Князь из будущего ч.2

— Тихо впереди? — спросил у Арата князь.

— Тихо, — кивнул тот. — Места глухие, роды слабые. Если и соберутся на войну, то небыстро. Это же ляхи! Тут каждый владыка себя ромейским императором почитает. Договориться между собой не могут, тут же ругаются из-за мелочи какой-нибудь.

Неделей спустя почти две тысячи ляхов стояли на поле, выставив перед собой копья. На удивление, несколько родов все-таки решили дать бой. Сдаваться они не собирались, как не собирались никому платить дань. Они были люди вольные и гордые. Самослав даже обрадовался. Все не гоняться за ними по глубокому снегу в лесной глухомани. Да у них и выбора особого не было, откровенно говоря, нужно было драться. Наступающее войско пожжет дома и разграбит все припасы, а на улице все еще зима. Голеншичи были не только отважны, но и весьма далеки от текущих реалий. Новости сюда доходили очень плохо. Бедные земли, бедные люди… Только люди эти сидели прямо на том месте, где брала свое начало могучая река Одра, которая несла свои воды к Восточному морю[21]. Ее устье впадало в Поморскую бухту, защищенную от морских штормов. А милях в сорока на восток были истоки Вислы, по которой можно было добраться прямо к Янтарному берегу, где жили племена поморян и пруссов. Янтарь весьма ценился и в Константинополе, и в Персии, и даже в Индии и Аравии, куда попадал по бесконечным караванным тропам. И это ресурс Самослав намеревался забрать себе. Как впрочем, и эти земли, которые в его время назывались Силезией, и были безумно богаты углем, железом, медью, свинцом, золотом и цинком. В здешних землях были даже залежи урана, и отдавать их кому бы то ни было Самослав не собирался.

А вот ляхи всего этого не знали, и теперь с удивлением разглядывали ровные ряды ратников в одинаковой одежде, прикрытых здоровенными щитами. Кавалерия пряталась в лесу. Князь не спешил показывать все свое войско. А то вдруг посчитают, что пришли авары и разбегутся? Авар в словенских землях боялись до икоты.

К ляхам гонцом из княжеской свиты поскакал Бранко. В его руке трепыхалась на ветру белая тряпка. Голеншичи, вооруженные дротиками, охотничьими луками и копьями, с изумлением смотрели на богатый доспех, меч, изукрашенный серебром и диковинную одежду. Многие вздыхали завистливо.

— Князь Самослав предлагает вам под свою руку пойти. Опустите копья, встретьте его как гостя и принесите клятву верности. Тогда останетесь живы.

— Мы дани даже обрам не даем, — сплюнул один из владык голеншичей. — А князя твоего знать не знаем. Наша это земля.

— Смотри, лях, я тебя предупреждал, — спокойно сказал гонец.

— Убирайся отсюда, пес, — побагровел владыка. — Убирайся! А то…

— А то что? — презрительно спросил Бранко.

Ответом ему был дротик, кость наконечника которого бессильно сломалась о нагрудную пластину панциря. Гонец расхохотался, и повернул коня.

— Ты первый эту войну начал, лях! — крикнул он. — Это ты в свою землю беду принес. Кровью умоетесь, песьи дети!

На том конце поля раздалась резкая команда:

— Щиты на руку! Копья опустить! Лучники — залп!

Щиты, стоявшие у левой ноги воинов, перекочевали на руку, а копья первого ряда опустились вниз. Строй двинулся вперед, а ляхи бросили дротики в наступающую пехоту. Щиты поднялись вверх, и по ним забарабанили наконечники, ломаясь о крепкое дерево или, если были железные, пробивали их насквозь. Залп повторился, а те, у кого щит пришел в негодность, ушли в задний ряд, чтобы обломить впившееся древко. В ответ в голенщичей густо полетели стрелы, раня и убивая бездоспешных воинов. На все это ушли считанные секунды, ведь на ряды княжеской пехоты молча шел копейный строй ляхов, который с хрустом столкнулся с новгородским войском.

