Помоги проекту - поделись книгой:
— К ней, к ней. А что вы хотели?
— Я хотел… Вы твист танцуете?
Она прислонилась к стене и, откинув голову, громко рассмеялась. Обидно и красиво смеялась Галина Ивановна, а он стоял перед ней и проклинал свою участь мальчика, подателя смешной реплики.
— Милый вы мой поклонник, — вздохнула она, став серьезной. — У меня есть жених…
Он нерешительно потоптался на месте.
— Жених — это понятно. Это нечто, могущее стать мужем…
Мимо, даже не посмотрев на них, прошел Андрей Золотарев.
Петр Степанович Цыганков, выходя из ординаторской, желчно сказал: «Если у вас чешутся руки, сделайте милость — получше пишите истории болезни».
Не стоило им заводить этого разговора, но все трое, присутствующие здесь, работали в районах хирургами или желали ими стать. Они приехали в областную больницу, чтобы освоить новые операции, а им говорят, что они молоды, что им полезно присмотреться, что операции от них никуда не уйдут и что вообще самое главное для хирурга — терпение.
Зарубин во время разговора помалкивал, Великанов слишком входил в положение Цыганкова — в сущности рядового хирурга, от которого не зависит, доверять стажерам операции или, сославшись на мировую практику и собственную биографию, оставить все как есть.
Зато Андрей Золотарев вспылил. Правда его была обидной и потому уязвимой. Если бы Цыганков, в свою очередь, не потерял самообладание, ему бы нетрудно было доказать, что пора ученичества в хирургии всегда равна веку хирурга и что оперативная техника — самое простое в этой науке и этому простому способно обучиться большинство людей.
Теперь, когда Петр Степанович вышел, все молча уткнулись в истории болезни. «Общее состояние удовлетворительное… Пульс… Язык… Живот… Физиологические отправления в норме…»
Рядом с Золотаревым скрипел пером Зарубин. Буковки аккуратные, с граверскими завитушками. Может быть, лично для Зарубина и не имеет смысла этот спор, поскольку он из всех приехавших на специализацию самый опытный. Но Золотарев видит его насквозь. Молчание Зарубина — это молчание втируши, пай-мальчика. Весь он сложен из понятливости, терпимости, умения посторониться. Если бы людей характеризовала простая сумма качеств, поддающихся перечислению, какой идеальный человек получился бы из Дмитрия Ивановича Зарубина!
Великанов отодвинул папку с историями и пересел па диван.
— Надо поговорить с Кустовым, — сказал он, закуривая.
Андрей промолчал. Возможно, он несправедлив к Великанову, Но он не мог себе представить, что этот человек, рассудительность которого так часто брала верх в их спорах, сейчас не смеется в душе над его очередным поражением.
Дело не в Цыганкове. Андрей и спорить-то с ним стал, потому что был взвинчен телефонным разговором со следователем. Черт его дернул рассказать о нем Великанову. А Великанов, конечно, не мог не вспомнить после этого ту клиническую конференцию, на которой выступил Андрей и потребовал чуть ли не под суд отдать паспортизатора, перепутавшего этикетки на ампулах крови. Ошибку тогда обнаружил Великанов, и он свел весь разговор на конференции к ответственности лечащего врача.
Конечно же Великанов помнит об этом. Человеку очень важно убедиться время от времени, что он видит дальше собственного носа. Это дает ему возможность спокойно пережить свои последующие ошибки. Или это так, или Золотарев ничего не понимает в человеческой психологии.
А вот теперь следствие по делу погибшей девочки, и неизвестно, чем оно кончится.
В ординаторскую вошел Карпухин. Он снял очки и стал дышать на них. Без очков глаза у него немножечко бараньи — добрые, выпуклые, он прячет их, стесняется.
— Братцы, — переводя дыхание, начал он и наладил свою оптику, — как насчет вечера, пойдем?
Молчание. Скрипнула дверь, распахнутая сквозняком. Великанов поднялся и затушил в пепельнице сигарету.
— Хорошо бы, — продолжал Виталий, — провести опрос на тему: «Как вам нравится официальная часть наших вечеров?» Я бы предложил такие вопросы: «Не следует ли докладчикам быть обстоятельнее?», «Какие цифры в наших докладах показались вам наиболее интересными?», «Не расширить ли, в целях улучшения усвояемости, набор стандартных фраз?»
Зарубин поспешно прикрыл дверь.
— Ты не очень-то, — предупредил он. — В голове ничего не останется, если всё будешь выкладывать.
— Ну как? — не обратил на него внимания Виталий. — Девочки будут — розарий, клумбочка, штучка, к штучке.
— Я не любитель таких вещей, — напомнил Дима Зарубин. — К тому же я дежурю.
— Великанов, а как ты насчет розария?
Коля, едва улыбнувшись, ответил:
— Пользуй сам, Виталик, тебе в новинку.
Золотарев хрустнул пальцами, ничего не ответил.
— Черти! — разозлился Карпухин. — Если мне захочется умереть от скуки, я позову вас. Убийцы! Такую идею загубить. — Передохнув, он смирился: — Пойду к Сашке Глушко, он поддержит.
Позвонил телефон. Зарубин взял трубку:
— Хирургия. Вам кого? Михаил Иванович в командировке. Его замещает доктор Цыганков. На консультацию? Сейчас кого-нибудь попросим.
Он вышел в коридор и крикнул:
— Петр Степанович, нейрохирургия просит консультанта.
— Пойдем посмотрим? — предложил Великанов Карпухину.
— Пойдем, — пожал плечами Виталий.
На лестнице Николай неожиданно сказал:
— Ко мне приезжает жена. Письмо получил.
