Испытай меня нежностью и болью

— Ах, вот оно что… — мужчина качает головой. — Мне следовало ждать таких реакций и вопросов. Особенно теперь, когда, во-первых, мы переспали, а во-вторых, ты окончательно ушла от своего недопарня.

— Я ни о чем не прошу! — вспыхиваю я и отстраняюсь.

— Ну и зря, — Петр разводит руками. — Проси.

— Зачем? Я ведь для тебя… — хочется сказать «никто», но язык почему-то не поворачивается. — Кто я для тебя?

— Давай будем загибать пальцы? — предлагает мужчина. — Ты моя квартиросъемщица.

— Ну да.

— Моя соседка.

— Ага.

— Моя коллега по работе.

— Это тоже, — я хмыкаю.

— Еще варианты? — он улыбается.

— Не знаю.

— Так не честно, детка. Давай, твоя очередь. Кто я для тебя? Уже названное не повторяй.

— Нуу… — протягиваю я нерешительно. — Мой первый мужчина?

— Пойдет, — он кивает.

— Может быть, друг? — я поджимаю губы.

— Почему — может быть? Есть сомнения?

— Ну, просто ты очень добр ко мне, а за что — я не знаю.

— Вариант, что ты мне просто нравишься, ты исключаешь?

— Да нет, но…

— Ты мне очень нравишься, Арина, — говорит Петр. — И если тебе кажется, что между нами есть какая-то близость, помимо физической, то тебе не кажется, — он улыбается.

— Ладно, — я киваю.

— Просто на твоем месте я не стал бы сходу пытаться дать этому название. Я бы просто наслаждался происходящим.

— Но ты ведь… — я морщусь, потому что понимаю, что не имею права его ревновать, я знала, на что шла, знала, с кем ложилась в постель, но… все равно ревную. — Ты ведь будешь продолжать свои сессии в клубе?

— Конечно, — отвечает он спокойно.

— Окей, — я опускаю глаза.

— Давай так. Пока мы не поймем, что между нами, я не буду проводить сессии с проникновением с другими девушками.

— Это значит…

— Я не буду заниматься сексом ни с кем, кроме тебя, — подтверждает он мою догадку. — И вообще предлагаю тебе встречаться. Мы, парни, часто забываем, что вам, девчонкам, важны такие слова и ступенечки в отношениях. Считай, что мы поднялись на одну вверх. Что скажешь?

Он улыбается, а я вместо ответа просто поднимаюсь на носочки (на ступенечку!), чтобы дотянуться до его губ, обнимаю за шею и целую.

Следующие две недели проходят мирно. Уже почти в середине мая, в одну из ночей, когда я работаю администратором, случается еще одно столкновение с Костей. Прознал ли он каким-то образом, что я устроилась не официанткой в кафе, а администратором в секс-клуб, или сам пришел сюда развеяться, я не знаю, но впадаю в ступор, поднимая глаза на очередного клиента и сталкиваясь с ледяным и до боли знакомым взглядом. Половина моего лица закрыта маской, но давайте будем честными: если хорошо знаешь человека — невозможно не узнать.

— Тыыы… — шипит он сквозь зубы, точно так же, как тогда в своей квартире, когда я забирала вещи. Только сейчас он выглядит совсем неопрятно, от него несет потом и алкоголем.

— Сегодня у нас вечеринка в свободном стиле, переодеваться не обязательно, — говорю я максимально спокойно, надеясь, что он просто разберется с формальностями и пройдет внутрь.

— Что ты здесь забыла? — шипит он, наклоняясь ко мне через стойку. На груди у него красная наклейка, выданная секьюрити. Мои пальцы тянутся к тревожной кнопке, но на новой должности я уже успела стать более стрессоустойчивой и знаю, что бояться мне нечего, так что пока держусь.

— Мы общаемся как администратор клуба и клиент клуба, и никак иначе, — обозначаю я дистанцию между нами. — И лучше обращайся ко мне на вы.

Он смеется, а потом заявляет:

— Ты даже не представляешь, как я счастлив, что наткнулся на тебя! Теперь я знаю точно, что никакая ты не официантка! Ты шлюха! А я любил тебя! Я из-за тебя, блять, пить начал! Тебе не стыдно?!

Я тяжело выдыхаю и все-таки жму на кнопку тревоги.

Через тридцать секунд его выводят из клуба под локти.

А еще через неделю мне звонит его мать и сообщает, что Костя пытался покончить с собой.

27 глава. Боль прошлого и чувство вины

— В смысле, покончить с собой? — я даже рот зажимаю ладонью, сообразив, что мой голос прозвучал слишком громко, и меня могут услышать, хотя в университете обеденный перерыв и студенты торопятся мимо, не обращая внимания на стоящую у окна девочку с телефоном в руках.

