Князь из будущего ч.2

— Нисибий! — сказала императрица после раздумья. — Нам кажется, что нашему величеству недостает слуг. Авторитет божественной власти Августа и Августы не должен терпеть урон из-за таких мелочей. Вызови-ка еще два десятка евнухов из моего двора. Нечего им бездельничать, когда их госпожа терпит немыслимые лишения в военном походе.

— Да, божественная! — радостно закивал головой евнух. — Несомненно! У вас тут всего сотня человек прислуги, словно у жены какого-нибудь провинциального патрикия. Кого именно вызвать, кирия?

— Неужели я должна все делать лично? — капризно ответила императрица. — Реши сам, я не хочу вникать в эти мелочи. Но виночерпий должен быть обязательно. Для нашего величества унизительно терпеть его отсутствие. Я чувствую себя какой-то простой горожанкой.

Когда слуга поковылял отдавать нужные распоряжения, императрица встала и аккуратно опустилась на колени перед иконой, опираясь на ручку кресла. Ей уже было тяжело переносить постоянные переезды, ведь она снова ждала ребенка. Частые роды подорвали ее здоровье, но у нее не было выбора. Два ее сына были калеками, а калека не может стать Августом. Толпа на ипподроме не поддержит его. Пасынок Константин уже объявлен соправителем отца, а это значит, что после смерти мужа ее ждет мучительный конец. Сын покойной эпилептички Евдокии ненавидел свою мачеху. Ее не убьют, нет! В Империи Ромеев было не принято убивать членов правящей семьи и высшую знать. Убивали только императоров, и то далеко не всегда. Таков был негласный уговор элит, который старались не нарушать. Ее участь будет намного хуже, чем просто смерть. Остаток ее жизни превратится в непрерывное унижение и боль. Когда Августа думала об этом, ее сердце сжималось в липком страхе. Она никогда и никому не показывала его, но эта мысль постоянно отравляла существование могущественнейшей женщины на Земле. Мартина обратила свой взгляд на икону, а на ее лице была написана тревога и надежда.

— Господь всеблагой, молю тебя! Ты спасаешь меня, вовремя посылая нужные знаки и нужных людей, и за это я озолочу храмы Константинополя. Дай нам победить в этой войне и подари мне здорового, крепкого сына! Моему мужу нужен наследник, а плебсу нужен император, который смирит его буйство железной рукой. Империи нужен защитник, иначе волны варваров поглотят ее. Молю тебя, господи! Пусть это будет сын!

Августа с трудом склонилась к полу, мешал тяжелый живот, а когда она выпрямилась, ей показалось, что тот, кто изображен на иконе, смотрит на нее как-то иначе. В его глазах появилась грустная мудрость и всепрощение. И Мартине, которая сейчас была не императрицей, а просто испуганной женщиной, что нуждалась в помощи, стало гораздо легче. Словно тяжелый камень упал с плеч. ОН слышал ее молитвы, она чувствовала это всем своим истерзанным ночными страхами сердцем.

— Спасибо тебе господи! Спасибо! Спасибо! Ты поможешь мне, я это знаю! — шептала она пересохшими губами, глядя в ЕГО глаза с фанатичной верой. — Ты снова меня услышал!

Глава 35

Июнь 626 года. Новгород.

Короткое неласковое лето пришло, наконец, в новгородские земли. Тяжела доля родовичей, которые должны за этот срок и посеять, и убрать. Слишком уж мало времени! Потому и работать приходится от зари до зари, не разгибая спину, на полях, засеянных житом и просом. Они успеют лишь только, если боги дадут вволю солнышка и не зальют незваным дождем поля, готовые к жатве. Добрый урожай — это жизнь рода. Неурожай — голодные дети, которых плевая простуда может свести в могилу. Хоть и стало сейчас куда сытнее, чем раньше, а все одно, не сравнить суровые тутошние земли с Сицилией и Анатолией. Только и спасает соль, что князь отдает своим по смехотворной цене, да бараны и лошади из аварской добычи, которых разводили теперь в каждой веси. Мелкие были те бараны, чуть больше собаки, да и аварские лошадки не лучше. Одна радость — неприхотливые и выносливые они были просто невероятно.

А пока родовичи трудились в поте лица, владыка Григорий с жадным интересом разбирал новую партию свитков, прибывшую из Галлии. Чего тут только не было! Его библиотеке мог позавидовать сам Дезидерий, ныне покойный архиепископ Вьеннский, известный любитель и знаток античной литературы. Старая королева Брунгильда терпеть его не могла, и святому епископу лет пятнадцать назад совершенно случайно проломили голову камнем. Такое иногда случалось в королевстве франков. Бывало, и резали епископов прямо в церкви, как покойная матушка короля Хлотаря.

Григорий развернул очередной свиток. Обычный трактат о сельском хозяйстве, каких у него уже было несколько. В сторону его! Но что это? У Григория даже сердце зашлось, и он, не веря своим глазам, разглядывал рисунок. Жатка? Галльская жатка? Он когда-то давно читал о ней у Плиния Старшего, в его «Естественной Истории», но тут же позабыл об этом за ненадобностью. Это устройство придумали в северной Галлии, где лето было куда короче, чем в Риме, и рабы не поспевали собрать урожай. О жатке забыли, когда гигантские латифундии канули в лету вместе с Империей, а эти поместья раздробили на мелкие клочки, заменив рабский труд трудом литов[31].

Обычный деревянный ящик на колесах, который толкал сзади мул или бык. Спереди ящик был открыт и оснащен частыми зубьями, которые срезали колосья, оставляя солому в поле. Человек, который шел рядом, доской на палке сдвигал зерно в дальний конец ящика. Все!

— Господи, помилуй меня! — прошептал Григорий. — Так просто? Быть не может! Да это же и ребенку понятно. А почему вся Галлия костяными серпами хлеб убирает, словно мы не римляне, а германцы — язычники из глухого леса. Ведь еще триста лет назад вон чего делать умели. Совсем одичали мы, господи! Караешь ты нас слепотой и глупостью за грехи наши!

Владыка Григорий глубоко задумался. Пытливый практический ум заработал на полную мощь. Его церковь была очень слаба. Можно сказать, что она была тусклым огоньком света в языческой тьме местных лесов. И этот огонек горел только здесь, в Новгороде, почти не затронув остальное население княжества, счет которого шел на десятки тысяч. Владыка решительно встал, взял посох и пошел к князю, благо дом его стоял рядом. Свиток с рисунком он тоже взял с собой.

В княжеские палаты епископ Григорий ворвался, словно ураган, распугав служанок, испуганно прыснувших в стороны. Видно, они увидели в его лице нечто такое, возвышенное! А может, просто опасались посоха в его руках. Князь, который обедал с семьей, изумленно поднял на него глаза. Да и княгиня тоже удивилась несказанно. К ним нечасто врывались вот так вот запросто. Собственно, никто и никогда еще не врывался.

— Ты чего это буянишь, Григорий? — несказанно удивился Самослав. — Проголодался? Садись с нами, поешь.

— Не голоден я, — отмахнулся Григорий, позабыв даже положенные приветствия. — Дело у меня наиважнейшее к тебе, княже.

— Важнее, чем обед? — насмешливо прищурился тот.

— Намного важнее, — с серьезным видом ответил Григорий.

— Ну, тогда пошли ко мне в кабинет, — с сожалением сказал князь и встал из-за стола, положив на краюху хлеба немалый кусок мяса.

Они ушли, провожаемые возмущенным взглядом Людмилы, которая нечасто могла вот так спокойно пообедать с мужем, сыном и годовалой будущей герцогиней баварской, которая тоже с любопытством смотрела на происходящее, измазанная по уши в овсяную кашу. Княгиня крайне редко позволяла себе проявлять эмоции, а уж при посторонних — и вовсе никогда, поэтому епископ безнаказанно тащил князя по коридору. Ему не терпелось вывалить на государя свое новое знание.

— Ну, говори, почему ты мне нормально поесть не дал? — спокойно спросил князь, с аппетитом поедая бутерброд с олениной.

— Вот! — торжественно развернул свиток Григорий.

— Твою мать! — восхитился Само, который понял все в один момент. — Так просто?

— Бесплатно не отдам! — сразу расставил все точки над «i» Григорий. — Хочу, чтобы деньги от продажи на церковь шли.

— Законное требование, — в задумчивости ответил ему князь. — Договорились. Откроем мануфактуру, а часть прибыли на твой приход пойдет. Тебе еще все равно храм расписать надо, колокола отлить, облачение шить…

— Вся прибыль пусть на веки вечные в епархию идет! — поставил условие епископ.

— Ничего вечного не бывает, — поморщился князь. — Да эту штуковину повторить раз плюнуть. Она же чуть сложнее топора.

— Тогда долю выпиши моему приходу в новой мануфактуре, — упрямо сжал зубы епископ. — Я знаю, ты найдешь, как с этой жатки денег заработать. А мне еще церкви строить. А на какие, простите, шиши?

— Договорились, — немного неожиданно, но дальше князь торговаться не стал. — Найдем толкового мастера, дадим ему десятую часть, а остальное пополам. По рукам?

— По рукам! — торжественно сказал епископ.

— Так я пойду поем, твое преосвященство? — прозрачно намекнул князь. — А то жена расстроится.

— Да-да, конечно! — засобирался епископ. — Княгиня наша просто ангельской кротости женщина, но даже ангелов господних искушать не стоит. Ведь гнев их порой бывает страшен. Пойду я, княже. И помни, половина прибыли моя!

Обед в тот день так и не задался. Князь думал о своем, не обращая внимания на жену, которая пыталась поделиться с ним семейными новостями — княжич лоб расшиб, у княжны зуб режется. Но Самослав смотрел куда-то вдаль, механически пережевывая пищу, не чувствуя ее вкуса. Людмила, обиженно поджав губы, увела детей. Она поняла, что от мужа сегодня нет никакого проку. Его мысли были далеко отсюда.

— Боярина Люта позовите! — вышел из прострации князь. — И побыстрее!

Степенный боярин, который за годы сытой жизни обзавелся немалым брюхом, зашел в покои, коротко поклонился и сел напротив.

— Вызывал, княже? — спросил он Самослава.

— Смотри! — толкнул ему свиток тот. Боярин читал по слогам и только по-словенски. Тут же свиток был на латыни, да еще и на старой, которую только попы и знали. Лют морщился, разматывая его, пока не дошел до рисунка. Лицо его вытянулось в удивлении, он отбросил свиток и вытер проступивший на лбу пот.

— Да это же… Да мы же теперь…, - Лют не мог подобрать слов. — Это же насколько быстрее уборка будет теперь! Да теперь же запашку можно больше делать! А сколько рук освободится! Я Велесу жертвы богатые принесу!

— Епископу Григорию принеси, — посоветовал князь, который ругал себя последними словами. Как он сам до такого не додумался!

— Григорию? — задумался боярин. — Его свиток, значит! А, и принесу! Пусть его бог тоже радуется. Доброе дело сделал. Тут, князь, есть еще кое-что.

— Ну, говори, — сказал Само.

— Помнишь, ты как-то приказал рваные тряпки варить, а потом получившуюся дрянь на сетке сушить.

— Помню, конечно, — удивленно сказал князь. — Мы тогда еще крепко поругались с тобой. Ты ведь этого делать не хотел.

— Зря ругались, — отвел глаза Лют. — Я парнишку толкового на это дело поставил, а он не только тряпки, но и крапиву сушеную, и льняной очес варить начал. Короче, вот!

— Да что ж за день-то такой сегодня! — раскрыл рот Само, бережно, двумя пальцами держа в руках лист очень грубой серовато-желтой бумаги. — С ума сойти!

— Я так понял, княже, что на папирус мы больше тратиться не будем, — удовлетворенно сказал Лют, который был довольно прижимист. — Я уже и землю под новую мануфактуру подобрал.

— Это хорошо… это очень хорошо, — Само не мог насмотреться на такую понятную и привычную вещь. — Начинайте производство немедля. В первую очередь Збыслава и Любаву снабдить, а потом отца Григория.

— Это еще зачем? — широко раскрыл глаза боярин.

— Библию напечатаем, — мечтательно ответил ему князь. — Ты, вообще, представляешь, о каких деньгах идет речь?

— Библию? Напечатаем? — Лют снова вытер обильно выступивший пот. — Ты, княже, о чем говоришь-то? Не поспеваю я за тобой!

— Ничего, потом поймешь! — улыбнулся князь. — Тут недавно Григорий жаловался, что ему церкви не на что строить, и я епархии долю в производстве новых жаток дал. А теперь знаешь, что будет?

— Что? — непонимающе смотрел на него боярин, для которого происходящее было просто каким-то дурным сном. Он не понимал, какое отношение имели разваренные в кисель тряпки к тем безумным деньгам, которые нужны для строительства каменных церквей.

— Если все получится, Лют, то я сам пойду к Григорию долю просить, — мечтательно сказал Самослав. — И поверь, на соли мы будем куда меньше зарабатывать.

* * *

В то же время. Сирмий (совр. Сремска Митровица. Сербия).

Огромный город, что столетия держал варваров, не пуская их в благодатные земли Греции, представлял собой печальное зрелище. Когда-то давно Сирмий был столицей императора Галерия, а со временем превратился в простую пограничную крепость, что охраняла покой Балкан. Сорок лет назад великий Баян I отнял ее у ромеев после трехлетней осады, и теперь лишь руины старинных зданий напоминали о прежнем величии. Гепиды и словене, что жили в этих местах, заселили немногие дома, пощаженные огнем, и распахали убогие клочки земли, засеяв их ячменем. Стены и башни были еще целы, но смотрели на проходящее войско угрюмо, словно сожалея, что не могут больше сдержать конную орду, идущую в набег на земли Империи. Выбитые ворота зияли почерневшим зевом, смущенно показывая скрывающееся за ними убожество. Город грустил, это чувствовал каждый, кто проходил мимо. Он хотел выбросить из своей утробы никчемных дикарей, ковыряющих его окрестности деревянной сохой. Он хотел прогнать тощих коров, что паслись на его форумах и рынках. Он хотел, чтобы его стены и башни снова заняли защитники Империи, которые и тогда уже были варварами, точно такими же, что шли сейчас мимо, равнодушно глядя на руины старой столицы. Варварам города ни к чему. Они научились их грабить, но так и не научились в них жить. Они и из этого города сделали свою деревню, не понимая, зачем им нужно такое великолепие. Здесь не осталось ни одного железного гвоздя, ни кусочка бронзы или меди. Все это растащили новые хозяева, для которых кусок железа был важнее, чем изысканная мозаика на полу церкви. На мозаику им было плевать, они молились своим богам, таким же диким, как и они сами. Обгорелые руины затянуло травой, и сквозь каменную кладку пробрались своими корнями вездесущие кустарники, превратив город в густые заросли.

Добрята вертел головой, с любопытством осматривая окрестности. Его род шел одним из последних. Всадники, что пасли своих коней в этих местах, опережали их на месяц, и были уже в Македонии и Фракии, охватывая Константинополь гигантской дугой. У Империи не было сил защищаться, и она вся собралась в стенах городов, осаждая божьи храмы в фанатичном порыве. Людям было страшно. Гигантские владения императоров съежились до полосы земли вдоль моря, от Фессалоник до Константинополя, и от Афин до Коринфа. А остальные города стремительно нищали в окружении варварских княжеств, называемых «склавиниями». Десятки склавиний, образованных разными племенами, постепенно забрали себе лучшие земли, вытеснив бывших владельцев в пустоши и горы, а то и вовсе превратив их в рабов[32].

Добрята шел с племенем Уар, с тем его родом, что подчинялся хану Эрнаку. Обескровленные племена кочагир, консуяр и тарниах остались на севере, чтобы сдерживать орды хищных полукровок. Горячие головы, что рвались в этот поход, остудили ханы племен. Шаманам было знамение — новая война не станет удачной, а вместо добычи принесет только новое горе в и без того поредевшие племена. Гадания на костях предрекали беду. Как ни бросали их, выпадала смерть. И устрашенные всадники никуда не пошли. Они не боялись смерти, но страшились немилости богов.

Отряд Добряты шел к Константинополю, как и остальное войско. Их путь будет длиннее, ведь там, где прошли другие всадники, уже нет ни еды, ни травы для коней. Роду хана Эрнака предстояла непростая дорога — прямо до Фессалоник на юг, а потом вдоль берега моря, по тем местам, что еще не успели разграбить другие отряды. В дне пути от них шли огуры, еще в дне пути — воины народа хуни, а дальше на восток через низовья Дуная переливалась болгарская орда, одна из самых сильных в войске кагана. Всадники гнали с собой стада лошадей, не надеясь прокормить войско тем, что могут награбить в пути. Потому-то и шло гигантское войско ровно с той скоростью, что брел самый старый конь. Впрочем, отстающих животных резали в тот же день.

По дорогам шли многочисленные отряды словен, которые уже ничем не напоминали тех дикарей в холщовых штанах, что впервые пришли в эти земли. К удивлению Добряты, они были неплохо вооружены, а многие даже носили доспех и были опоясаны мечом. Местные племена на диво быстро научились воевать в правильном строю, регулярно поколачивая отряды ромеев, что пробовали согнать их с этих земель. Только высокие стены спасали подданных империи, да и то не везде. Отряды двигались не только по суше, но и по воде, и из гирла Дуная на морской простор выплеснуло многие сотни лодок — однодеревок, которые пошли вдоль берега к столице мира, останавливаясь только тогда, когда на берегу появлялась какая-нибудь нетронутая вилла.

Железная воля аварского кагана стронула с мест целые племена, и они шагали на войну семьями и родами, вместе с женами и детьми. Все они шли к столице мира, надеясь поживиться его богатствами. Город будет осаждать чудовищное по размерам войско, восемьдесят тысяч человек. Но и сам город был невероятным по размеру, а его население вместе с пригородами превышало четыреста тысяч. Только персидский Ктесифон и китайский Чанъань могли поспорить с Константинополем по многолюдности.

Ни ханы племен, ни воины, ни сам каган не знали, что столица была готова к обороне, как никогда. Патрикий Бон, старый, опытный воин, забил ее съестным под завязку. А с азиатского берега из победоносной армии приплыли отряды армян, которые заняли оборону на стенах. Цирковые партии вооружились и тоже готовились защищать родной город. Сегодня их буйство было только на пользу стране. Десятки кораблей стояли на рейде, укомплектованные гребцами и лучниками, а стены и ворота были приведены в такой порядок, какого не бывало со времен великого Константина.

Ничего этого не знал и Добрята, у которого были весьма общие установки. И наиглавнейшая из них — не лезть на рожон, и при этом постараться отличиться, попавшись на глаза кагану. Впрочем, второе было не столь важно, и скорее было желательным, чем необходимым. Он подрос, войдя в тот возраст, когда сыновья всадников уже шли в свой первый набег, его плечи раздались вширь, а руки стали жилистыми и узловатыми. Он сменил лук на новый, намного более тугой, чем тот, что был раньше. А стрелы его были теперь длиннее почти на пядь. Рыжевато-русые волосы Добряты спускались ниже лопаток. Они были собраны в косы с вплетенными в них по степной моде лентами.

Да, боярин Звонимир дал ему множество наставлений перед этим походом, и все они были весьма расплывчаты. Все, кроме одного. И именно ради него воин Тайного Приказа Добрята шел в этот поход. Он собственными руками должен положить самый важный камешек в ту мозаику, что собрал князь Самослав, находящийся в далеком Новгороде.

Глава 36

29 июля 626 года. Константинополь. Первый день осады.

Стефан стоял на городской стене, неподалеку от ворот святого Романа, и с ужасом смотрел на марширующее вдоль нее войско авар. Каган, ставка которого обустраивалась напротив, решил устрашить жителей столицы, и, по всей видимости, ему это удалось. Закованные в железо всадники из знатных родов текли нескончаемой рекой. Горожане со страхом разглядывали авар с тщательно расчесанными длинными волосами, болгар с клоками волос на выбритых до блеска головах, и на воинов из племен помельче, что тоже скакали при полном параде, гордо поглядывая на перепуганных ромеев. Всадники были одеты в нарядные плащи, а рукояти мечей у многих сверкали серебром и золотом. Кочевники носили свои богатства с собой, таская на шеях и запястьях целое состояние. За конницей шли бесчисленные толпы славян из Греции, Македонии, Фракии и Паннонии. Стены Феодосия, двойной каменной дугой защищавшие полуостров, на котором расположился город, имели в длину четыре мили, и войско варваров не вмещалось здесь, занимая место от Мраморного моря до залива Золотой Рог. Со стороны залива укрепления были гораздо слабее. Никто и никогда не смог бы напасть на столицу с этой стороны. У флота империи просто не было соперников.

— Господи прости, — шептал стоявший рядом со Стефаном горшечник, который сжимал в кулаки натруженные руки. — Да на них железа больше, чем во всем Константинополе! Откуда у варваров столько доспехов? Они же дикари!

Зрелище получилось и, впрямь, устрашающим. Войско кагана даже не думало заканчиваться, и горожане впали в уныние. Когда такая армия пойдет на штурм, то бой закипит на каждом участке стены, у каждой из ее девяноста двух башен. Войско кагана шло мимо стен, усыпанных любопытными, уже несколько часов, а Стефан пошел к себе домой. У него было много дел. Ведь, подмазав пару десятков пронырливых чиновников, он узнал о желающих продать свои имения. Некоторые из таких имений раскинулись всего в паре дней пути от столицы, а кое-какие — на том берегу Боспора, в окрестностях Халкидона, захваченного персами. Воины Шахрбараза смотрели с азиатского берега на великий город и ждали, когда корабли перевезут их. Они жгли сигнальные огни, которые видели авары, а всадники отвечали им тем же. Люди, которые сбежали с азиатского берега, сходили с ума от ужаса, они хотели теперь только одного — покоя. Некогда богатые провинциалы уходили в монастыри целыми семьями, отдавая свое имущество почти задарма. А вот цены на жилища внутри городских стен взлетели до совершенно неприличных значений, и иногда крепкое имение меняли на небольшой дом в столице. Мало кто из беглецов верил, что тем имуществом когда-либо еще удастся воспользоваться. В городе царила паника, на форумах бесновались кликуши, предвещавшие конец света, а хлеб тем временем дорожал каждый час. Доместик Стефан не обращал внимания на окружавшую его суету, он спешил на очередную сделку. Судебный чиновник испуганно пискнул, когда в который раз увидел императорского слугу и почтительно пригласил его в кабинет к самому квестору. Того очень заинтересовала такая активность на рынке недвижимости столицы.

— Доместик? — непритворно удивился квестор Косьма. — Приветствую тебя снова. Ты решил продать все дома в Константинополе?

— Нет, почтеннейший Косьма, — почтительно ответил Стефан. — На то вознаграждение, что я получил из рук нашего Августа, пусть господь всемогущий продлит его жизнь до годов Мафусаиловых, были куплены четыре полуразрушенных лачуги. И вот теперь я решил избавиться от них.

— Ты продаешь лачуги по цене дворца? — квестор погрузился в изучение купчей.

— Сам удивляюсь, — пожал плечами Стефан. — Людям свойственно преувеличивать опасности войны, ведь варвары будут посрамлены и уйдут с позором от стен Константинополя.

— С чего ты это взял? — изумился Косьма.

— А разве ТЫ в этом сомневаешься? — пристально посмотрел на него Стефан.

— Нет! — стушевался квестор. Он даже вспотел от страха. — Нет! Как ты мог подумать! Конечно же, армия божественного Августа победит.

— Так потому я и продаю эти дома, — безмятежно ответил Стефан. — Я приду завтра, почтенный.

— А что будет завтра? — с выражением еще большего удивления спросил квестор.

— Завтра я принесу заверить купчую на имение под Халкидоном, — спокойно ответил Стефан. — Захотелось, знаешь ли, иметь в старости тихий уголок, где можно закончить свои дни в покое.

— Но там же стоят персы! — раскрыл рот Косьма, и вовремя спохватился. Странный доместик смотрел на него со злорадной улыбкой. Квестор быстро проговорил трясущимися от ужаса губами: — Конечно же, армия императора изгонит их оттуда! Приходи, доместик, я заверю купчую.

Стефан спокойно удалился, а квестор все смотрел в дверь, куда вышел этот необычный евнух. Косьма был в растерянности. Все продают имущество, все мечутся в панике, в городе чуть не вспыхнул бунт, когда подорожал хлеб, а этот… Это странный доместик продал небольшие домики в городской черте за совершенно безумные деньги. И он же покупает имения там, где стоят сейчас войска варваров. Правда, покупает он их почти бесплатно. Он провидец? Он безумец? Он отчаянный игрок? А может быть, он что-то знает?

— Куропалату[33] донести надо бы, — бормотал квестор, разговаривая сам с собой. — Ишь, какой резвый парень, продает, покупает… А чего я, старый дурак, теряюсь? Может и, впрямь, пару имений прикупить. Глядишь, и выгорит дельце. Стоят-то они сейчас совсем дешево. Тогда зачем на него доносить? Не стану я на него доносить, а то еще скажет на допросе, что я в победе государя сомневался. Помру ведь на дыбе. Помилуй господи, страх-то какой! Как же я мог такую глупость сделать? Старею, видно, на покой мне пора.

А Стефан шел домой, в район Платея, который был расположен за старинной стеной Константина, что давно уже располагалась внутри бурно растущего города. Толпы людей текли в сторону ипподрома, и Стефан слышал то и дело:

— Три кератия за модий[34] зерна! Кровопийцы проклятые!

— Того и гляди, номисму будут просить! — поддержал его сосед.

— Идем на ипподром, пусть Август Константин ответит нам!

— Да он же мальчишка еще! — ответил кто-то в толпе. — Куропалат Феодор пусть свое слово скажет!

Стефан вошел в ворота дома, важно кивнул паре крепких охранников, которых нанял на это неспокойное время, и прошел в комнату. Он сел на кушетку, с блаженным стоном вытянув уставшие ноги. В комнату заглянула служанка Бана, на лице которой застыл испуг и обреченность.

— Обры возьмут город, хозяин, — по ее тону было непонятно, спрашивает она или утверждает.

— Никто ничего не возьмет, Бана, — улыбнулся ей Стефан, а потом добавил нечто непонятное. — Батистовые портянки носить будем…

Он так и не понял, что означала эта фраза, и считал ее заклинанием, которое помогает брату притягивать деньги. А деньги ожидались немалые, ведь франкский торговец Марк тоже не зевал. Даже третья часть того дохода, что будет получена после окончания этих спекуляций, принесут доместику куда больше, чем зарабатывал честный асикрит императорской канцелярии за всю свою жизнь.

— Бана, приготовь обед! — крикнул служанке Стефан. — Сегодня я хочу жареную рыбу под соусом из шафрана и базилика. Я это заслужил.

— Не я знаю никаких соусов, хозяин, — растерянно сказала рабыня.

— Принеси масло, специи, чеснок, сливки и муку, — грустно сказал доместик, который категорически не хотел вставать. — Я тебя научу.

* * *

31 июля 626 года. Константинополь. Третий день осады.

Лагерь аварского войска раскинулся от моря до моря. Тысячи палаток, шатров и шалашей усеяли окрестности столицы. Пригороды ее растаскивались на бревна. Из них сколачивали осадные башни, которые ромеи называли «гелиполы», тараны, называемые «черепахами» и камнеметные машины — «манганы», строить которые склавины были мастера. Никто в Константинополе не понимал, откуда у дикого народа появилось подобное мастерство. Мангана была проста до неприличия и представляла из себя огромную пращу с противовесом, которая бросала большие камни. То ли авары принесли это оружие из Китая, то ли сметливый ум дикаря сообразил, как упростить себе задачу, никто этого так и не смог понять. Но факт остается фактом. Пока римские мастера строили сложнейшие, безумно дорогие баллисты, на которые шло огромное количество жил, взятых с задних ног волов, неграмотные варвары из обломков домов и срубленных деревьев за три-четыре дня собирали камнеметные машины, которыми крушили стены имперских городов. Имперские стратиги, стесняясь собственного поступка, начали копировать орудия варваров-склавинов. У них просто не было другого выхода, слишком уж просты и дешевы те оказались.

Десятки тысяч человек деловито суетились у стен Константинополя, напоминая чудовищный по размерам муравейник. Башни росли на глазах, и не было ни малейших сомнений в том, что работа будет закончена в считанные дни. Тут же ладили огромные треугольные шалаши на колесах, под которыми на цепях и веревках висели огромные заостренные бревна, к которым прилаживали острые наконечники. Десятки таких черепах, подведенные к стенам, пробьют в них дыры, в которые ворвутся волны пехоты. Многие сотни орудий готовили воины кагана, а его ставку укрепили частоколом и земляным валом.