Карпухин живо повернулся к нему. Надвинул колпак до самых бровей.
— Ты понимаешь, — продолжал Великанов, — она мне предлагает мировую.
— Забавно, — оценил Карпухин. — После антракта — продолжение вечной любви?
— А я не могу, хоть режь.
— Резать не буду, — пообещал Виталий.
Они вошли в смотровую нейрохирургического отделения. Круглолицый врач кивнул им на стулья.
— Загадка, ребята, — признался он, — Больная лежала несколько дней в терапии с гастритом. У нее частая рвота. Но гастрит не подтвердился. Мы у нее заподозрили опухоль головного мозга и перевели к себе. Но что-то непохоже на опухоль.
— Не подождать ли Цыганкова? — спросил Карпухин, но Великанов махнул рукой и попросил, чтобы привели больную.
Круглолицый поднялся и, пока друзья листали историю болезни, привел молоденькую девушку в застиранном больничном халате. Она села на кушетку, испуганно запахнувшись до самого подбородка.
За окном покачивались тополя. Виталий неотрывно смотрел на них. Блестящие клейкие листья. Но весна уже, кажется, всё раздарила. Будем ждать духоты и пыли. Будем равнодушны к прилетевшим птицам. И вдруг однажды в газетах напишут о начале жатвы…
Великанов расспрашивал больную. Нейрохирург что-то писал. Кто-то настойчиво звал няню — доносилось из коридора.
— Раздевайтесь, — предложил Николай.
Больная не шевельнулась, растерянно смотрела на него.
— Быстро! — приказал он. — С головы до пят.
Карпухин не отрывался от окна.
А потом наступит осень. Мы разъедемся по своим больницам. У меня начнется биография хирурга, запоздалая, случайная моя биография. И, не отдав никому своего сердца, Карпухин отдаст его медицине. И Галя Степанова, стоя у ночного окна, почувствует на лице своем прохладные слезы…
— Пойдем, — сказал Великанов.
— Ребята, ну как? — спросил круглолицый.
— Ей нужен гинеколог, а не хирург. Так ведь? — обратился Николай к женщине.
Та едва заметно кивнула.
Они вышли в коридор.
— Черт, одного только не пойму: зачем ей понадобилось скрывать беременность?
— У нее ничего нет? — удивился Виталий. — И никому не пришло в голову просто-напросто раздеть ее? Я подумываю, не махнуться ли мне с тобой мозгами.
Пробежала сестра со шприцем в руке. За столом больные без интереса листали старые брошюры о дизентерии и личной гигиене.
— Ты знаешь, Золотареву звонил следователь, — сказал Великанов.
Карпухин присвистнул от удивления.
— Я предложу прокурору крупную взятку, — вяло сострил он.
Когда они поравнялись с крайней палатой, Великанов остановился. Карпухин вернулся, тоже встал у двери. Три бледных лица повернулись к ним. Петли под мышками, головные концы кроватей приподняты.
— А где Юрасов? — спросил Великанов у сестры, увидев, что четвертая кровать пуста.
— Взяли.
— Та женщина?
— Да.
Николай достал пачку с сигаретами. Снова сунул ее в карман и пошел по коридору. Карпухин едва догнал его на лестнице.
— Коля, расскажи!
Пока они поднимались на третий этаж, Николай молчал. На площадке он остановился и закурил. Проводив взглядом бегущего вниз Цыганкова, он сказал:
— Я почему-то так и думал. Понимаешь, женщина ухаживала за своим сыном с переломом позвоночника. Там еще один парень лежал, вот этот Юрасов. Она и за ним приглядывала, потому что у парня не было родственников.
— Тоже с переломом?
— Да. И вот сын недавно умер. А Юрасов оказался покрепче. Мать при нем осталась — вернулась в больницу, когда похоронила сына. А когда ей сказали, что Юрасову больше уже ничем не поможет медицина, она забрала его к себе в дом, хотя ее предупредили, что долго он не протянет.
Великанов бросил сигарету и толкнул стеклянную дверь.
— Значит, опять в седьмой палате карантин? — воскликнул Глушко. — Ну что ты скажешь!
Старшая сестра звонила в санэпидстанцию. Сегодня придут придирчивые эпидемиологи, и начнется процедура, похожая на следствие: где у вас хлорная известь, и все ли горшки пронумерованы, и как вы обрабатываете посуду, и проверяется ли у вас персонал?
Щелкнул аппарат. Саша обернулся и увидел, что Половцев, заведующий отделением, фотографирует алоэ. Этот цветок, стоявший у них на подоконнике, неожиданно расцвел — на длинном тонком стебельке голубоватые колокольчики. Довольно редкое зрелище.
Глушко старательно вывел мелкими буквами в графе «сопутствующие заболевания» — «дизентерия».
Вот что плохо в этом отделении — карантины. Подготовят малыша к операции, а утром дежурные сестры докладывают: высокая температура. Приходится откладывать.
Он прислушался. Никак Карпухин пожаловал: забавляет в коридоре детишек.
— А Мадагаскар? — слышится его голос. — Ага, не знаешь? А «царский скипетр» знаешь? Вот и нет — это цветок такой!
Карпухин вошел стремительно. В минуты вдохновения ему от греха лучше придерживать очки. И он об этом знает, придерживает.
— Здравствуйте, Семен Семенович! — выпалил он.
— Здравствуй, налетчик!
Половцев в обращении без затей. Стажеры ценят это. Областных и районных врачей часто разделяет одна чопорность — качество, не зависящее от врачебных достоинств.
— Как идут дела с коллекционированием пуговиц? — спросил Семен Семенович.
— Материала нет. Решил расширить обмен с зарубежными друзьями.
Поделиться книгой: