянием апокалиптических и милленаристских настроений); и Малюту (сослуживца Вавилена) с его «мрачно-эсхатологическим позиционированием происходящего»292.

Татарским в его эзотерических экспериментах движет жажда мистического откровения – снятия покровов – апокалипсиса. Словно пародийный Иоанн Патмосский, внимающий ангелу и приобретающий пророческое знание о близящемся конце мира, Татарский вступает в контакт с духами с помощью спиритической доски, «чтоб больше всех понимать»293. Эпизод, когда он проглатывает пропитанную наркотиком вавилонскую марку, врученную ему Григорием, обыгрывает строку Иоанна Богослова: «И взял я книжку из руки Ангела, и съел ее; и она в устах моих была сладка, как мед; когда же съел ее, то горько стало во чреве моем» (Откр. 10: 10). Как и общение с духом Че Гевары, съеденная вавилонская марка позволяет Татарскому выйти за пределы человеческого восприятия и постичь дьявольский механизм медиа – но не чтобы бросить ему вызов, а чтобы стать его частью. Полученное мистическое знание Татарский собирается применять не для того, чтобы, как увещевает ангел Иоанна в книге Откровения, «пророчествовать о народах и племенах, и языках и царях многих» (Откр. 10: 11), а ради продвижения по карьерной лестнице.

Пелевин изобретательно переосмысляет видения Иоанна Богослова, помещая их в контекст нынешней одержимости потреблением. Медиа – современный аналог Тофета (места жертвенного сожжения) или Геенны из книги Откровения – огненного озера, где навеки обречены пребывать грешники:

Еще эти ямы называли геенной – по имени одной древней долины, где впервые открыли этот бизнес. Я мог бы добавить, что Библия называет это «мерзостью аммонитской». ‹…› Можешь считать, что тофет – это обычный телевизор. ‹…› Техническое пространство, в котором сгорает ваш мир294.

Люди ошибочно считают себя потребителями, но на самом деле это их поглощает все сильнее разгорающееся пламя жажды денег.

В «Generation „П“» апокалипсис – состояние, когда мамона поработила все человечество. В эклектичной мифологии Пелевина упоминаемый в Библии Ваал (он же злой бог Энкиду) правит Геенной (Тофетом). Когда Энкиду нанижет на свою золотую нить всех людей – по подобию социального/экономического/биоморфного организма орануса, – настанет конец света:

В мифе об Энкиду заметны и эсхатологические мотивы – как только Энкиду соберет на свою нить всех живущих на земле, жизнь прекратится, потому что они снова станут бусинами на ожерелье великой богини. Это событие, которое должно произойти в будущем, отождествляется с концом света295.

К этому концу ведут сам Татарский и представители погруженного во мрак поколения «Пепси» (оно же поколение «Пиздец») в целом. Пятиногий пес Пиздец – пелевинская версия эсхатологического Зверя из книги Откровения, истребляющего все живое. Зверь спит где-то среди снегов, и, пока он спит, жизнь продолжается. Проснувшись, он нападет. Татарский и его коллеги из медиа уверяют, что их тайное общество намерено защищать Иштар и мир от апокалипсиса, который принесет Пиздец, но позднее выясняется, что Татарский и его собратья по ремеслу и есть Зверь, уничтожающий все на своем пути. Сам Татарский ощущает, что все его поколение перешло в наступление.

Роман «Generation „П“» насыщен шутливыми, но настойчивыми демоническими мотивами, усиливающими эсхатологическую тему. В книге Откровения сатану освобождают и отпускают в мир, чтобы испытывать и прельщать людей. После знакомства с Татарским копирайтер Морковин вводит его в рекламный бизнес словами: «А ну-ка пойдем отсюда к черту»296. Позднее в романе эта метафора реализуется. Когда Татарский выполняет первый заказ в качестве копирайтера, ему на пейджер приходит сообщение: «Welcome to route 666» [англ. «Добро пожаловать на шоссе 666»] – число зверя и номер печально известного (пусть и вымышленного) шоссе в штате Юта297. «Серая страшноватость», сгустившаяся после распада Советского Союза, напоминает серый сумрак преисподней. Демонические ассоциации вызывает не только имя, но и фамилия главного героя, созвучная «Тартару» (аду).

Мелким бесом изображен не только Вавилен Татарский, но и его предшественник в медийном бизнесе, Легион Азадовский. Его имя вызывает в памяти фразу «легион имя мне» (Мк. 5: 9) и евангельский эпизод, известный как «исцеление гадаринского бесноватого», где Иисус в земле Гадаринской изгоняет бесов из одержимого. Азадовский сообщает об этом без лишних церемоний:

Ты не Владимир, а Вавилен… ‹…› У меня папаша тоже мудак был. Он меня знаешь как назвал? Легионом. ‹…› Сначала я тоже горевал. Зато потом выяснил, что про меня в Библии написано, и успокоился298.

Махинации Азадовского с недвижимостью в Москве напоминают приключения Воланда и его свиты в «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова299.

Медийная карьера Татарского, или – на мифологическом уровне – его восхождение на зиккурат Иштар, достигает перевернутой кульминации, когда он спускается в яму глубиной сто метров под Останкинской башней (ад), где совершается его помазание как земного мужа Иштар и живого бога. Посвящение Татарского в тайный культ Иштар в «час ноль» в Золотой комнате знаменует наступление нового царства вне времени и истории, где «времени уже не будет» (Откр. 10: 6). В романе постапокалиптическое безвременье переосмыслено как уничтожение времени и пространства силами мировой торговли и рекламы. «Время сдается, пространство сдается» – еще один каламбур, обыгрывающий омонимию слова «сдается» (внаем и в плен). Разрушение пространства и времени – коммерческое предприятие.

Пародийный трактат Че Гевары завершается утверждением:

…Конец света… к которому неизбежно ведет вауеризация сознания, будет абсолютно безопасен во всех смыслах – ибо исчезает тот, кому опасность могла бы угрожать. Конец света будет просто телепередачей300.

В романе Апокалипсис превращается в комичный «Акапулькопсис» – от названия Акапулько, популярного курортного города в Мексике301. Борьба против истории и человечества подошла к концу – весело, безболезненно, окончательно. Буддист Гиреев, приятель Татарского, высказывает предположение, что Судный день уже наступил. Если проводить аналогию между божественным судом и расследованием уголовных преступлений, сейчас человечество в стадии следственного эксперимента, реконструкции совершенного им преступления. В отличие от традиционных апокалиптических нарративов, «Generation „П“» не сулит ни надежды, ни искупления.

Судный день для нечисти

«Священная книга оборотня» и Empire V продолжают апокалиптические темы, заданные «Generation „П“», воспроизводя, в частности, образы Москвы как падшего города и пса по кличке Пиздец, пелевинской версии эсхатологического Зверя. Оба романа, написанные в 2000-е годы, углубляют неортодоксальную трактовку эсхатологической темы Страшного суда. Перед нами уже не заурядные постсоветские люди, такие как Вавилен Татарский и ему подобные, беспринципное, алчущее власти и денег поколение «П», которому вынесен приговор. В романах, написанных Пелевиным в первое десятилетие нового века, преобладают сверхъестественные персонажи (оборотни – лисы и волки, вампиры), вокруг которых и строятся вопросы Страшного суда, наказания и искупления. Если усматривать здесь метафору человеческих грехов в гиперболизированной форме, новые персонажи позволяют Пелевину заострить эсхатологический нарратив о зле, наказании, а в исключительных случаях – искуплении.

Как узнаёт от одной из своих сестер-лис лиса-оборотень А Хули, в постсоветской Москве появится Зверь:

Пророчество гласит, что сверхоборотень появится в городе, где разрушат Храм, а потом восстановят его в прежнем виде. Много веков все считали, что речь идет об Иерусалиме, а пришествие сверхоборотня – предсказание, относящееся к самому концу времен, нечто вроде Апокалипсиса. ‹…› Между тем, в пророчестве нет никаких указаний на Иерусалим. А в Москве не так давно восстановили… храм Христа Спасателя…302

В роли Зверя-Пиздеца в романе выступает любовник А Хули, генерал ФСБ и волк-оборотень Саша Серый, воющий на иссякшие нефтяные скважины страны, чтобы извлечь из них остатки природных богатств. Отсылки к библейскому Апокалипсису соседствуют с отличными от иудеохристианских традициями – Саша зачарован скандинавскими мифами о конце света (Рагнарёк, Фенрир, Гарм и т. д.), причем его интерес к северным преданиям сочетается с ницшеанской мифологемой «гибели богов»303. Генерал-вервольф стремится к танатологической сверхвласти:

Парадоксальность сцены «вызывания нефти» не только в том, что разжалобить пеструю корову (вернее, череп, который от нее остался) должен именно один из тех, из-за кого страдает Хаврошечка (да и сама корова-Россия), но и в том, что в качестве шамана, «приводящего» в этот мир нефть, выступает сам дух смерти – будущий Пес Пиздец304.

Эксплуатируя людей, ФСБ действует заодно с олигархами; они эсхатологическая «саранча, за которой не видно белого света»305. Даже мертвые не свободны от эксплуатации, так как их метафорически перерабатывают в инфернальную черную жидкость – нефть. Позднее вервольф Саша превращается в пса Пиздеца, который «наступает всему» – неся с собой полное и безвозвратное уничтожение каждому существу на своем пути306.

А Хули, наоборот, движется к Судному дню и возможному спасению. Так как лисы-оборотни гипнотизируют людей хвостом ради личной выгоды и создания фиктивной материальной реальности, за это их ожидает кара. Поэтому на А Хули накатывает невыносимое чувство стыда и вины, и ей являются такие видения, что она не хочет больше жить. Однако для лисы-оборотня, готовой преодолеть эгоизм и отвергнуть порочный телесный мир, за судом и карой может последовать искупление. «Священная книга оборотня», рассказанная от лица А Хули, как и книга Откровения, предполагает снятие покровов, но парадоксальным и проблематичным образом она адресована оборотням. Согласно этому мифу, сверхоборотень искупит грехи оборотней-лис, дав им книгу, объясняющую, как войти в мистический «Радужный Поток»307. Так как мир, созданный взмахами лисьего хвоста, полон жадности и эгоизма, оборотень должен понять, что такое любовь, и направить это чувство на собственный хвост. И на последней странице романа А Хули действительно вырывается из порочного иллюзорного мира, который сама же создает, и уходит в Радужный Поток. Так ей удается «освободиться от ледяного мрака, в котором скрежещут зубами олигархи и прокуроры, либералы и консерваторы, пидарасы и натуралы, интернет-колумнисты, оборотни в погонах и портфельные инвесторы»308. Тогда «этот мир исчезнет», а она «наконец узнает, кто она на самом деле»309.

В Empire V, как и в «Generation „П“» или «Священной книге оборотня», Москва предстает как вавилонская блудница, порочное и дьявольское место, где люди порабощены мировой диктатурой вампиров, а вампиры питаются человеческой энергией, направленной на достижение материального благополучия. Пелевин «изображает Москву XXI века как место, где разворачиваются события апокалиптического эндшпиля и где борются за власть разные группы заговорщиков»310.

Важный элемент апокалиптического сюжета – свободный личный выбор между силами добра и зла311. В Empire V люди в подавляющем большинстве случаев выбирают второе – как объясняется, руководствуясь простейшим расчетом и практическими соображениями. Традиционные этические (библейские) категории уже ничего не значат, а Бог «умер» (как у Ницше – и в человеческом сознании). Люди, некогда верившие, что, пусть даже зло восторжествует в этом мире, добро будет вознаграждено после смерти, больше не ждут награды на небесах. Так как на земле совершенно очевидно побеждает зло, дихотомия земли и неба утратила смысл. Поэтому любой здравомыслящий человек, ищущий «хорошей жизни», естественным образом встает на сторону зла.

Вопрос о свободе воли или ее отсутствии, равно как и о том, выбирает человек между добром и злом свободно или по принуждению, выдвигается в апокалиптическом повествовании Пелевина на первый план. Профессор теологии, с которым Рома Шторкин обсуждает правление вампиров, уверен, что человек в конечном счете сам решает, на чьей он стороне: каждая «комната» (человек) может пригласить в себя Бога, а может – вампиров. «Конечно, по природе любая комната хочет божественного. Но из-за гламура и дискурса большинство комнат решило, что весь секрет в дизайне интерьера»312. Тем не менее, поскольку вампиры разводят людей как скот/машин для производства баблоса, кажется, что человек изначально лишен свободы воли. Кроме того, как ясно из слов профессора, гламур и дискурс в значительной мере способствуют потере ориентиров.

Вне зависимости от того, выбрало ли падшее человечество зло по своей воле или ему этот выбор навязали, в Empire V оно обречено на уничтожение:

У Бога их [дворцов] много. Когда все комнаты одного из них заселяют мыши, Бог его уничтожает. Точнее, перестает создавать, но это одно и то же. Говорят, это выглядит как свет невероятной силы, который сжигает весь мир. ‹…› У нашего дворца сейчас не лучшие дни. Мыши живут почти во всех комнатах313.

Хотя Рома разговаривает с наигранной беспечностью, его гнетет дурное предчувствие. Оно находит отражение в его стихотворении «Стас Архонтофф», где он предрекает смерть «Начальнегу Мира» – подобному сатане «князю мира», чья временная власть и окончательное поражение изображены в книге Откровения314.

Как и «Священная книга оборотня», Empire V завершается мыслью о Судном дне для нечисти, но, в отличие от А Хули, Рому Шторкина не ждет искупление. К концу романа он становится самым могущественном вампиром в России, а кроме того, получает статус ближайшего друга Иштар. Но в финале романа, когда герой совершает недоступный человеку полет над Москвой, у него появляется предчувствие кары и гибели. Он решает взобраться как можно выше (и наслаждаться высоким статусом в мире вампиров), пока не настал день Страшного суда.

Второе пришествие и конец истории

«Generation „П“», «Священная книга оборотня» и Empire V изобилуют апокалиптическими образами, вызывающими в памяти библейский и русский эсхатологические нарративы. По поводу Empire V Кит Ливерс замечает:

Даже анонимная (вампирская) диктатура установлена лишь на время – до финального разоблачения. ‹…› Ослепляющий свет обещанного (но еще не свершившегося) возмездия напоминает о «божественном гневе» – своего рода частичном апокалипсисе, какой в «Мастере и Маргарите» настигает Москву/Ершалаим315.

Если в романах 1990-х и 2000-х годов Пелевин изображает мир, зависший на краю пропасти, и надвигающуюся, но еще не свершившуюся кару, то в произведениях, написанных всего десятью годами позже, таких как «Ананасная вода для прекрасной дамы» и S. N. U. F. F., он переходит к постапокалиптическому времени. В постапокалиптической сфере «Операции „Burning Bush“» одна иллюзия/ложь сталкивается с другой иллюзией/ложью. Повесть «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» тоже постапокалиптична: апокалиптическая кульминация – решающая битва за души людей – уже имела место в прошлом.

Как и в других текстах Пелевина, медиа в «Ананасной воде» размывают экзистенциальные и этические различия между войной и миром, добром и злом и так далее. На обложке книги значится: «„Война и мир“ в эпоху, когда нет ни войны, ни мира». Сборник иллюстрирует всепоглощающий медийный обман современного мира, когда публика уже не знает наверняка, какие акты насилия в реальности происходят и происходят ли они вообще. Но смысл фразы, предпосланной сборнику, не ограничивается вездесущим социальным и технологическим медийным обманом. Она, что еще важнее, указывает на моральную путаницу и искажение этических координат (агрессия = ненападение, добро = зло, Бог = сатана). Человечество лишилось опоры в виде традиционных норм и ценностей и теперь тонет в насилии. В художественном мире «Ананасной воды» спецслужбы с помощью продвинутых технологий извращают идею веры316. Поэтому на обложке книги, изображающей фрагмент фрески Микеланджело «Сотворение Адама», которая украшает потолок Сикстинской капеллы, Бог одет в форму КГБ.

Повесть «Операция „Burning Bush“», где Семен Левитан выступает в роли Бога для президента Буша, – мрачная пародия на второе пришествие, предсказанное в Библии317. Очевидно, что Пелевин обыгрывает одинаковое звучание фамилии американского президента и второго компонента словосочетания burning bush («неопалимая купина») – горящего куста, описанного в Исходе, где Бог повелевает Моисею вывести свой народ из Египта, и одновременно отсылающего к огненному фонтану из «Священной книги оборотня». Переосмысляя библейское второе пришествие в духе черного юмора, Пелевин изображает генерала ФСБ Шмыгу создателем фальшивого deus ex machina, позволяющего контролировать погрузившийся во мрак мир318. Шмыга (от глагола «шмыгать») – мелкий демонический кукловод, принуждающий Левитана выполнять роль Бога для Джорджа Буша. Духовный опыт как Буша, так и Левитана оказывается скомпрометирован. Американский президент, обманутый техническими трюками ФСБ, принимает за Бога обычного еврея из Одессы. Левитану же «божественные видения» являются под действием наркотиков, когда он сидит взаперти в депривационной камере, где его сознание и воля «оглушены и угнаны, как угоняют машину или самолет»319. Левитану навязана задача так же обокрасть Буша.

Мир «Операции „Burning Bush“» полон обмана – традиционного занятия дьявола. Подражание Левитана голосу Юрия Левитана, известному по сводкам с фронтов Второй мировой войны, – лишь одна из бесчисленных мистификаций, заставляющих мир трещать по швам. Попытка выдать себя за Бога – явное, пусть и курьезное, кощунство. Но ложь и перевоплощения этим не ограничиваются. За одним обманом следует другой. Левитан меняет роли и работодателей/тюремщиков – сначала «Бог», потом «дьявол», сначала ФСБ, потом МИ-5, ЦРУ, «Моссад» и так далее. Пока российские спецслужбы пытаются контролировать Буша, выясняется, что американцы, в свою очередь, беспрерывно охотятся на советских (и постсоветских) лидеров с 1930-х годов. В тайной комнате Кремля Сталин общается с «демоническими» силами, олицетворяемыми ФБР, а тогдашний глава НКВД Лаврентий Берия тем временем пытается извлечь выгоду из этих инфернальных контактов и засылает собственного «князя тьмы». Десятилетия спустя, обнаружив подлинную природу кремлевского «сатаны», русские обучают собственного Люцифера (Левитана), чтобы противостоять политической игре американцев.

В отличие от классических апокалиптических нарративов, построенных на четких этических оппозициях добра и зла, Христа и Антихриста, Вавилона и Нового Иерусалима, в «Ананасной воде» безраздельно правят ложь и смута320. В игре, которую страны ведут во время холодной войны, русские пытаются одурачить американцев, а американцы – русских. Официальные гаранты существующего порядка вещей (американский президент и советские генсеки) оказываются марионетками в руках спецслужб и прочих темных сил. Спецслужбы борются за мировое господство, но выясняется, что этих кукловодов, в свою очередь, контролируют другие, стоящие ступенью выше. То, что сначала кажется махинациями отдельных спецслужб, оборачивается лишь звеном в огромной цепи интриг321.

Апокалипсис (откровение) постоянно переносится, а вместо него возникают сложные хитросплетения накладывающихся друг на друга обманов. Во множащихся петлях лжи со временем уже не разобрать, где она начинается, а где кончается. Но дело не только в этом: в отличие от привычных апокалиптических нарративов, в «Ананасной воде» идет битва не между добром и злом, а между конкурирующими формами зла. Какая бы темная сила ни возобладала в тот или иной момент, ей суждена лишь мимолетная и незначительная победа.

В кульминационном эпизоде «Операции „Burning Bush“», когда Левитана переобучают на Люцифера, возникают явно библейские выражения, взятые непосредственно из книги Откровения:

[Мое сердце] не могло биться рядом с Сердцем Сердец. Оно не готово было гореть – о нет, оно просто хотело как можно больше райской халвы на халяву. Оно желало, чтобы его любили и ласкали в его мерзости и бесстыдстве… ‹…› И когда я это постиг, я собрал остатки своей свободной воли и послал высокому оку страшную хулу322.

Погрузившись в сатанизм, Левитан становится соучастником мерзостей вавилонской блудницы:

И жена облечена была в порфиру и багряницу, украшена золотом, драгоценными камнями и жемчугом, и держала золотую чашу в руке своей, наполненную мерзостями и нечистотою блудодейства ее; и на челе ее написано имя: тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным (Откр. 17: 4–5).

В книге Откровения сказано, что прощения не получит «ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи» (Откр. 21: 27). Сказано также, что «хулили люди Бога за язвы от града» (Откр. 16: 21), а у Зверя на головах начертаны «имена богохульные» (Откр. 13: 1).

Пелевин, как всегда, делает акцент на фундаментальной проблеме несвободы. В роли Люцифера Левитан ощущает, что теряет способность действовать самостоятельно и превращается в набор арифмометров и кассовых аппаратов, высчитывающих прибыль и убытки. За этими приборами легко угадывается инфернальный «оператор». Левитан чувствует: «…Эти арифмометры стоят в моей душе не просто так. У них был хозяин, и хоть он временно находился в отъезде, одна мысль о его возвращении наполняла меня липким страхом»323. Кроме того, выбирает ли Левитан союз с Богом или сатаной, зависит от природы галлюциногенов, которые он получает принудительно, и литературы, которую ему читают, пока он находится под воздействием наркотиков. Одурманенный и погруженный в позе распятия в цистерну с черной соленой водой внутри депривационной камеры, Левитан «полностью лишен обычного иммунитета к чужой речи»324. Может показаться, что он предает Бога по собственной воле, но это не совсем так. Главный герой сознает и свои грехи, и унижения, которым его подвергают. Вот почему в финале повести Левитан просит Бога простить его – как сам прощает Бога.

В «Зенитных кодексах Аль-Эфесби», как и в «Операции „Burning Bush“», перед нами разворачивается еще одна пародийная версия второго пришествия, где на место Христа заступает неоднозначный персонаж – не то мученик, не то грешник, но прежде всего игрушка в руках развращенной мирской власти. Главный герой повести Савелий Скотенков въезжает в Кандагар на осле (как Иисус в Иерусалим). Он служит в Афганистане, где его выдают соотечественники и хватает ФБР. В тюрьме Скотенкова пытают: он недели проводит в одной и той же позе с распластанными и прикованными к стене руками и ногами, воспроизводя позу Христа на кресте и Семена Левитана в депривационной камере. В этот момент он полностью во власти своих мучителей. Как Левитан, выбирающий Бога или дьявола в зависимости от того, какие наркотики ему вкалывают и какие тексты читают, Скотенков под действием инъекций, которые ему делают перед допросом, чувствует себя «то скованным Прометеем, то приколотым к обоям насекомым»325. Этот пародийный Иисус/Прометей/насекомое беспомощно ожидает конца.

Как подобает персонажу апокалиптического повествования, Скотенков размышляет, что означает конец света для его эпохи – после крушения социалистической утопии. Повесть «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» делится на части с красноречивыми названиями: Freedom Liberator и «Советский реквием» противопоставляют рухнувший советский мир и настоящее326. Во второй части идеальное земное царство предстает не как исторический Советский Союз (запятнанный террором), а как утопическая мечта о техническом, социальном и этическом прогрессе, которую лелеяли советские шестидесятники. Теперь, когда эта мечта не сбылась, наступают последние дни человечества.

Но это вовсе не те последние дни, что описаны в Библии, где происходит решающая битва добра со злом, и первое торжествует. «Зенитные кодексы Аль-Эфесби» рисуют апокалипсис энтропии. «Конец истории» (по Фукуяме, мировая победа либеральной демократии, после которой прекратятся политические изменения) побуждает людей изо всех сил стараться ради получения желанных материальных благ, отбросив нематериалистические ценности, как светские, так и религиозные. Они более или менее комфортно обустроились в здесь-и-сейчас, поэтому у них нет ни желания, ни сил, чтобы бороться за другую жизнь или хотя бы вообразить ее.

Важно отметить своеобразную трактовку кульминации апокалипсиса в повести: решающая битва между добром и злом в ней относится не к настоящему, а к прошлому. Книга Откровения предрекает последние времена, переломный момент, когда каждому человеку придется сделать выбор между силами света и силами тьмы. Савелий Скотенков, наоборот, живет в постапокалиптической реальности: он «родился уже после того, как последняя битва за душу человечества была проиграна»327. Второе пришествие здесь не только пародийно, но еще и запоздало. Что сделает или чего не сделает пелевинский псевдо-Иисус, уже не имеет значения.

Финал «Зенитных кодексов Аль-Эфесби» отсылает читателя назад во времени, во тьму нового каменного века как конечной точки истории:

Мои предки были волосатыми низколобыми трупоедами, которые продалбливали черепа и кости гниющей по берегам рек падали, чтобы высосать разлагающийся мозг. Они делали это миллионы лет… без малейшего понимания, почему и зачем с ними происходит такое – просто по велению инстинкта. ‹…›

Потом… [с]тадо обезьян стало человечеством и начало свое головокружительное восхождение по лестнице языка. И вот я стою на гребне истории и вижу, что пройдена ее высшая точка. ‹…›

Мои потомки – не мои лично, а моего биологического вида, – будут волосатыми низколобыми трейдерами, которые с одинаковых клавишных досок сотнями лет будут продалбливать кредитно-дефолтные свопы по берегам мелеющих экономических рек. Они будут делать это без малейшего понимания, почему и зачем это с ними происходит – просто по велению инстинкта, примерно как пауки едят мух. ‹…› С этого, собственно, началась история – этим она и кончится.

Нас ждет новый темный век, в котором не будет даже двусмысленного христианского Бога – а только скрытые в черных водах транснациональные ковчеги… Они доведут человека до такого градуса мерзости, что божественное сострадание к нему станет технически невозможным – и земле придется вновь гореть в огне, который будет куда ярче и страшнее всего виденного прежде328.

Безнадежный финал повести предрекает второй апокалипсис и окончательное вырождение истории, когда человечество вернется к состоянию первобытных дикарей329. Слова «нас ждет новый темный век» перекликаются с фразой из романа «Generation „П“»: «…Темный век уже наступил»330. Однако если фамилия Татарского отсылает не только к преисподней, но и к татаро-монгольскому игу, изображенная здесь историческая деградация выглядит куда более радикально. Если в «Generation „П“» Homo zapiens погружается в новое Средневековье в духе татаро-монгольского ига или размышлений Бердяева («Новое Средневековье», 1924), то в «Зенитных кодексах Аль-Эфесби» люди отброшены на миллионы лет назад. Люди некогда имели обличье обезьян, поднялись по лестнице языка – и кончат опять же обезьянами, пусть и одаренными высокими технологиями331. Постапокалиптические недочеловеки уже лишены способностей к познанию и ведут звериный образ жизни, руководствуясь инстинктом. Весь технический прогресс оказался напрасным – или послужил лишь для того, чтобы круг истории замкнулся.

Апокалиптическая эпоха – еще и эпоха постхристианская, и из человеческой жизни ушло нравственное содержание. Похожие на неандертальцев потомки Скотенкова больше не верят в Бога – только в торговлю332. Но даже торговля теперь ведется не из рациональных соображений. Новые неандертальцы стучат по клавиатуре и продалбливают свопы так же инстинктивно, как пауки, поедающие мух. Выражаясь опять же явно библейским языком, люди доходят до такой мерзости, что Бог уже не может им сострадать. Мы в очередной раз наблюдаем характерное для Пелевина смешение метафизических понятий с техническими: «…Божественное сострадание к нему станет технически невозможным». Безусловно, коль скоро люди превратились в автоматы, милосердие к ним Бога технически невозможно. Божественное сострадание не распространяется и на «низколобых трупоедов». На земле не останется ни одного разумного существа, не то что праведного. И мир снова будет разрушен сходящим с небес огнем апокалиптического суда, который не минует никого.

Если и есть какой-то выход, он заключается в том, чтобы покинуть тонущий во мраке мир по своей собственной воле, как это делает А Хули, прыгающая на велосипеде в воздух в Битцевском парке. Левитан, в свою очередь, тоже надеется «вступить в Радужный Поток» и «остановить возникновение феноменов», тогда как Скотенкову в такой возможности отказано: его подвергают лоботомии (как у Замятина) и возвращают (как у Оруэлла) в покорный коллектив333. Но что если человек просто не хочет жить – с самого начала и даже до начала самой жизни? Тогда, как Маша из «Отеля хороших воплощений» – рассказа, завершающего сборник, – он волен выбрать не воплощаться вовсе.

«Отель хороших воплощений» – рассказ о прерванном воплощении. Душа Маши, получающая возможность родиться в мир, и не кем-нибудь, а дочкой русского олигарха (и красивой проститутки), отвергает этот шанс, потому что не хочет «ходить с птичьим говном в голове» и «радовать светлые умы, вгрызающиеся в наномир и друг в друга»334. Ее не привлекают жестокость и глупость земного существования. Поэтому она предпочитает остаться чисто духовной потенцией – так и не попробовав ананасный сок и радуясь «тому, что было и будет всегда»335.

Как и в других произведениях, в «Ананасной воде» Пелевин предлагает собственную версию, расходящуюся с предшествующей традицией апокалиптической мысли. В этом сборнике писатель, помимо Библии, отталкивается от русских эсхатологических нарративов XIX и ХX веков. К собственным мотивам Пелевин добавляет многочисленные аллюзии к софиологии Владимира Соловьева, циклу Александра Блока «Стихи о Прекрасной Даме» (1904) и «Розе Мира» (1958) Даниила Андреева336. Название сборника отсылает к Софии Соловьева и Прекрасной Даме Блока, а также к стихотворению Владимира Маяковского «Вам!» (1915): «Вам ли, любящим баб да блюда, / жизнь отдавать в угоду?! / Я лучше в баре блядям буду / подавать ананасную воду!»337. Таким образом, название пелевинского сборника перекликается с написанной в годы Первой мировой войны инвективой Маяковского, обличающей филистеров, которые наслаждаются материальными благами, но равнодушны к судьбе тысяч солдат, гибнущих в окопах. В восприятии Пелевина кровавый период 1914–1918 годов схож с современностью. Обе эпохи захлебываются в насилии, только в наши дни кровопролитие совершается с помощью высоких технологий, а его картина затуманивается медиа.

В сборнике «Ананасная вода» традиционная эсхатология предстает в новом свете и выглядит иначе в контексте размышлений самого Пелевина. «Отель хороших воплощений» обыгрывает софиологию и эсхатологию Соловьева и Блока, а также буддизм и гностицизм с их отвращением к плоти и темному материальному миру. И Соловьев, и Блок постепенно перешли от веры в Софию (Божественную Мудрость) и искру Божию в человеке к апокалиптическим пророчествам и философским или поэтическим образам вавилонской блудницы338. Словно бы мимоходом очерчивая эволюцию Соловьева и Блока от теистического мышления к эсхатологическому, Пелевин объединяет в названии сборника «Ананасная вода для прекрасной дамы» «Прекрасную Даму» и «блядь», причем последняя отсылает не только к процитированному стихотворению Маяковского, но и к поэзии Блока, в более поздних апокалиптических стихах которого Прекрасная Дама претерпевает зловещую метаморфозу, приобретая черты блудницы. Ангел новой жизни называет Машу «прекрасной дамой», но она так никогда и не попробует ананасной воды, что символизирует отказ от земных наслаждений. Заставляя героиню отвергнуть зачатие (и остаться нерожденной), Пелевин вносит ироническую поправку в софиологию Соловьева и Блока. Несмотря на колебания Блока между Вечной Женственностью как духовным началом и живой женщиной, Пелевин последовательно настаивает, что София, душа мира, не рождается во плоти339. Нерождение Маши – лаконичный вердикт нынешнему положению вещей. А именно – этот мир совершенно бездушен340.

Мы мерзость пред Господом

Постапокалиптический мир S. N. U. F. F. пережил несколько масштабных конфликтов и ядерных войн. «Мир древности» исчез в пламени ядерных взрывов. Крупнейшие страны, такие как Китай, Россия и США, распались на воющие княжества. Криминальные и квазикриминальные государства, например, торгующий наркотиками Ацтлан, посеяли рознь в мировом сообществе. Из-за экологической катастрофы уцелевшие технически развитые страны подвесили над поверхностью Земли «офшары» (города на искусственных спутниках), куда перебралась элита человечества.

Книга Откровения предрекает временное правление Антихриста, а в Бизантиуме и Оркланде почитают божество, прямо отождествляемое с этой фигурой. Когда Антихрист-Маниту впервые появляется в криминальном Ацтлане, он принимает человеческий облик, чтобы дать людям новый закон. Имя Маниту созвучно английским словам money («деньги») и monitor («монитор»), поэтому в целом оно символизирует несвятую троицу правящих миром сил – попранной религии, денег и технологий:

В древние времена… люди верили, что экран информационного терминала светится из-за сошествия особого духа. Духа звали «Manitou». Поэтому экран называли «monitor», «осененный Маниту». А деньги по-церковноанглийски – «money», так было изначально. ‹…› Маниту Антихрист сказал – те, кто приходил до меня, возвещали: отдай Богу Богово и кесарю кесарево. Но я говорю вам: все есть Маниту – и Бог, и кесарь, и то, что принадлежит им или вам. А раз Маниту во всем, то пусть три самых важных вещи носят его имя. Земной образ Великого Духа, панель личной информации и универсальная мера ценности…341

Подобно Антихристу в книге Откровения, Маниту искажает образ и учение Христа. Если Иисус разграничивает власть светскую и духовную, указывая, в каких обстоятельствах приемлемо подчиняться земным властям, Маниту-Антихрист перечеркивает базовое противопоставление земного и небесного, сформулированное Иисусом. Слова Христа: «…Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мк. 12: 17) – извращены: «…Все есть Маниту – и Бог, и кесарь, и то, что принадлежит им». Как и в «Generation „П“», метафизический пласт в романе S. N. U. F. F. соотносится с социальным. Несвятая троица – земное обличие Маниту, компьютеры и деньги – дополняют тот факт, что деньги, а вместе с ними технологии и медиа, действительно почитаются в этом мире как божество.

Появлению Маниту-Антихриста, как и в книге Откровения, предшествует расшатывание принятых этических норм и тотальная мировая война: «Добро и зло стали меняться местами от щелчка пальцев и дуновения ветра. И великую войну на уничтожение уже нельзя было остановить…»342. Проповеди Маниту извращают Библию и утверждают стирание моральных норм: «Маниту живет во всем без исключения, и в высоком, и в низком. А деление на добро и зло, на низкое и высокое – и есть первородный грех»343. Человечество получает патент на любую подлость.

Маниту-Антихрист – злобный демиург, жаждущий человеческой крови; этот метафизический образ проходит через все творчество Пелевина и отчасти навеян гностическими представлениями о злом божестве, чье творение в корне порочно. У каждой текстовой вселенной Пелевина есть жестокий оператор, будь то оранус / Энкиду / Ваал / жирная надмирная тушка в «Generation „П“», правители-вампиры в Empire V или управляющий пользователь / модератор / Минотавр в «Шлеме ужаса»:

Знаешь, кого он мне напоминает? Злобного колдунишку, которому захотелось помучить котенка. Он забирается в подвал потемнее, лепит котенка из глины, оживляет, а потом – трах! – головой об угол. И так каждый выходной, штук по сто. А чтобы из подвала не доносилось мяуканье, колдунишка научил котят стоически мыслить – прах есмь и возвращаюсь в прах. И заставил себе молиться те несколько секунд, на которые они возникают344.

В романе «Т», изданном за несколько лет до S. N. U. F. F., Пелевин пишет: люди – «просто гладиаторы в цирке», а «управляют цирком жестокие и капризные боги». Хуже того – люди, как кролики, живут, чтобы боги «могли кормиться». И еще: «Бог не читает книгу жизни… Он ее сжигает… А потом съедает пепел»345. Бизантиум же истребляет орков в качестве человеческих (или недочеловеческих) жертвоприношений кровожадному Маниту.

Названия частей мира, разделенного, как у Уэллса, на верхнюю и нижнюю сферы, в S. N. U. F. F. построены на сложной языковой игре, намекающей на упадок и деградацию, равно как и на эсхатологический подтекст. В названии «Уркаина», она же «Оркланд», угадываются одновременно «Украина», «урка» (уголовник на воровском жаргоне) и «орки» (безобразный вид человекоподобных воинов из саги Толкина «Властелин колец» [The Lord of the Rings, 1954]). Еще одно название нижнего мира, «Уркаганат», отсылает к «каганату», государственному формированию, существовавшему в IX веке у восточных славян, а «каган» (тот, кто стоит во главе каганата) – тюркское обозначение правителя. В романе Уркаганат – обедневший осколок бывших России и Украины.

Название «Уркаганат» отражает движение оркской истории вспять: страна словно вернулась в раннее Средневековье, в эпоху феодальной раздробленности (еще до Киевской Руси). Вместе с тем оно указывает на шаг назад в плане цивилизации: власть перешла в руки преступников. Тема исторической деградации заявлена еще в «Ананасной воде»: «Мы позволили обогатиться небольшой группе негодяев, которых интересовало только воровство, и дали им ярлык на княжение, чтобы они опустили эти территории в разруху и держали их под контролем»346. Название оркской столицы, Слава, намекает на этническое происхождение орков и их склонность к патетическому прославлению самих себя (как в советские времена, только по менее убедительным причинам). К тому же город Слава – явная пародийная отсылка к Царству Славы, ожидающему всех верных после второго пришествия Христа, окончательной победы над Антихристом и Страшного суда.

Бизантиум, он же Биг Биз, – еще один Рим, обернувшийся апокалиптической вавилонской блудницей. Это название отсылает к историческому второму Риму, Византии, а еще к слову «бизнес». Подобно Византийской империи на закате ее существования, Бизантиум населяет ищущая удовольствий, скучающая, испорченная элита, над которой нависла гибель. Как и историческая Византия, это теократия, но местная религия – не православие греческого образца, а культ Маниту-Антихриста и «мувизм» (почитание медиа)347. Отчетливо проступают и отголоски первого Рима. Подобно гладиаторам, развлекающим пресыщенных патрициев, орки ведут постановочные бои в закрытом цирке в центре Славы на потеху – хлеба и зрелищ – развращенных обитателей офшара348.

В Бизантиуме поклоняются Маниту-Антихристу; это мир, «любящий и делающий неправду» (Откр. 22: 15). Его жители прибегают к медийным симулякрам, чтобы обманывать себя и живущих под ними орков: «…Волшебством твоим введены в заблуждение все народы» (Откр. 18: 23). Местные медийные звезды и «дискурсмонгеры» (развращенные интеллектуалы, служащие режиму) творят чудеса с помощью техники, соблазняя народ молиться апокалиптическому Зверю. Это «чудеса ложные» (2 Фес. 2: 9), а не истинные – они объясняются ловкостью и смятением чувств.

Мерзости вавилонской блудницы, царящие в Биг Бизе: ложь, похоть, сексуальные извращения, алчность и жестокость, – воплощены в фигуре Дамилолы Карпова и в еще большей степени – в дискурсмонгере Бернаре-Анри Монтене-Монтескье (намек на Бернара-Анри Леви, французского общественного деятеля, философа и журналиста)349. В начале романа Бернар-Анри спускается в Оркланд, чтобы развязать очередную войну с орками. Война, которую он (как и Дамилола и другие операторы Биг Биза) затевает, имеет для Бернара-Анри большое значение, потому что он вожделеет юных оркских девочек. Новый виток боевых действий даст ему возможность похищать девочек, обращать их в сексуальное рабство и в конце концов убивать, чтобы снять скальп и пополнить свою коллекцию сексуальных трофеев.

В Бернаре-Анри угадываются черты лжепророка из книги Откровения, сопутствующего Зверю. Как и этот лжепророк, он звероподобен, а его намерения имеют грубую (и явно извращенную) чувственную природу. Бернар-Анри использует оркского подростка Хлою как повод для начала войны и обставляет ее похищение как спасение от безнравственного правителя Оркланда Рвана Дюрекса350. Во время лжеспасения Бернар-Анри надевает маску поддельной набожности, подражая «чудесам» и даже внешности Иисуса Христа (облачается в хитон и благоухающие сандалии). Коварный и беспощадный, он прибегает к риторическим приемам (дискурсмонгерству) и технологическим новшествам, чтобы орки поддались искушению и поверили ложным чудесам мувизма. Подобно лжепророку, он способен низвести с небес огонь – с помощью военного дрона-кинокамеры351.

Упадок и ложь Биг Биза, сопутствующие вавилонской блуднице, проявляются не только в таких персонажах, как Бернар-Анри и Дамилола Карпов. Неспособность к нормальным человеческим чувствам присуща всему населению офшара. Слова «любить» и «жалеть» стали означать всего лишь имитационные паттерны352. Сексуальная партнерша и рабыня Дамилолы (до определенного момента) – резиновая кукла. Как отмечает сам главный герой, женщины из плоти и крови на офшаре еще искусственнее Каи. Это справедливо как в физическом плане (женщины сделали столько пластических операций и вставили столько силиконовых имплантатов, что состоят в большей степени из синтетической материи, чем из органической), так и в психологическом, поскольку они (как и мужчины) утратили способность к подлинным чувствам.

Но ложь и извращения на этом не кончаются: вся история и культура Оркланда, как выясняется, искусственно создана Биг Бизом. Как поясняет Бернар-Анри, орки (не их тела, а их история и культура) придуманы специалистами Биг Биза, потому что Биг Бизу нужен слабый и отталкивающий противник:

Не то чтобы настоящий враг. Скорее, отвратительный и гнусный во всех проявлениях противник. Но не особенно сильный. Чтобы с ним никогда не было серьезных проблем ‹…› Знаете, почему вы не любите себя сами? ‹…› Вас придумали для того, чтобы ненавидеть с чистой совестью353.

В S. N. U. F. F. эсхатологическое противостояние добра и зла заменено ложными оппозициями, изобретенными Бизантиумом, например между людьми (бизантийцами) и дегуманизированными орками. С началом очередной войны Оркланд с его загубленной экологией и преступной властью превращается в арену уничтожения, где предпринимается попытка разрешить конфликт между «людьми» и «недочеловеками»354. Как вампиры, разводящие людей из практических соображений, чтобы кормиться их энергией, Биг Биз создает орков, чтобы убивать их в медийных войнах и эксплуатировать как источник энергии и производителей детей, а еще чтобы его собственное население могло выплеснуть на них свои негативные эмоции – под тем удобным предлогом, что они воплощение зла, стоящее ниже человека. Если, согласно «Первому философическому письму» (1829, опубл. 1835) Петра Чаадаева, миссия русских – показать другим народам, как не надо жить, то пелевинские орки усердно работают и еще усерднее умирают, чтобы подтвердить эту классическую максиму355.

Биг Биз погряз во всех пороках вавилонской блудницы: вранье, убийствах, алчности, лицемерии, разврате и разнообразных сексуальных извращениях. Жители офшара – «боязливые и неверные, и скверные и убийцы, и любодеи и чародеи, и идолослужители и все лжецы» (Откр. 21: 8). Им неведомы моральные принципы: дозволено все, кроме того, что считается неполиткорректным. Со всей очевидностью проявляется кризис гетеросексуальных отношений356. Возраст согласия для гетеросексуальных людей повысили до сорока шести лет и вот-вот повысят до сорока восьми. Поэтому женщины рожают больных детей или теряют способность производить потомство, так что Биз Биз импортирует детей из Оркланда. Распространены разного рода сексуальные извращения: фетишизм, анимализм, копрофагия, педофилия, секс с резиновыми куклами и многие другие357. Во второй половине книги Бернар-Анри уступает власть Алене-Либертине Тхедолбриджит Бардо, занимающей высокое положение жрице в теократии S. N. U. F. F. Немолодая Алена-Либертина тоже охотится за юными девочками и делает шестнадцатилетнюю Хлою из Оркланда своей любовницей. В жилах Алены-Либертины застоялась мертвая кровь, и она ищет молодую и свежую «красную жидкость», которая прибавила бы ей жизненной силы (отсылка к Empire V). Маниту-Антихриста Алена-Либертина отождествляет с собой – воплощением вавилонской блудницы.

Оператор Дамилола называет себя «свободным и просвещенным всадником номер четыре»358, то есть четвертым всадником Апокалипсиса. В книге Откровения читаем: «И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним» (Откр. 6: 7–8). Четвертому всаднику «дана… власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными» (Откр. 6: 8). Дамилола, новый всадник апокалипсиса, убивает своей смертоносной камерой с удаленным управлением, удобно устроившись на диване, – и кичится этим (до поры до времени).

Потеряв куклу Каю, убежавшую к молодому орку Грыму, и ожидая стремительно приближающейся гибели офшара, который должен обрушиться на землю, приунывший Дамилола в финале романа признает, что его народ мерзок в глазах божества:

Весь Биг Биз думал, что выполняет волю Маниту – но почему тогда рушится наш мир, почему вселенная уходит из-под ног? ‹…›

Маниту не желает, чтобы у него были профессиональные слуги и провозвестники воли, и ему отвратительны наши таинства. Он не хочет, чтобы мы питали его чужой кровью, предлагая ему в дар наши юридически безупречные геронтофилические снафы. Как он может любить нас, если от нас бегут даже собственные приспособления для сладострастия, созданные по нашему образу и подобию? Зачем ему мир, где на бескорыстную любовь способна только резиновая кукла?

Мы мерзки в глазах Маниту, и я рад, что дожил до минуты, когда не боюсь сказать это вслух359.

Слова «мы мерзки в глазах Маниту» вновь возвращают нас к Библии и к библейской риторике «Ананасной воды». Божественный потенциал людей, созданных по образу и подобию Бога, иссяк. Теперь они сами – злобные божества, создающие машины по собственному образу и подобию – чтобы совокупляться с ними. Хотя по привычке Дамилола все еще говорит о Маниту, в этот момент его мысли обращены к божеству, совершенно не похожему на официальный объект поклонения офшара – к Богу Библии, точнее к Богу Нового Завета, которому отвратительны человеческие жертвы и омерзительно население офшара, к Богу, который учит безусловной любви.

Вавилонская блудница повержена – как и Бизантиум на последней странице романа: «Пал, пал Вавилон, город великий, потому что он яростным вином блуда своего напоил все народы» (Откр. 14: 8)360. Офшар Бизантиума, привязанный тросом к стене в центре Славы, обрушивается на оркскую столицу, когда стену взрывают, а трос рвется. Небесный апокалиптический суд пародийным образом перевернут: Бизантиум разрушен последним хитрым правителем орков, опасающимся предательства своих покровителей наверху. В акте окончательного разрушения не участвуют небесные силы361. Впрочем, кому ведомы пути Господни?

* * *

Дэвид Бетеа перечисляет ключевые элементы «глубинной эпистемологической структуры» апокалипсиса:

(1) История в общем и целом предопределена Богом, но вместе с тем выстроена так, что человечество – точнее, принадлежащие к избранным – может выбирать между Христом и Антихристом, между истиной, ниспосланной свыше, и миражом мирской власти, благополучия и всего, что притворяется правдой здесь и сейчас; (2) настало время принять решение, и началась первая стадия переломных событий: кризиса – суда – оправдания; надвигающийся конец означает трагедию и кару для тех, кто выбрал отречение от веры, и ликование для тех, кто ее сохранил362.

В десятилетия, последовавшие за распадом Советского Союза, в России вышло немало произведений на тему грядущего Армагеддона, но мало кто использовал наследие эсхатологической мысли с таким же знанием и тонкостью, как Пелевин. Его сценарии конца света – метаапокалиптические. Он анализирует привычные эсхатологические представления и переосмысляет их в собственной неповторимой манере.

Пелевин перерабатывает апокалиптические нарративы в собственных целях, превращая трагедию в нечто будничное (но не отказываясь полностью от трагизма) и устраняя ликование (за отдельными неоднозначными исключениями). Отчасти он стремится к иронии и пародии, как в случае со S. N. U. F. F., где Биг Биз настигает кара «сниже» (исходящая никак не от святых сил). В «Операции „Burning Bush“» писатель тоже шутливо комментирует используемые им апокалиптические тексты – например, когда мистическое сочинение Даниила Андреева «Роза Мира» служит отправной точкой для цепи обманов, сплетаемой на протяжении всей повести. Сталин якобы читает Андреева – изобразившего его общение с дьяволом – и приказывает приготовить в Кремле особую комнату для тайных бесед с сатаной. Апокалиптический текст Андреева встраивается в типичный для Пелевина калейдоскопический нарратив. В отличие от печатей, снимаемых в книге Откровения, откровение, полученное из текста, служит для плетения новой сети обмана. Пелевин отталкивается от эсхатологического сюжета книги Андреева – и игриво обнажает прием.

Несмотря на присущие ему юмор и иронию, Пелевин, на мой взгляд, всерьез рассматривает в своих текстах такие темы, как конец времен и суд над историей. Да, писатель «шаг за шагом разрушает классическую эсхатологию», «телевизионерские видения посещают Татарского не в эпилептическом припадке, а от волшебных грибов», и «его лишенный какой-либо мистики конец не убийство, а телевизионная программа»363. Но, как сказано в «Generation „П“», конец света – просто телепередача. Я скорее соглашусь с подходом Кита Ливерса, полагающего, что, когда Пелевин в романе «Generation „П“» обращается к апокалиптическим мотивам, он

не стремится к серьезности Достоевского или Булгакова… вместе с тем создается впечатление, что они использованы… весьма прямо как метакомментарий на тему болезненной, вновь и вновь возникающей исторической проблемы364.

Типичный пелевинский сюжет – это апокалипсис, откровение или снятие покровов, пусть не такое последовательное, окончательное и обнадеживающее, как в традиционной эсхатологии. В своих текстах Пелевин вскрывает фальшь, махинации, уловки, которыми изобилует современность. Проблема заключается в том, что окончательное разоблачение не представляется возможным – за одним заблуждением стоит другое в бесконечной регрессии. В эпоху лжи нет откровения в пророческом смысле слова – кроме того что это эпоха лжи как таковая. В эсхатологическом сюжете под сомнение поставлена и свобода выбора. Но бесконечная цепь симуляций и всеобщая несвобода сами по себе являются краеугольными авторскими прозрениями.

Важно отметить, что в обрисованных Пелевиным сценариях конец света предстает как разгул зла, банален и не предполагает искупления. В его произведениях мы наблюдаем апокалипсис энтропии, имеющий мало общего с картинами, нарисованными Соловьевым, Блоком или Андреевым. Как у Бодрийяра, «история, смысл и прогресс уже не в состоянии достичь второй космической скорости». Человечество деградирует и скоро исчезнет – если не физически, то как субъект сознания и эмоций. Такое пессимистическое восприятие истории контрастирует с характерным для начала ХX века переживанием современности как времени краха и кризиса, тем не менее оставляющего место для героического противостояния и перемен365. Окончательной победы добра над злом нет, как нет ни суда над грешниками, ни прославления праведных, ни грядущего царства Божия.

Как указывает Гари Розеншильд, в апокалиптическом нарративе важен именно смысл разрушения:

Апокалипсис наделяет смыслом смерть и разрушение – то есть безобразие, – а значит, и саму жизнь. Смерть явлена как дверь в новый мир, временный конец и начало вечности, не новой жизни, а высшей формы существования, где наконец откроется истина – осмысленный порядок вещей366.

Если смысл непостижим, то, говоря словами Иммануила Канта, «сотворенное бытие теряет в их [разумных существ] глазах смысл, как спектакль без развязки и замысла»367. У Пелевина конец света лишен смысла.

В более поздних произведениях Пелевин все чаще прибегает к апокалиптическим образам не столько ради комического эффекта, сколько серьезно. Если в «Generation „П“» и Empire V присутствует намек на конец света, однако Страшный суд отодвинут на неопределенный срок, то в «Ананасной воде» и S. N. U. F. F., уделяющих внимание мировой войне и экологической катастрофе, апокалипсис изображен как Судный день, пусть день этот окрашен в пародийные тона и полностью лишен положительных коннотаций, связанных с милленаристскими надеждами и ликованием368. Превращение людей в автоматы (тупые и безвольные), возможно, все же предпочтительнее их превращения в горсть пепла. И все же от многих персонажей Пелевина (особенно в более поздних произведениях) избавляются быстрее и решительнее. Если поздние апокалиптические видения Пелевина и не являют будущее, наполняющее смыслом все, что происходило до него, они все же подводят некую черту и отражают подобие высшего суда. Пусть даже мир кончится всхлипом бройлеров в Страшном супе, для цыплят это не менее гибельный исход.