— В прямом смысле, непутевая ты девка! — рявкает на меня Ольга Сергеевна… или Алексеевна? или Анатольевна? Я практически не была знакома с этой женщиной, матерью Кости. Он дважды приводил меня в родительский дом «на пироги и чай с вареньем», по его собственным словам, и тогда эта женщина показалась мне адекватной и милой, больше мы не виделись. Впрочем, сейчас ее агрессию тоже можно понять: наверняка она считает меня виновной в проблемах любимого сына.

— И что он хотел с собой сделать? — спрашиваю я тихо.

— Напился водки и наглотался таблеток горстями, все, что в аптечке домашней нашел, то и сожрал! А перед этим звонил тебе семнадцать раз!

— Я номер телефона сменила, — говорю честно. После того случая в клубе он и вправду пытался мне названивать. В клуб его бы больше не пустили, в университет можно было пройти только по студенческому, по городу я все чаще передвигалась на машине, во всех социальных сетях я его заблокировала. Словом, выловить меня было практически невозможно — если он пытался. Единственным каналом связи оставался телефон. Петя предложил мне сменить номер, и я согласилась, для собственного спокойствия и безопасности…

Откуда же, блин, его мать узнала новый номер?

— Ну конечно, сменила! А он не знал! Я была в твоем общежитии и нашла твоих одногруппниц, у них и узнала новый номер, — говорит женщина, точно читая мои мысли.

— Ясно, — отвечаю я сухо.

— Он говорил мне, что любил тебя! — я слышу, что женщина на том конце провода начинает плакать, и мне становится стыдно и неудобно.

— Я его тоже любила, — кажется, добавляю мысленно. Хотя скорей всего, это просто была первая более или менее настоящая влюбленность, с поцелуями, прикосновениями, приятным тягучим ощущением внизу живота… Какое-то время я действительно думала, что люблю его. Что у нас все серьезно и по-взрослому. Что он будет моим первым. Что это надолго. Я даже переехала к нему! Выстроенные воздушные замки заслонили мне реальность, желание быть рядом ослепило, так что я даже не заметила, что он относится ко мне недостаточно бережно.

Он то хотел секса (с первого свидания) — то не хотел его (я же оказалась девственницей!), он слишком много времени проводил за игровой приставкой и слишком мало со мной, зато радовался, когда я притаскивала из магазина продукты, убиралась в его квартире, мыла посуду и загружала стиральную машинку.

Любил ли он меня? Или я просто была для него удобной?

Я задумываюсь об этом всерьез только сейчас.

Я не идеализирую Петра — да и вообще, вряд ли между нами настоящие отношения, — но он, по крайней мере, слушает, когда я говорю. Защищает меня от таких, как Костя. И, черт побери, моет за собой посуду.

Он уважает меня — я точно это знаю. Уважал ли Костя? Не уверена.

После университета я отправляюсь к нему в больницу. У Кости серьезное пищевое отравление. По словам его мамы — еле откачали, — но я не знаю, насколько это правда. Зато знаю, что не хочу его видеть. И что Петя будет сердиться. «Еще раз выйдешь с ним на связь без моего ведома — выебу», — предупреждал он. Но сейчас у меня просто нет выбора.

В приемном покое тихо и пахнет лекарствами. Мне называют номер палаты и просят подождать. Я жду. Потом наконец прохожу внутрь.

— Привет, — говорю, поджав губы, когда обращенное ко мне спиной худощавое тело на больничной кровати поворачивается на звук, и в меня утыкаются мутные, словно пьяные глаза. — Как себя чувствуешь?

— А ты не видишь? — Костя вроде бы и огрызается, но выглядит это очень жалко. Из сгиба локтя у него торчит капельница, под глазами синие круги, губы пересохли, нос вытянулся и заострился. Я чувствую укол совести и тут же стряхиваю с себя эту вину… Это он был со мной невнимательным и грубым. Хамил, преследовал, набрасывался…

Господи, как же сложно.

— Твоя мама сказала, что ты наглотался таблеток, — говорю я. — Зачем?

— Сдуру, — буркает он.

— Что значит — сдуру?! — вспыхиваю я, все еще стоя около самой двери, словно он может вскочить и наброситься на меня, и мне придется бежать. — Ты себе отчет отдавал, когда мешал алкоголь с каким-то невероятным количеством таблеток?! Ты нормальный вообще?! Хотел сдохнуть, чтобы я всю жизнь себя винила в этом?! Это ты называешь любовью?!

Чувство вины сменяется вдруг злостью, из глаз брызжут слезы, и мне хочется шагнуть к нему, схватить за ворот футболки и хорошенько встряхнуть. Я вдруг понимаю и еще одну вещь: он ведь реально мог умереть. И я не смогла бы остаться к этому безучастной. Я бы винила себя, проклинала и загнала в угол… Я бы просто сошла с ума!

— Я правда любил тебя! — бессильно рычит он.

— Это не любовь, это манипуляция! — отвечаю я.

— Уж получше твоей любви! Ты вообще оказалась шлюхой! Не получилось с первого раза со мной — и ты скорее побежала раздвигать ноги перед другим! Нельзя было сначала поговорить со мной?! Попробовать снова?! Ты предпочла просто позорно сбежать!

Я молчу. Вспоминаю тот вечер. Мне было больно и страшно. Я уже тогда в глубине души понимала: второго раза не будет. Но еще думала, что подумаю и вернусь, что все наладится… Я просто его не хотела. Ни физически, никак. Он просто был не тем человеком. Мне нужно было полностью обнажиться перед ним и испытать ужас, чтобы понять это.

— Прости, — говорю я. — Я должна была вернуться и поговорить с тобой. Я должна была сказать, что больше не вижу тебя своим первым мужчиной и вообще своим мужчиной. Но это единственное, в чем я не права. А ты не дал мне и этой возможности. Набросился тогда в клубе… После этого ты меня окончательно потерял.

— Это ты могла меня окончательно потерять, если бы я сдох.

— Я рада, что ты жив.

Я попросила прощения — мне тут же становится легче. Теперь мне кажется, что я смогу спокойно уйти и больше не брать трубку, если он или его мать попробуют позвонить снова. Его жизнь — не моя ответственность.

Вот только могу ли я вернуться теперь к Петру? Мне хочется закрыть глаза руками, но Костя все еще сверлит меня взглядом, и я сдерживаюсь. В чем-то он прав. Я довольно быстро сдалась другому мужчине. Могу ли я винить себя за желания собственного тела? И за нежелание? Я не знаю.

28 глава. На грани и без шанса на спасение

Я возвращаюсь домой понурая, и Петр сразу замечает это.

— Что такое, детка? Что-то в университете?

— Нет, — отвечаю я односложно, потому что у меня нет ни сил, ни желания подробно расписывать свой диалог с Костей. И вообще — если я скажу про Костю… Нет, нельзя, никак нельзя.

Но этому мужчине невозможно сопротивляться, невозможно врать, невозможно увиливать. Он сразу оставляет ноутбук, встает с места и подходит ко мне, обнимает со спины за плечи, касается кончиком носа моей холодной шеи, шепчет прямо в ухо:

— Что случилось? Рассказывай.

Мне хочется рыдать. В этот момент я ненавижу их обоих. Костю — который обошелся со мной так грубо и жестоко. Петра — который был слишком ласков и нежен. Уговорил меня, уломал, уложил в постель… Может, я и правда шлюха?! Может, я и правда предательница?!

Рыдания вырываются из груди неожиданно и непроизвольно, так что я сама пугаюсь этого звука. Петр тут же обнимает меня, прижимает к себе, но я не хочу этого, я вырываюсь из его рук, разворачиваюсь к нему лицом, дышу тяжело и смотрю в глаза, которым успела научиться доверять:

— Я была у Кости! — бросаю резко, словно тут же ожидая ответного удара.

Мужчина хмурится:

— В каком смысле?! Ты… спала с ним?! — я вижу боль в его глазах.

— Что?! — переспрашиваю я, ошалевая от такого ужасного предположения. — Да как ты… Он пытался совершить самоубийство! Я ездила к нему в больницу!

— Какое еще, нахуй, самоубийство?! — рявкает Петр.

— Он наглотался таблеток! Из-за меня! — я уже рыдаю, не сдерживаясь.

— Он что, совсем ебанутый?!

— Я не знаю, не знаю… — я отступаю, утыкаюсь спиной в стену и сползаю по ней, не переставая плакать. Только теперь слезы и эмоции находят путь наружу, ведь я не могла расплакаться при Косте… Но из-за своего состояния я не успеваю заметить, как сжимаются у Петра кулаки, а глаза наливаются кровью:

— В какой больнице лежит эта мразь?!

— Что? — я поднимаю на него заплаканное лицо.

— В какую больницу ты, блять, ездила к этому эгоистичному ублюдку?! — он почти рычит на меня, и мне становится откровенно страшно. Я сжимаюсь в комочек на полу, словно он может обрушить на меня свой гнев…

— Я… нет, Петь… я не скажу тебе…

— Я сам выясню, — бросает он и решительно направляется в сторону входной двери. Я вскакиваю и кидаюсь за ним, цепляюсь за рукава его рубашки, умоляя остановиться:

— Пожалуйста, не надо, Петь, пожалуйста, Петь…