— Держать строй! — орали десятники. — Держать! Копьем бей, как учили!

Строй княжеской пехоты стоял крепко, а Самослав спокойно смотрел на всё это действо, переговариваясь с Деметрием и Аратом.

— Не пора всадников выпускать, княже? — нервно спросил Арат, когда строй молодняка опасно прогнулся в центре.

— Не пора, — отрезал Деметрий. — Если они это мясо не перебьют, как они с аварами воевать будут?

— Согласен, — кивнул князь. — Парням учиться надо. Твои добивать будут и полон вязать. Должен же я с вами расплатиться за аварский поход.

— Ну, добро, княже, — пожал плечами Арат. — Тебе виднее.

Поле было истоптано многими сотнями ног, и воины явно начали уставать. Раздался сигнал барабана, а сотники заорали.

— Замена на счет три! Раз!

Второй ряд приготовился.

— Два!

Второй ряд закрыл щитом первый ряд.

— Три!

Второй ряд занял свой место и начал со свежими силами теснить уставших ляхов. Воины первого ряда боком поползли назад.

— Гляди-ка, получилось, — с веселым удивлением отметил князь. — Хорошо с этой командой придумали. Все равно, Mutare (замена — лат.) никто не понимает.

— Выдыхаются ляхи, ваша светлость, — сказал Деметрий минут через двадцать, когда уже билась третья линия воинов. — Арат, пусть твои арканы готовят. И помните, там по полю ваши деньги бегут. Сильно зверствовать не нужно.

— Понял, — кивнул тот и поскакал в лес, где стояла в резерве конница.

А на поле голеншичи понемногу откатывались назад, устилая поле телами погибших и раненых. Первый запал прошел, и вместо ярости накатилась усталость. Они не умели отдыхать во время боя, а потому толкались и мешали друг другу, пытаясь пробиться за стену щитов. Строй ляхов дрогнул и покатился назад, а когда из лесу выскочили конники, голеншичи побежали со всех ног. Их окружили дугой, выбивая стрелами самых горячих.

— Копья бросай! — орали ляхам. — Руки в гору! Князь всем жизнь дает!

Кое-кто не слушал и в запале бросался на всадников, но падал, сраженный стрелой. Остальные, сплюнув, бросали копья и садились на снег, покорно подставляя руки под веревки.

— Главных сюда тащите! — сказал Самослав охране. Вскоре перед ним стояли все уцелевшие воины, у которых было дорогое оружие или доспех.

— Владыки родов есть тут? — спросил князь. Таковых оказалось четверо, в том числе и тот, кого угрожал убить Бранко, который стоял рядом и с любопытством поглядывал на ляха. Повоевать ему сегодня не удалось.

— Я на вас зла не держу, почтенные, — спокойно сказал Самослав. — Я пришел эти земли под себя забрать, и я их заберу. У вас выбор есть — под мою руку пойти, умереть прямо сейчас или рабом стать. Выбирайте.

— А может, ты возьмешь, что захочешь, и уйдешь с наших земель? — угрюмо спросил его владыки.

— Это больше не ваши земли, — покачал головой князь. — Вы ведь даже защитить их не можете.

— У тебя доброе войско, — уныло ответили вожди. — Нам не совладать с таким. Пойдем под твою руку. Что тебе нужно от нас, князь? Зерна? Меха? Бери, только веси не разоряй, бабы и дети от холода перемрут. И так схоронили за зиму немало. Голодно у нас.

— Третья часть с семьями на поселение в мои земли уйдет. Остальные дань будут давать мехом мораванскому жупану, — пояснил Самослав. — Вот он, Арат его зовут. Через месяц получите соль на обмен, топоры, сохи и серпы. Валите лес, сейте больше зерна. Мне войско кормить надо. Чем больше посеете, тем больше самим останется. Поняли меня, почтенные? Вам тут чин старосты светит, если вы понятливыми окажетесь, и двадцатая часть дани в ваш карман пойдет.

— Так что, даже грабить не будете? — удивились уважаемые люди.

— Будем, — утвердительно кивнул князь. — Обязательно будем. Но только те роды, которые еще глупее вас окажутся. Собирайтесь, гонцами к ним поедете. Вам же лучше, если я войско отсюда уведу. Поняли?

— Поняли мы, — нестройно ответили владыки. — Тут самим жрать нечего, кое-где кору с деревьев уже объели. Того и гляди, ребра кожу проткнут, а тут еще войско твое кормить.

— Ну, а раз поняли, — продолжил князь, — то пошли в священную рощу клятву давать. Ну, или чему вы тут молитесь. Кстати, почтенные, мне еще проводник в земли лупиглян нужен. Мы их тоже своим посещением почтим.

— Это мы со всем удовольствием, — оживились голеншичи. — Пусть эти сволочи тоже дорогих гостей встретят. Не нам же одним радоваться.

* * *

В то же самое время. Константинополь.

Жизнь доместика Стефана понемногу входила в привычную колею. Он вернулся в дом, который все это время охраняли люди купца Марка. Старая рабыня Бана даже прослезилась от радости. Она медленно сходила с ума от одиночества в незнакомом городе, ведь даже речь ромеев была ей непонятна. Месяцы одиночества, в которых были только страшные воспоминания, так ведь и умом тронуться можно. Чтобы и, впрямь, не сойти с ума, она намывала хозяйский дом и приводила в порядок садик. Как умела, конечно… Но все равно, даже ее старания на ниве садоводства не смогли испортить настроение Стефану, который вернулся в дом, который успел полюбить всем сердцем.

А в столице царило радостное возбуждение. Победы Августа привели плебс в восторг, и среди славословий императору начинали проскальзывать осторожные похвалы в адрес императрицы Мартины, что было немыслимо еще год назад. Слухи из армии понемногу доползли и сюда.

На службе появление Стефана произвело настоящий фурор. Никому неизвестный писец, который стал доместиком в немыслимо короткие сроки, заключив договоры с двумя архонтами варваров, стал новостью месяца. Его обсуждали, на него показывали пальцем, к нему пытались подлизаться, просто на всякий случай. Его стали бояться… Тоже, на всякий случай. А он перебирал свои новые контакты так, как рачительная хозяйка перебирает крупу, отсеивая явный мусор. Он присматривался к людям, проверял их в мелких делах, ронял крохи какой-нибудь лживой информации, и потом оценивал, что и где всплывает. В общем, он занимался тем, чему его научила нелегкая жизнь и старший брат, который оказался весьма искушен в играх с людьми. А ведь Стефан, в высокомерии, свойственном всем имперским чиновникам, считал варваров примитивными существами, думающими лишь о золоте и выпивке. Они могли быть хитрыми и подлыми, как авары, но высокое искусство тонкой интриги было им недоступно. Для этого нужно было лишиться мужского естества и провести годы в специальной школе при дворце, где готовили нотариев. Вот где гадость лилась рекой! Стефану нужно выстроить несокрушимую линию обороны здесь, в этом дворце, ведь Августы нет в Константинополе, и когда она появится, было непонятно. Тут у него были союзники, на которых ему прямо указала императрица Мартина, а были и враги, на которых указала она же. А вот своя сеть информаторов была необходима, как воздух. Ведь именно информация рождает власть. Эта несложная истина была известна здесь каждому, кроме, пожалуй, мечников — исавров, охранявших Большой Дворец.

Он был интересен многим. Сам Великий Препозит[22] как бы случайно вызвал его по совершенно незначимому вопросу, и Стефан вновь ощутил себя куском мяса на рыночных весах. Декан Евгений поглядывал теперь на своего подчиненного с затаенным ужасом, потому что не знал, как с ним себя вести. До него дошли слухи о том, что этому парню благоволит сама Августа, а с такими вещами во дворце не шутили. Можно было и места лишиться.

Стефан же не оправдывал ожиданий, и вел себя скромно, погрузившись в работу с головой. Лишь иногда он позволял себе общение с теми, кого счел достойными своего доверия, подкидывая силикву[23] — другую за свежую сплетню. В костер дружбы нужно регулярно подкидывать поленья, иначе он может потухнуть. Вот и сейчас доместик Стефан беседовал с нищим нотарием из податного ведомства, которым руководил патрикий Анастасий. Тот самый, который ездил на переговоры с каганом в Гераклею. Евнух был невысоким, одет в протертую до дыр далматику[24], а его лицо с острым носом напоминало мордочку лисы. Он был привезен в столицу из предгорий Кавказа, а потому был чернявым и кареглазым, как и все тамошние жители. Его, словно в насмешку, при крещении назвали Василий, «царственный».

— Почтенный доместик Стефан, — подобострастно склонился евнух. — Я слышал кое-что интересное, и думаю, это может заинтересовать вас. Соблаговолите прогуляться со мной в дворцовом саду после третьей стражи.

— Хорошо, — важно кивнул Стефан. Он уже вошел в роль если не вельможи, то чиновника достаточно весомого, и вел себя соответственно. — Я приду. И если то, что ты скажешь мне, окажется интересным, я награжу тебя.

— Вы так щедры, доместик. Благослови вас Дева Мария! — евнух смотрел на него взглядом голодной собаки, которая все-таки питала надежду поесть сегодня досыта. Громкие победы императора не означали того, что в казне стало больше денег. Напротив, финансы Империи находились в предсмертном состоянии, и жалование изрядно задерживали, ведь император Ираклий все подати, полученные в Анатолии, тратил на войну. А сколько земель осталось у Империи тут, на европейском берегу? Да их, почитай, и не осталось вовсе.

После службы Василий ждал Стефана в саду, и когда тот вышел, засеменил рядом с самым почтительным видом. На его лице появлялось опасение, которое сменялось решимостью, которая вновь уступала опасению.

— Почему ты не рассказал мне все там, во дворце? — прямо спросил Стефан, когда они стали на открытой поляне, где их никто не мог подслушать. — Ты боишься, что тебя услышат?

— Боюсь, — поежился Василий. — Уж больно вести необычные. Страшно мне, уважаемый доместик. Но и молчать об этом деле я тоже боюсь. Я могу довериться только вам, ведь, по слухам, сама Благочестивая Августа обратила на вас свой божественный взор. Дело было так…

Глава 34

Неделю назад. Большой Дворец. Константинополь.

Нотарий Василий шел в кабинет самого Логофета Геникона[25]. Он ненавидел такие дни. Груду свитков, которую он нес, высокомерный вельможа даже не возьмет в руки, и ему, Василию, придется читать тому один лист за другим, пока вельможный Логофет переваривает роскошный обед, сложив руки на огромном брюхе. Грек Анастасий был «бородатым»[26], и это еще больше заставляло мелкую чиновничью братию его ненавидеть. Вот и она, заветная дверь. Нотарий замер перед ней, пытаясь собраться с духом. Больше всего на свете Василий ненавидел этот момент, когда он, согнувшись в униженном поклоне, входил в покои Логофета, а тот смотрел на него, словно на какое-то мерзкое насекомое. Василий робко поскреб дверь ногтями и, не дождавшись приглашения, открыл ее. Огромная резная створка отворилась на удивление бесшумно. Видимо, ленивый раб, который долгие месяцы забывал смазывать петли, все-таки получил порцию давно заслуженных плетей. Огромный кабинет был пуст, и Василий растерянно оглянулся по сторонам. Как же так? Его же вызывали!

Кабинет патрикия Анастасия был огромен, а его роскошь только подчеркивала могущество чиновника. Стены были расписаны яркими красками, и на них были изображены какие-то бабы с греховно оголенными плечами. Патрикий не позволял замазать эту срамоту. Картины эти остались еще со времен Константина Великого, который в то время пребывал в язычестве. На полу лежала мозаика, собранная из камешков, каждый из которых был размером от ладони до совсем уже крошечных, с ноготь мизинца. Рисунок был в виде ромбов, переплетенных затейливыми разноцветными жгутами. Василий вздохнул, таких мастеров становилось все меньше. Ну, кто скажи на милость, будет целый день стоять на коленях, чтобы собрать участок пола размером шаг на шаг. А ведь весь Большой Дворец выложен мозаиками, тысячи шагов коридоров, десятки зал и покоев. Это было сделано давным-давно, еще при старых императорах, когда величайшее на Земле государство раскинуло свои земли от верховьев Евфрата до стены Адриана в далекой Британии. Сейчас и денег таких в казне нет, это Василий знал совершенно точно. Он окинул взглядом мебель, покрытую тончайшей резьбой, и высокие светильники, отлитые из бронзы. Тут все было невероятно красивым, и даже жаровня у кресла Логофета, в которой дымились раскаленные угли, поражала своим изяществом. Уже было довольно холодно, а патрикий любил тепло.

Василий вздрогнул, он услышал голоса на террасе, и эти голоса ему были знакомы. Говорили патрикий Анастасий и квестор[27] Косьма, безжалостный кровопийца и взяточник, знакомый в Константинополе всем, кто пытался когда-либо посудиться с соседом за клочок земли или вступить в наследство.

— А ведь у нас тогда почти получилось, — услышал Василий сожалеющий голос патрикия. — Но ее пинкерн[28] запросил тысячу, жадная помесь осла и шакала.

— Надо было соглашаться, — раздался сварливый голос Косьмы. — Деньги всегда можно найти, но пока ты торговался с этой сволочью, она успела уехать из столицы. Теперь эта ведьма неизвестно где, ее пинкерн скучает здесь, как и весь ее двор, а мы ждем, когда она вернется и отправит нас в ссылку.

— Жадность не доведет до добра, — угрюмо согласился со своим собеседником Логофет. — А теперь к ней и вовсе не подобраться. Говорят, ее охраняет какой-то демон в виде человека с головой медведя ростом в восемь локтей. Он весь сделан из железа, и от него даже копья отскакивают. Эту тварь прислал в подарок императору архонт варваров, изловив его где-то в германских лесах. Сказывают, что он заколдовал его, и теперь тот должен служить нашему Августу пять лет. Истинное исчадие Сатаны!

— Спаси нас пресвятая Дева Мария! — испуганно воскликнул квестор. — Да неужто нечистый демон охраняет августейшую чету? Страсть-то какая! А куда его святейшество патриарх смотрит?

— В рот государю он смотрит, — все так же мрачно ответил Анастасий. — Он же побеждает в этой войне, а значит, господь на его стороне. Мы слабеем, Косьма. Наше влияние падает. Во дворце появляются новые люди, преданные это ведьме. Кто эти люди, с какой помойки она их вытащила? Да и в городе дела не лучше. Посмотри, как дерзко стала вести себя чернь. Прасины опять устроили драку на ипподроме.

— Ты еще не просватал свою дочь, Анастасий? — голос Косьмы стал насмешливым. — Может, пора выдать ее замуж, пока девчонка не состарилась в ожидании трона? А то слишком уж высоко ты захотел взлететь. Говорят, государь теперь пылинки сдувает с этой мерзкой бабы. Всякое бывало в Империи. Великий Юстиниан взял в жены цирковую плясунью. Поговаривают, что Благочестивая Августа Феодора по молодости приторговывала своим телом, и была лучшей шлюхой Александрии.

— Но-но! — раздался разраженный голос патрикия. — Святую Феодору не трожь. Из этой бабы можно было лезвие меча отковать. К тому же она искренне раскаялась, а это все меняет! И ее поведение после замужества было безупречным. На мой вкус, лучше уж проститутка, чем родная племянница!

— И даже святейший патриарх Сергий молчит, видя такой немыслимый грех, — брюзгливо сказал квестор. — Кровосмешение в семье Августа! Кто бы мог помыслить о таком раньше?

— Холодно что-то, Косьма. Пойдем…

Продолжения этой фразы Василий не слышал, потому что с необыкновенной скоростью оказался за дверью, пытаясь унять дрожь в коленях. Он судорожно прижал к себе свитки, которые грозились вывалиться из трясущихся рук. Василий побрел обратно, чтобы посидеть в тишине и унять стук сердца, которое трепыхалось в груди, словно пойманная птичка. У него было мало времени, он должен идти на доклад. Его же вызывали!

— Они тебя точно не видели? — спросил Стефан, испытующе глядя на нотария Василия, который ежился от жутких воспоминаний.

Василий рассказал все, что знал, со всеми подробностями и даже передал интонации. Он и рад бы не знать об этом. За такое знание и люди повыше чином могли сгинуть в казематах, умирая каждый день, и воскресая опять, чтобы принять новую боль, еще хуже прежней. Ведь палачи императора — это не просто уличные бандиты, а уважаемые мастера, которых обучали в специальной школе. Они были сведущи в анатомии и медицине, и могли держать человека на грани жизни и смерти сколь угодно долго, сводя его с ума бесконечными муками.

— Точно! — решительно мотнул головой Василий. — Я пришел с докладом через четверть часа, и патрикий уже был один. Да и все остальное прошло, как обычно. Я же должен принести свитки, и тихо уйти. Я же просто ничтожество в его глазах. Но иногда патрикий заставляет меня читать донесения вслух. Вот и в тот раз все так и было. Нет, он меня точно не видел. Я бы понял это.

— Я не смогу вознаградить тебя, — задумчиво сказал Стефан, а рожица Василия разочарованно вытянулась. На ней появилась нешуточная обида, которая сменилась злостью и затаенной ненавистью. Неужели его обманули?

— Ты получишь пять номисм[29] серебром, — пояснил Стефан, видя выражение лица евнуха, — и у меня просто нет с собой таких денег. Приходи сюда завтра в это же время.

— О! — нотарий, который пришел а неописуемый восторг, кинулся целовать руки доместика. — Благородный господин, вы так щедры! Я господа молить за вас буду! Спасибо! Спасибо!

— Но тут есть кое-что, — Стефан отнял у Василия руку, густо покрытую слюной. — Ты же понимаешь, что знаешь о государственной измене и не донес о ней? Значит, ты и сам виновен в измене!

— Но я боюсь, — вжал голову в плечи Василий. — Если донести не тому, то могут просто прирезать по-тихому! А вдруг они тоже причастны к заговору? Я не знаю никого, кто был бы предан Августе, кроме вас, доместик. По дворцу идут слухи, что она благоволит вам.

— Ты сделал правильный шаг, Василий! — важно сказал Стефан. — Но помни! Если эти люди узнают, что ты слышал их разговор и рассказал о нем кому-то, то в тот же день тебя найдут в канаве с перерезанным горлом. Только я могу защитить тебя, и ты теперь мой, нотарий Василий. Мой, со всеми потрохами!

— Да, господин, — нотарий преданно смотрел ему в глаза. — Служить вам великое счастье! Я так рад, господин!

Стефан пристально посмотрел на него, сжав скулы до боли. Он только что повторил то, что слышал сам от Августы. Неужели это и есть первая ступень той лестницы, что ведет на небо?

— Подберись к ним как можно ближе, — сказал он. — Я не знаю, как ты это сделаешь. Лги, доноси, унижайся… Я должен знать об этих людях все. Каждое слово! Каждый вздох! Каждый жест! Ты следишь за этими людьми и докладываешь мне. И тогда твоя награда превысит любые твои ожидания. Это я тебе обещаю!

— Да, господин! Я сделаю все, что в моих силах, господин! — кивал головой счастливый Василий. — Я вас не подведу!

— И не вздумай начать тратить деньги! — спустил его на землю Стефан. — Тебя вычислят тут же!

— Слушаюсь, господин доместик, — приуныл нотарий, который уже почувствовал себя богатым человеком. — Но хоть одежду новую можно купить?

— Ровно такую, какую ты можешь себе позволить по своим доходам, — жестко ответил Стефан. — И ни на медный нуммий дороже. Праздновать и наслаждаться жизнью мы будем потом, когда победим, Василий. Иначе нам с тобой конец.

* * *

Месяц спустя. Провинция Понт. Империя.

Благочестивая Августа сидела, окруженная служанками, которые укладывали ее волосы в новую, еще более изощренную прическу. Они изобрели нечто особенное, что должно было подчеркнуть немыслимую красоту госпожи, и теперь щебетали, работая над ее головой. Они крепили шиньоны, вставляли в волосы заколки с крупными камнями, заплетали мелкие косы и завивали локоны, которые должны были падать на плечи в как бы случайном порядке. Сверху все это великолепие закроется расшитой камнями и жемчугом диадемой с длинными серьгами, достающими до плеч. Тяжелая штука, эта диадема, но Августа не роптала, это была весьма приятная усталость. Все шло, как надо, армия побеждала и она, подумав, как следует, приказала для охраны своей особы использовать исключительно данов. Особенно, Сигурда Ужас Авар, проходя мимо которого, чиновники ее мужа мелко крестились в суеверном ужасе. Она буквально упивалась их страхом, открыто давая понять, что один лишь ее жест, и это чудовище в медвежьей шкуре просто оторвет голову любому из них. А они знали, что она наслаждается их слабостью, и начинали ненавидеть ее еще больше. Впрочем, императрице было на это плевать. Ее могущество возросло просто неимоверно, и ей стоило немалого труда, чтобы не выйти за рамки разумного. Ведь безграничная власть пьянит больше, чем крепкое сладкое вино из Палестины.

Размышления императрицы Мартины прервал верный евнух — кубикулярий, который служил ей уже много лет, с тех пор, как она, пятнадцатилетняя девчушка, впервые вошла во дворец. Старик был предан своей госпоже, как собака, и теперь он стоял рядом и смотрел на нее почтительным взглядом, ожидая, когда она обратит на него свое внимание.

— Чего тебе, Нисибий? — расслабленно спросила Мартина, разглядывая себя в отполированное серебряное зеркало. Вроде бы прическа удалась, да и надоедливая болтовня служанок свидетельствовала о том же.

— Перстень, кирия, — только и сказал евнух, протягивая ей ее собственное украшение, отданное не так давно тому странному асикриту. — К вам приехал человек с перстнем.

— Хм, — наморщила она лоб. — Доместик Стефан? Он оказался так глуп? Вот не ожидала! Я разочарована, Нисибий. Ну, и кого он посмел прислать к нашему величеству?

— Какой-то франк по имени Марк, госпожа. Он просто привез письмо и утверждает, что ничего не знает. Он просто гонец. Письмо не вскрывали, я проверил. На словах ничего не будет. Вам нет нужды принимать его.

— Дай сюда! — протянула руку императрица, а потом резким жестом отослала служанок. — Пошли все прочь!

Служанки выпорхнули, а Нисибий проверил, что в шатре и вокруг него никого нет. Даны, стоявшие у входа, греческого языка не знали. Император, подумав хорошенько, запретил им учить местную речь[30]. Мартина сломала печать на свитке и погрузилась в чтение. По мере того, как она изучала написанное, на ее лице изумление сменялось растерянностью, растерянность — яростью, а ярость — глубокой задумчивостью. Она даже сказала пару длинных фраз на армянском, чего верный слуга предпочел не заметить. Мартина застыла на несколько минут, глядя вдаль отсутствующим взглядом, а ее рука бессильно свесилась вниз, опустив длинный свиток почти до самого ковра. Вскоре она очнулась и перечитала свиток еще раз, жадно впитывая каждое слово, что было там написано. Слуга почтительно стоял рядом, поедая преданным взглядом госпожу, которая снова ушла в себя. Он хорошо знал ее, даже лучше, чем она сама. Вот сейчас она подумает, на ее лбу разойдется задумчивая складка, и она отдаст ему приказ, который старый слуга побежит выполнять со всем возможным рвением.