Письма из Ламбарене

Самое сильное впечатление на них производит наркоз. Они много об этом говорят между собою. Ученицы здешней школы находятся в переписке с ученицами воскресной школы в Европе. В одном из своих писем они сообщают: «С тех пор, как сюда приехал доктор, у нас происходят чудеса. Сначала он убивает больных, потом лечит их, а вслед за тем воскрешает».

Состояние наркоза в глазах туземцев — не что иное, как смерть. Когда кто-нибудь из них хочет сказать мне, что с ним был апоплексический удар, он говорит: «Я был мертв».

Среди оперированных больных встречаются такие, которые стараются чем-нибудь меня отблагодарить. Туземец, которого я 5 августа избавил от ущемленной грыжи, собрал среди своих родственников двадцать франков, «чтобы заплатить доктору за дорогую нитку, которой он сшил ему живот». Дядя мальчика, которому я вылечил ногу, по профессии столяр, сделал мне из старых ящиков шкафы и потратил на это две недели.

Купец-негр прислал мне своего работника, чтобы заблаговременно, пока не настали дожди, покрыть мне крышу.

Другой явился ко мне, чтобы поблагодарить за то, что я приехал в этот край лечить туземцев. Прощаясь со мной, он подарил мне двадцать франков на нужды медицины.

Еще один пациент подарил моей жене плеть из кожи гиппопотама. Что представляет собой эта плеть? Когда убивают гиппопотама, кожу его, которая достигает от одного до двух сантиметров толщины, нарезают в виде полос шириной в четыре сантиметра и длиной в полтора метра. Потом полосы эти натягивают на доску — так, что они тут же скручиваются спиралью. Их просушивают — и ужасное орудие пытки полутораметровой длины, упругое и с острыми краями, готово.

Последние недели я был занят разборкой прибывших в октябре и ноябре медикаментов. Запасы наши мы складываем в маленьком бараке из рифленого железа на холме, который после отъезда миссионера Элленбергера предоставлен в мое распоряжение. Дядя оперированного мною больного соорудил там все нужные нам шкафы и полки. Они, правда, не имеют вида, ибо сколочены из досок, с которых не стерты написанные на них адреса. Но зато у меня теперь есть куда все положить. Это главное. Африка отучает нас быть привередливыми.

В то время как я возился на берегу, распаковывая ящики с драгоценными для нас лекарствами и перевязочными средствами — марлей и ватой, с декабрьской почтой пришло известие о посланных нам новых дарах, и мне снова стало несколько легче на сердце. Только чем нам отблагодарить за них всех наших милых друзей и знакомых? ...

За время, пока та или иная посылка доходит до Ламбарене, она обходится уже в три раза дороже, чем в Европе. Наценка эта составляется из стоимости упаковки, которая должна быть очень тщательной, стоимости провоза по железной дороге и морем, погрузки и разгрузки, колониальной пошлины, провоза по реке и больших потерь, проистекающих от жары, подмочки в пакгаузах или от грубого обращения с ящиками при погрузке и выгрузке.

Мы по-прежнему совершенно здоровы. Никаких следов лихорадки; нужно только несколько дней передышки.

В ту минуту, когда я дописываю эти строки, к берегу причаливает больной проказой старик. Вместе с женой он прибыл сюда из лагуны Фернан Вас, расположенной к югу от мыса Лопес и соединенной с Огове коротеньким рукавом реки. Несчастным пришлось прогрести свыше трехсот километров против течения, и от усталости они едва стоят на ногах.

V

От января до июня 1914

Ламбарене, конец июня 1914 г.

Конец января и начало февраля мы с женой провели в Талагуге, занятые лечением миссионера Хермана, который страдал фурункулезом и жестокой лихорадкой. Одновременно я лечил и больных окрестных деревень.

Среди моих пациентов оказался маленький мальчик, который ни за что не хотел войти в комнату, куда его пришлось втаскивать силой, — так велик был его ужас передо мной. Как выяснилось потом, он был уверен, что доктор собирается убить его и съесть.

Несчастный мальчуган знал людоедство не из детских сказок, а из страшной действительности, ибо среди туземцев пангве оно окончательно не вывелось еще и до сих пор. Трудно определенно сказать, в каких областях оно продолжает существовать, ибо из страха перед тяжким наказанием негры каждый такой случай тщательным образом скрывают. Совсем недавно из окрестностей Ламбарене один из местных жителей отправился в близлежащие деревни, чтобы напомнить должникам о числящихся за ними недоимках. Назад он не вернулся. Точно так же исчез один работник, живший неподалеку от Самкиты. Знающие эти места утверждают, что здесь «пропавший без вести» иногда означает «съеден». Не перевелась здесь окончательно также и торговля невольниками, несмотря на всю борьбу, которую ведут с ней правительство и миссионеры. Однако существование ее все тоже скрывают. Мне не раз случалось видеть среди лиц, сопровождающих больного, человека, чертами своими резко отличающегося от осевшего или постоянно живущего здесь племени. Но стоит мне только спросить кого-нибудь, не невольник ли это, как меня с какой-то особой усмешкой начинают уверять, что это всего лишь «слуга».

Участь этих непризнанных рабов не из тяжких. Нет оснований думать, что им приходится терпеть жестокое обращение. Они и не помышляют о том, чтобы бежать или обращаться за защитою к правительству. Когда учиняется следствие, они, как правило, решительным образом отрицают, что они невольники. Очень часто случается, что по прошествии нескольких лет их принимают в племя и они получают свободу и право на оседлую жизнь. Последнее оказывается для них самым важным.

Причину того, что тайное рабство существует в нижнем течении Огове и поныне, следует искать в царящем в глубине страны голоде. Весь ужас Экваториальной Африки заключается в том, что там не растет и никогда не росло ни плодовых растений, ни фруктовых деревьев. Банановые кусты, маниок, ямс (диоскорея), бататы и масличная пальма не произрастали здесь искони, а были завезены сюда португальцами с Вест-Индских островов. Этим они принесли Африке неоценимую пользу. В местностях, куда эти полезные растения еще не проникли или где они как следует не привились, царит постоянный голод. Это и вынуждает родителей продавать детей в районы, лежащие ниже по течению реки, — там они по крайней мере будут сыты.

Один из таких голодных районов находится, по-видимому, в верхнем течении реки Нгунди, притока Огове. Оттуда и прибывает большинство невольников Огове. Оттуда у меня есть больные, принадлежащие к числу «землеедов». Голод приучает всех этих туземцев есть землю, и привычка эта сохраняется у них даже тогда, когда они перестают голодать.

В том, что масличная пальма привезена в Огове из других мест, можно убедиться еще и сейчас. По берегам реки и вокруг озер, где когда-то были или есть и поныне деревни, мы находим целые рощи масличных пальм. Но как только, идя по проселочным дорогам, попадаешь в девственный лес, в места, где никогда не жил человек, то не встретишь ни единой.

На обратном пути из Талагуги мы прожили два дня в Самките у эльзасского миссионера Мореля и его жены.

В Самките водятся леопарды. Осенью один из хищников ворвался среди ночи в курятник г-жи Морель. Услыхав крики своих пернатых друзей, г-н Морель кинулся за людьми, а жена его осталась караулить в темноте. Они были уверены, что это какой-нибудь туземец ворвался к ним украсть птиц себе на жаркое. Услыхав шаги на крыше, г-жа Морель направилась к курятнику, надеясь узнать мародера в лицо. В эту минуту зверь одним могучим прыжком рванулся в темноту и исчез. Возле открытой двери на земле лежало двадцать две курицы с перегрызенным горлом. Так убивает только леопард. Он прежде всего выпивает кровь. Жертвы его тут же были убраны. В одну из мертвых кур ввели стрихнин и оставили ее лежать перед дверью. Два часа спустя леопард явился снова и сожрал ее. В то время как он корчился в агонии, г-н Морель его пристрелил.

Незадолго до нашего прибытия в Самките появился еще один леопард и загрыз несколько коз.

В доме миссионера Кадье нам довелось впервые попробовать обезьянье мясо. Г-н Кадье отличный охотник. Негры наши не очень-то мною довольны, потому что я только в редких случаях берусь за ружье. Когда мы однажды увидели дорогой каймана, который спал лежа на торчавшем из воды обрубке дерева, негодование их не знало границ.

— От тебя никогда ничего не добьешься! — передали мне гребцы через своего человека. — Будь с нами сейчас господин Кадье, он бы уж непременно парочку обезьян пристрелил, да и птиц тоже, и у нас было бы мясо. А ты вот проезжаешь мимо каймана и даже за ружье не возьмешься!

Я спокойно выслушиваю этот упрек. Мне совсем не хочется убивать птиц, которые кружатся над водой. Не поднимется мое ружье и на обезьян. Нередко ведь случается, что, убив или ранив трех или четырех подряд, охотник бывает не в силах подобрать ни одной. Тела их остаются среди густо переплетенных ветвей или падают в кустарник, стоящий на непроходимом болоте. А если когда и находишь добычу/ то сплошь и рядом тут же появляется маленькая обезьянка, и над похолодевшим телом раздаются жалобные крики, которыми несчастная сирота оплакивает свою убитую мать.

Ружье свое я держу главным образом для того, чтобы стрелять змей, которыми кишит трава, а также хищных птиц, которые разоряют гнезда ткачиков на пальмах у меня перед домом.[32]

На обратном пути из Самкиты мы повстречали стадо из пятнадцати гиппопотамов. Все они нырнули в воду, но в это время один детеныш вылез на песчаный берег, не слушая криков матери, которая в страхе его звала.

* * *

Жозеф хорошо выполнял без нас свои обязанности и разумно лечил оперированных больных. По собственной инициативе он наложил одному больному на загноившуюся культю плеча повязку с перекисью водорода, которую сам приготовил из борнокислого натрия!

Пораненного гиппопотамом юношу я нашел в плохом состоянии. Мое трехнедельное отсутствие помешало сделать ему вовремя операцию. Он умер во время ампутации бедра, которую я теперь стал поспешно делать.

Когда он испускал последний вздох, брат его угрожающе посмотрел на человека, который вместе с ним был на рыбной ловле, оказавшейся для несчастного роковой, и который теперь явился, чтобы ухаживать за умирающим, и стал что-то тихо ему говорить. Когда тело умершего окоченело, разговор их перешел в громкую перебранку. Жозеф отвел меня в сторону и объяснил положение дела. Нкенджу, сопровождающий, ловил вместе с этим несчастным рыбу, когда на них напал гиппопотам, и, больше того, он даже сам пригласил его в этот день на рыбную ловлю. Таким образом, по туземным законам он нес за него ответственность. Поэтому ему пришлось поспешно оставить свою деревню, чтобы все эти несколько недель ухаживать за больным. И теперь, когда они увозили мертвеца в его родную деревню, расположенную ниже по течению реки, он должен был сопровождать его, чтобы его собственную участь решили на месте. Ехать туда он не хочет: он знает, что его там ждет смерть. Я сказал брату умершего, что Нкенджу состоит у меня в услужении и что я никуда его не отпущу. Между ним и мною возник горячий спор, а в это время мертвое тело лежало уже в каноэ и мать и тетки причитали над ним. Брат умершего заверил меня, что Нкенджу убивать не будут и дело ограничится наложением на него денежного штрафа. Но Жозеф предупредил меня, что на подобные заверения никак нельзя полагаться. Мне пришлось оставаться на берегу до их отплытия, ибо иначе они затащили бы его тайком в лодку и насильно увезли.

Жена моя была потрясена тем, что, когда умирающий испускал последний вздох, брат его не выказал ни малейшего горя, а думал только о том, чтобы осуществить свое право наказания, и возмущалась его бесчувственностью. Но, думая так, она была к нему несправедлива. Он всего-навсего выполнял свой священный долг, который для него заключался в том, чтобы человек, как он полагал, ответственный за жизнь его брата, понес заслуженную кару.

Негр не в состоянии представить себе, что тот или иной проступок может остаться безнаказанным. У него на этот счет поистине гегелианские представления.[33] Юридическая сторона дела для него всегда на первом месте. Поэтому обсуждение правовых притязаний отнимает у него большую часть времени. Самый закоренелый европейский сутяга в этом отношении не более чем невинный младенец в сравнении с негром. Однако последнего побуждает к этому отнюдь не стремление во что бы то ни стало заводить тяжбы, а несокрушимое правосознание, которого европеец, как правило, уже лишен.

Когда я делал пункцию одному туземцу пангве, страдающему тяжелым асцитом, тот сказал:

— Доктор, сделай, чтобы вода вышла из меня как можно скорее, чтобы я снова смог дышать и бегать. Когда тело мое распухло, жена от меня ушла. Теперь мне надо поскорее получить с нее деньги, которые я заплатил за нее, когда женился.

Мне привезли ребенка в безнадежном состоянии. Правая нога его была разъедена язвой, доходившей до самого бедра.

— Почему же вы не приехали раньше?

— Доктор, мы никак не могли, у нас была палавра.

«Палаврой» они называют каждый возникший между ними раздор, который превращается в тяжбу. Как важные, так и пустяковые вопросы разрешаются одинаково обстоятельно и серьезно. Деревенские старейшины могут просидеть полдня, разбирая спор из-за какой-нибудь курицы. Нет такого негра, который бы не был искушен в вопросах юриспруденции.

Правовая сторона их жизни до чрезвычайности сложна, ибо границы ответственности простираются, по нашим представлениям, необыкновенно далеко. За проступок негра несет ответственность вся его семья, вплоть до самых отдаленных родственников. Если кто-либо, пользуясь чужим каноэ, задержал его на день, он обязан заплатить штраф, составляющий третью часть его стоимости.

С этим неотъемлемым правосознанием связано и представление туземцев о наказании как о чем-то само собой разумеющемся — даже тогда, когда оно, на наш взгляд, несоразмерно сурово по отношению к совершенному проступку. Если же виновного почему-нибудь не наказали, он объясняет это только тем, что пострадавшие на редкость глупы. Вместе с тем самый незначительный приговор, если он несправедлив, приводит негра в негодование. Он никогда его не прощает.

Справедливым же он считает наказание только тогда, когда, будучи изобличен, сам вынужден признать свою вину. До тех пор пока он еще может отрицать ее с некоторой видимостью правдоподобия, он всей душой возмущается вынесенным приговором, даже в тех случаях, когда он действительно виновен. С этой особенностью примитивного человека приходится считаться каждому, кто имеет с ним дело.

То, что Нкенджу обязан уплатить семье своего спутника по злосчастной рыбной ловле какую-то сумму, хоть он и не является прямым виновником его смерти, считается само собой разумеющимся; однако родственники умершего должны для этого законным порядком возбудить против него дело перед комендантом округа Ламбарене. Пока что он остается у меня моим вторым помощником. Это настоящий дикарь, но он смышлен и ловок в работе.

* * *

Жозефом я всегда бываю доволен. Он, правда, не умеет ни читать, ни писать. Тем не менее он не ошибается, когда ему приходится доставать с аптечных полок то или иное лекарство. Он запоминает, как выглядит этикетка, и читает ее, не зная букв. У него отличная память и блестящие способности к языкам. Он владеет восемью негритянскими наречиями и неплохо говорит по-французски и по-английски.

В данное время он не женат; дело в том, что, когда он работал поваром на побережье, жена бросила его и сошлась с белым. Если бы он надумал жениться вторично, то за новую подругу жизни ему пришлось бы заплатить — и не меньше шестисот франков. Сумму эту он имел бы возможность выплатить и в рассрочку. Однако Жозеф не хочет покупать жену в рассрочку, он считает это «последним делом».

— Тому, кто не заплатит сразу весь выкуп, — говорит он, — живется худо. Жена не слушается его и по каждому поводу корит его этим, говоря, что он должен молчать, коль скоро еще не заплатил за нее все, что причитается.

Так как Жозеф, как, впрочем, и все негры, не умеет откладывать деньги, я подарил ему копилку, для того чтобы он мог собрать нужную сумму на покупку жены. Он опускает туда все, что получает от меня за ночные дежурства, или какие-либо особые услуги, а также чаевые, которые ему дают белые пациенты.

В том, до какой степени расточителен «первый помощник доктора из Ламбарене», как он сам себя называет, я убедился за последние дни. Он ездил со мной на одну из факторий, где мне надо было купить винты и гвозди. Там внимание его привлекли лакированные туфли, цена которых составляла едва ли не весь его месячный заработок. От долгого стояния в витрине парижского магазина туфли эти совершенно выгорели и потрескались, после чего, как и прочий бракованный товар, они были отправлены в Африку. Я бросаю на Жозефа многозначительные взгляды, но это не помогает. Отсоветовать ему покупать эти туфли я не решаюсь, чтобы не восстановить против себя белого купца, который рад-радехонек, что может сбыть негодный товар. Когда мы теснимся у прилавка среди глазеющих негров, я два раза потихоньку толкаю Жозефа в бок, но и это не действует. Наконец, я изо всей силы щиплю его сзади в бедро так, что он, не выдержав боли, вынужден прекратить свой торг с белым. На обратном пути я долго объясняю ему, какое это ребячество — быть столь расточительным. И все это приводит лишь к тому, что на следующий день он потихоньку от меня едет в факторию и покупает злополучные лаковые туфли. Добрую половину того, что он зарабатывает, он тратит на одежду, обувь, галстуки и сахар. Одет он куда элегантнее, чем я.

За последние несколько месяцев работы становится все больше и больше. Больница моя расположена на отличном месте. Больные прибывают по Огове и ее притокам в своих каноэ из мест, расположенных как выше, так и ниже по течению реки. А возможность, которая предоставляется сопровождающим их родным, остановиться и жить здесь еще больше поощряет их сюда приезжать. Способствует этому и еще одно обстоятельство: я всегда дома, если только — а это случалось за все время лишь два или три раза — мне не потребовалось выехать на какой-либо миссионерский пункт, чтобы оказать врачебную помощь тяжело больному миссионеру или кому-либо из членов его семьи. Таким образом, туземец, которому, чтобы приехать сюда, приходится проделать длинный путь и затратить немало сил и средств, может быть уверен, что найдет меня на месте. В этом большое преимущество независимого врача перед тем, который находится на государственной службе. Последнего власти часто посылают то туда, то сюда, или же ему приходится сопровождать передвигающиеся военные части.

— А то, что вам не придется тратить столько времени на разную писанину, отчеты и статистику, — это преимущество, которого вы еще не оценили, — сказал мне напоследок военный врач, с которым я встретился на пути сюда.

* * *

Хижина для больных сонной болезнью строится сейчас на противоположном берегу реки. Постройка эта не только стоит больших денег, но и отнимает у меня много времени. Как только я перестаю следить за корчеванием пней и за сооружением хижины, никто ничего не делает. Приходится на полдня оставлять больных и выступать в роли десятника.

Сонная болезнь распространена здесь еще больше, чем я предполагал вначале. Главный очаг ее находится в районе Нгундие, притока Огове, около полутораста километров отсюда. Остальные очаги разбросаны вокруг Ламбарене и около озер, лежащих за Нгомо.

Что такое сонная болезнь? Как она распространяется? По всей видимости, она существовала в Экваториальной Африке еще в давние времена. Но раньше она не выходила за пределы отдельных очагов. Туземцы вели между собою торговлю так, что каждое племя привозило товары — с побережья в отдаленные районы и оттуда на побережье — только до границы своей округи, откуда их везли дальше уже купцы другого племени. Из моего окна видно место, где Нгундие впадает в Огове. Только до этого места могли ездить туземцы племени галоа, населяющие Ламбарене. Того, кто осмеливался переступить эту границу и направиться в глубь страны, съедали.

Когда сюда прибыли европейцы, они стали перебрасывать негров, которых брали себе в гребцы или в носильщики для своих караванов, из одного района в другой. Если среди последних оказывались больные сонной болезнью, то тем самым болезнь эта переносилась дальше. На Огове ее раньше не знали. Ее занесли сюда всего каких-нибудь тридцать лет назад караваны, приходившие из Лоанго.

Когда сонная болезнь появляется на новом месте, она производит страшные опустошения. Первая вспышка ее может унести третью часть всего населения. Так, например, в районе Уганды за шесть лет население сократилось от трехсот тысяч до ста тысяч. Один офицер рассказывал мне, как в верхнем течении Огове он попал в деревню с населением около двух тысяч человек. Когда он вернулся туда года два спустя, там насчитывалось всего пятьсот жителей. Остальные умерли от сонной болезни.

По прошествии некоторого времени сонная болезнь теряет прежнюю силу, — явление, которое мы не можем объяснить, — но тем не менее продолжает регулярно уносить новые жертвы. Внезапно она может снова вспыхнуть — с неслыханной силой.

Болезнь эта начинается с перемежающихся приступов лихорадки различной тяжести. Такое состояние может продолжаться месяцами, и человек подчас даже не считает себя больным. Есть случаи, когда, казалось бы, здоровый человек сразу впадает в спячку. Обычно же периоду лихорадки сопутствуют сильные головные боли. От скольких больных мне приходилось слышать: «Доктор, голова болит, голова! Терпенья больше нет!». Периоду спячки предшествует мучительная бессонница. Есть больные, которые на этой стадии болезни сходят с ума. Другие впадают в депрессию, у третьих наступает буйное помешательство. Одним из моих первых больных сонной болезнью был юноша, которого принесли ко мне, когда он хотел лишить себя жизни.

Как правило, наряду с лихорадкой появляются также ревматические боли. Один белый прибыл ко мне из района озера Нгомо по поводу ишиаса. Я тщательно его обследовал. Это была начинающаяся сонная болезнь. Я тут же направил его в Пастеровский институт в Париж, где лечат больных сонной болезнью французов. Зачастую мои пациенты обнаруживают у себя мучительную потерю памяти. В ряде случаев это является первым симптомом болезни, который окружающие оставляют без внимания. По прошествии некоторого времени, иногда через два или три года после первых приступов лихорадки, больных начинает клонить ко сну. Вначале это всего-навсего сильная сонливость. Больной засыпает там, где он перед этим спокойно сидел, или сразу же после еды.

Недавно ко мне приехал унтер-офицер из Моуилы, находящейся в расстоянии шести суток езды отсюда: прочищая револьвер, он всадил себе в руку пулю. Остановился он в помещении католической миссии. Когда он приходил ко мне на перевязку, его неизменно сопровождал мальчик-негр, который должен был ждать у входа. И больному моему почти всякий раз приходилось искать и звать своего спутника, пока тот наконец не появлялся откуда-то из-за угла с заспанным лицом. Его хозяин пожаловался мне, сказав, что несколько раз уже терял так своего боя, потому что, где бы тот ни находился, он непременно заснет. Исследовав кровь этого мальчика, я обнаружил, что он болен сонной болезнью.

В дальнейшем сон у больных становится все крепче и в конце концов переходит в кому.[34] Больные лежат тогда бесчувственные и безучастные ко всему, мочатся и испражняются под себя и все больше худеют. От долгого лежания спина и бока их покрываются пролежнями, которые занимают все большую поверхность. Колени бывают подтянуты к шее. Вид этих больных ужасен.

Несущая им облегчение смерть заставляет иногда себя долго ждать. В некоторых же случаях наступает довольно длительное улучшение.

В декабре я лечил одного больного в последней стадии этой болезни. Прошло четыре недели, и родные поторопились отвезти его к себе в деревню, чтобы он умер дома. Я был уверен, что он со дня на день умрет. Недавно узнаю, что, вернувшись домой, он снова стал есть, разговаривать и сидеть прямо и что умер он только в апреле.

Смерть в таких случаях чаще всего наступает от пневмонии.

Изучение сонной болезни — одно из последних завоеваний медицины. Оно связано с именами Форда, Кастеллани, Брюса, Даттона, Коха,[35] Мартина и Лебефа.

В первый раз случаи сонной болезни были описаны в 1803 году у туземцев Сьерра-Леоне. После этого ее изучали на неграх, которые были увезены из Африки на Антильские острова и на остров Мартиника. Только начиная с шестидесятых годов наблюдения над ней стали производиться в самой Африке. Сначала они сводились только к описанию последней стадии болезни. Того, что этой стадии предшествует другая, никто не знал. Никому не приходило в голову, что продолжающаяся по нескольку лет лихорадка может быть связана с сонной болезнью. Установить эту связь стало возможно только тогда, когда был открыт общий возбудитель той и другой болезни.

В 1901 году в Гамбии, исследуя под микроскопом кровь больных лихорадкой, английские врачи Форд и Даттон обнаружили отнюдь не возбудителей малярии, как они того ожидали, а маленькие движущиеся существа, формой своей похожие на вращающиеся буравчики, которые они соответственно и назвали трипаносомами.[36] Два года спустя руководители английской экспедиции по изучению сонной болезни, работавшей в Уганде, точно так же обнаружили в крови многих своих пациентов маленькие движущиеся существа. Зная об открытии Форда и Даттона, они задали себе вопрос, не есть ли это то же самое, что те нашли в районе Гамбии, и затем, исследуя кровь больных лихорадкой, обнаружили в ней тот же возбудитель, что был найден в крови больных сонной болезнью. Таким образом было установлено, что так называемая гамбийская лихорадка — лишь первая стадия сонной болезни.

Переносится сонная болезнь по преимуществу разновидностью мухи цеце Glossina palpalis. Достаточно ей один раз укусить больного сонной болезнью, как она становится переносчиком инфекции на длительный период, иногда, может быть, даже в течение всей своей жизни. Захваченные вместе с кровью больного трипаносомы сохраняются и размножаются в ней, а потом попадают вместе с ее слюной в кровь укушенного ею человека. Летают глоссины только днем.

Более пристальное изучение сонной болезни обнаружило, что переносчиками ее могут также стать москиты, когда они впиваются в здорового человека сразу же после того, как ими был укушен больной сонной болезнью, и пока слюна их содержит трипаносомы. Полчища москитов продолжают по ночам ту работу, которую глоссины выполняют днем. Несчастная Африка!

Однако москиты не могут сохранять в себе трипаносомы в течение длительного времени. Слюна их после соприкосновения с больным представляет опасность лишь очень недолго.

Сонная болезнь — особого рода хроническое воспаление мозговых оболочек и мозга, неизменно кончающееся смертью. Это обусловлено тем, что первоначально содержащиеся только в крови трипаносомы в дальнейшем переходят также в мозговую и спинномозговую жидкость.

Для того чтобы справиться с этой болезнью, необходимо уничтожить трипаносомы, пока они находятся только в крови и не успели перейти в мозговую и спинномозговую жидкость. Атоксил — единственное средство, которым мы пока располагаем для борьбы с сонной болезнью, — более или менее эффективен лишь в своем действии на кровь. Трипаносомы, попавшие в головной и спинной мозг, чувствуют себя в относительной безопасности. Атоксил — это соединение мышьяка и анилина (метаарсенокислый анилид).

Таким образом, задача врача — диагностировать сонную болезнь в той ее стадии, когда она проявляется первыми приступами лихорадки. Если ему это удается, то он может рассчитывать на успех.

В районах распространения сонной болезни поставить точный диагноз бывает очень трудно, ибо каждый раз, когда встречаешься с приступом лихорадки, с упорными головными болями, с затяжной бессонницей и со всякого рода ревматическими болями, приходится прибегать к микроскопу. Тем более, что анализ крови на трипаносомы — дело отнюдь не простое и требует значительной затраты времени. Этих бледных, длиною всего в 0.018 миллиметра и очень узких паразитов в крови содержится до чрезвычайности мало. Сам я до сих пор знаю только один случай, когда под микроскопом их было три или четыре в поле зрения. Обычно бывает, что даже тогда, когда наличие заболевания несомненно, приходится исследовать несколько капель крови, одну за другой, прежде чем наконец удается обнаружить трипаносому. Для того же, чтобы как следует рассмотреть одну каплю крови, необходимо потратить не меньше десяти минут. Поэтому я могу просидеть над кровью внушающего мне подозрение больного целый час, исследовать пять или шесть капель, ничего не найти и чувствовать себя тем не менее не вправе утверждать, что здесь нет сонной болезни. Для того чтобы решить этот вопрос, я должен буду произвести еще одно кропотливое нелегкое исследование. Заключается оно в том, что я беру у больного десять кубических сантиметров крови из плечевой вены и надлежащим образом центрифугирую эту кровь в течение часа. В продолжение всего этого времени я сливаю верхний слой для того, чтобы исследовать под микроскопом последние капли, в которых должны будут осесть все содержащиеся в этих десяти кубических сантиметрах трипаносомы. Но даже если и теперь результат окажется отрицательным, я все равно еще не имею права считать, что наличие болезни начисто исключается. Если сегодня я не нашел в крови больного трипаносом, то, может быть, я найду их через десять дней, а если я сегодня обнаружил одну, то их может не оказаться через три дня и еще в течение долгого времени! Одного служащего Колониального управления, европейца, у которого я обнаружил трипаносомы, наблюдали потом в Либревиле в течение нескольких недель и ничего не нашли. И только когда он попал в Институт сонной болезни в Браззавиле, трипаносомы были обнаружены у него снова.

Итак, если я захочу добросовестно обследовать двоих пациентов, мне целое утро нельзя будет оторваться от микроскопа. А в это время за дверью сидят двадцать больных, которые хотят, чтобы я успел их осмотреть до обеда! Оперированным необходимо сделать перевязки! Я должен продистиллировать воду, выскоблить гнойные язвы, вырвать зубы! От всей этой суеты и от нетерпения моих пациентов я часто дохожу до такого состояния, что становлюсь сам себе в тягость.

Если я обнаружил трипаносомы, я ввожу больному подкожно раствор атоксила в дистиллированной воде: в первый день — 0.5 грамма, в третий — 0.75 грамма, а в пятый — 1.0 грамм, и после этого еще по 0.5 грамма раз в пять дней. Для женщин и детей дозы эти бывают соответственно уменьшены. Растворы, стерилизованные при температуре 110 градусов, оказываются более действенными, чем изготовленные обычным способом.

Атоксил — очень опасное лекарство. Достаточно раствору постоять на свету, как он разлагается подобно сальварсану и становится ядовитым.

Но даже и тогда, когда он изготовлен по всем правилам и не испорчен, он может вызвать поражение зрительного нерва, влекущее за собой слепоту. И все это может произойти не только от больших доз. Малые дозы нередко оказываются опаснее больших. К тому же они недейственны. Когда начинаешь курс лечения с малых доз, чтобы испытать, как больной переносит это лекарство, трипаносомы к нему привыкают. Они становятся «атоксилоустойчивыми» и способны после этого выдерживать даже самые сильные дозы сальварсана.

Раз в пять дней больные сонной болезнью приходят на вливание. Прежде чем приступить к нему, я с опаской спрашиваю, не замечает ли кто-нибудь из них, что стал видеть несколько хуже. По счастью, у меня до сих пор был только один случай, когда больной ослеп, и то это был такой больной, у которого сонная болезнь зашла очень уж далеко.

За последнее время сонная болезнь распространилась от Восточного побережья Африки до Западного и от Нигера на севере до Замбези на юге. Справимся ли мы с ней? Систематическая борьба с ней на этих обширных пространствах потребует много врачей и много-много денег... А там, где смерть надвигается победным маршем, европейские государства скупятся на средства, нужные для того, чтобы остановить ее, и бессмысленными мерами своими дают ей возможность собрать новый урожай — на этот раз уже в самой Европе.

* * *

Наряду с сонной болезнью очень много времени отнимает у меня лечение гнойных язв. Здесь они встречаются гораздо чаще, чем в Европе. Из числа детей здешней школы около четверти поражено незаживающими язвами. Каково же их происхождение?

Многие из этих язв возникают в результате укуса песчаной блохи[37] (Rhynchoprion penetrans), которая значительно меньше обыкновенной мухи. Самка ее забирается в наиболее мягкую часть пальца ноги, чаще всего под ноготь, и растет под кожей, достигая величины маленькой чечевицы. После удаления паразита на теле остаются едва заметные ранки. Достаточно занести в них вместе с грязью инфекцию, как образуется гангрена, которая приводит к отторжению сустава, иногда даже всего пальца. У большинства негров, которых здесь видишь, пальцы ног покалечены, и редко можно встретить таких, у которых все десять целы. Любопытно, что песчаной блохи, которая сейчас является настоящим бичом Центральной Африки, здесь раньше не было и завезена она сюда в 1872 году из Южной Америки.[38] В течение одного десятилетия она распространилась по всему черному континенту от Атлантического до Индийского океана. Точно так же одна из самых вредных разновидностей муравьев, которые водятся здесь, так называемые сангунагенты, завезены сюда из Южной Америки в ящиках с товарами.

Наряду с язвами, вызванными укусом песчаной блохи, есть еще и другие, так называемые кро-кро.[39] Они встречаются во множестве — чаще всего на голени и на ступне — и бывают чрезвычайно болезненны. Возбудитель этих язв неизвестен. Лечение заключается в том, что язву очищают с помощью ватного тампона, пока она не начинает кровоточить. После этого ее промывают раствором сулемы и засыпают порошком борной кислоты. Потом на ногу накладывают повязку, которую оставляют на десять дней.

Есть еще язвы, причиной которых является заболевание, называемое фрамбезией (малиновая болезнь). Они иногда поражают все тело. Название фрамбезия происходит оттого, что для болезни этой вначале характерно появление выпуклой, покрытой желтою коркой сыпи. После удаления корки обнаруживается кровоточащая поверхность, и сыпь эта своим видом действительно напоминает тогда налепленные на кожу ягоды малины. Однажды мне принесли грудного младенца, который заразился этой болезнью от матери. Тельце его выглядело так, как будто его намазали какой-то клейкой массой, на которую потом налепили малину. После исчезновения этой первичной сыпи в течение нескольких лет могут еще появляться плоские язвы в самых различных местах тела.

Эта распространенная в тропиках болезнь очень заразна. Редко кому из негров удается ее избежать. Старый способ лечения ее состоял в том, что язвы прижигались раствором сернокислой меди (Cuprum sulfuricum) и больному ежедневно давали по два грамма йодистого калия (Kalium jodatum) в водном растворе. В последнее время было обнаружено, что внутривенные вливания мышьяковистого бензола оказывают эффективное действие и надолго избавляют от этой болезни. Словно по мановению волшебной палочки язвы вдруг исчезают.

Худший вид язв — это так называемые разъедающие тропические язвы (Ulcus phagedaenicum tropicum). Они распространяются по телу во все стороны. Нередко случается, что нога представляет собой одну сплошную рану, в которой отдельными островками белеют кости и сухожилия. Боли нестерпимы. Запах настолько отвратителен, что окружающие не в состоянии его выдержать. Больные эти лежат в отдельной хижине, куда им приносят еду. Они постепенно худеют и умирают после нечеловеческих страданий. Эти ужаснейшие из язв очень распространены в районе Огове. Никакое дезинфицирование, никакие перевязки не помогают. Приходится давать больному наркоз и тщательно выскабливать гной до здоровой ткани. Как только эта обработка, при которой кровь течет целыми потоками, завершена, я делаю промывание раствором перманганата калия. Теперь надо день за днем наблюдать, не появится ли где-нибудь еще пятнышко, и в этом месте тут же снова выскабливать гной. Болезнь эта тянется неделями, а то и месяцами.[40] На перевязки уходит пол-ящика бинтов. А во что обходится столь длительное питание больного! Но зато какая это радость, когда он, пусть даже хромая, потому что больная нога оказывается скрюченной от шрамов, но такой счастливый, избавившись от боли и от мерзкого запаха, садится в каноэ, чтобы ехать домой!

* * *

Много у меня работы и с прокаженными. Проказа (по-латыни lepra) вызывается близкой к туберкулезной палочке бациллой, которую в 1871 году открыл норвежский врач Гансен.[41] О том, чтобы изолировать прокаженных, и думать не приходится. У меня в больнице среди прочих больных иногда находится четверо или пятеро прокаженных.

Самое удивительное, — и нам приходится с этим считаться, — что проказа передается от человека к человеку, однако до сих пор не удалось узнать, как это происходит, и осуществить заражение в эксперименте. Единственное средство против этой болезни, которым мы располагаем, — это так называемое хаульмогровое масло (Oleum gynocardiae), добываемое из семян дерева, произрастающего в глубине Индии. Лекарство это стоит очень дорого, и то, что поступает в продажу, к сожалению, нередко оказывается подделкой. Я достаю его через живущего на покое миссионера Делора из Французской Швейцарии, который за время своей работы в Новой Каледонии много сталкивался с прокаженными. Он имеет возможность доставать хаульмогровое масло из надежных рук. По его же совету я начинаю давать больным это скверно пахнущее лекарство смешанным с кунжутовым и арахисовым маслами, отчего оно становится менее противным на вкус. Последнее время рекомендуют также вводить хаульмогровое масло подкожно.

Сомнительно, чтобы в лечении проказы можно было достичь стойких, надежных результатов.[42] Однако в каждом случае можно добиться улучшения и длительного периода ремиссии, состояния, которое подчас практически близко к выздоровлению. Предпринятые за последние годы попытки лечить проказу добытым из лепробацилл веществом «настином» позволяют надеяться, что настанет день, когда можно будет достичь эффективных результатов в борьбе с этой болезнью.

С болотной лихорадкой — иначе говоря, тропической малярией — мне, как и всякому работающему в тропиках врачу, к сожалению, часто приходится иметь дело. Туземцы считают совершенно естественным, что у каждого из них время от времени бывает приступ лихорадки, сопровождающийся ознобом. Тяжелее всего ее переносят дети. Селезенка, которая при этой болезни заметно увеличивается в объеме и делается болезненной на ощупь, становится у них твердой как камень и, выпячиваясь из-под левого подреберья, нередко может доходить до пупка. Когда я кладу этих детей на стол, чтобы их осмотреть, они инстинктивно прикрывают селезенку рукой: так они боятся, что при осмотре я могу разбередить этот камень, причиняющий им столько боли. Больной малярией негр — это усталый, подавленный, замученный головными болями человек, которому тягостна любая работа. Ползучая малярия, как известно, всегда сопровождается анемией. Из медикаментов в этих случаях применяется мышьяк и хинин. Наши повар, прачка и бой получают два раза в неделю по полграмма хинина. Препарат мышьяка «арренал» обладает свойством до чрезвычайности усиливать действие хинина. Препарат этот я широко использую для подкожных инъекций моим больным, как белым, так и неграм.

Перечисляя бедствия, от которых страдает Африка, нельзя не сказать о дизентерии. Она вызывается особым видом одноклеточных существ амёб. Амёбы скопляются в толстой кишке и разрушают кишечные стенки. Боли при этом бывают ужасные. Непрерывно, ночью и днем, больной испытывает позывы на низ, но испражняется одной только кровью. В прежнее время лечение этой весьма распространенной формы дизентерии требовало очень много времени и, по сути дела, было малоэффективным. Единственное известное тогда средство — растертый в порошок корень ипекакуаны — нельзя было давать в надлежащих дозах внутрь, ибо оно вызывало рвоту. Но вот уже несколько лет как стали применять извлеченное из этого корня действенное начало, солянокислый эметин (Emetinum chlorhydricum). Если вводить подкожно однопроцентный раствор его много дней подряд — от шести до восьми кубических сантиметров в день, то вскоре наступает улучшение и обычно больной надолго избавляется от своего недуга. Результаты поистине чудесны. Диета оказывается излишней. Больному дают есть то, что ему хочется: мясо гиппопотама, если это негр, салат из картофеля, если это белый. Если бы, работая в тропиках, врач мог использовать сполна только эти два недавно открытых лекарства — арсенобензол и эметин, то ради одного этого стоило бы приехать сюда!

О том, что значительная часть работы врача в тропиках направлена на борьбу с мерзкими, отвратительными болезнями, которые завезли к этим детям природы европейцы, я могу здесь лишь упомянуть. Но сколько страдания и горя скрывается под этим упоминанием!

* * *

Из операций здесь, в девственном лесу, совершаются лишь самые неотложные и те, при которых есть уверенность в благоприятном исходе. Больше всего мне приходится иметь дело с грыжами. У негров Центральной Африки грыжи встречаются значительно чаще, чем у белых. Причины этого мы не знаем. Ущемленные грыжи также среди них гораздо более распространены, чем среди белых. При ущемлении грыжи кишечник становится непроходимым. Следовательно, он не может опорожняться и вздувается от образующихся в нем газов. Вздутие это причиняет больному сильнейшие боли. По прошествии нескольких мучительных дней, если ущемление не удается вправить, дело кончается смертью. Наши предки знали эту ужасную смерть. Сейчас в Европе ее уже не видишь, ибо каждый случай ущемленной грыжи, как только диагноз поставлен, немедленно оперируется. «При ущемленной грыже не ждите, пока солнце зайдет» — вот строгое предписание, которое непрестанно дается студентам-медикам. Но в Африке эта ужасная смерть — обычное явление. Каждый негр с детства помнит, как кто-то, стеная от боли, целый день избивался в хижине на песке, пока наконец смерть не избавила его от страданий. Поэтому, как только кто-нибудь из мужчин чувствует, что у него ущемилась грыжа, — у женщин грыжи встречаются значительно реже, — он молит своих близких уложить его в каноэ и отправить к нам.

Как описать мои чувства, когда такого страдальца привозят ко мне! Я ведь единственный человек, который на сотни километров вокруг может помочь ему. Пока я здесь, пока мои друзья обеспечивают меня необходимыми средствами, и он, и те, кого привозили перед ним и привезут за ним вслед, будут спасены, тогда как в противном случае их ждет мучительная смерть. Но я не говорю уже о том, что я могу спасти человеку жизнь. Все мы рано или поздно умрем. Но возможность избавить его от нескольких дней нестерпимых мук я ощущаю как данную мне великую и вечно возобновляющуюся милость. Страдание — это тиран более жестокий, чем сама смерть.

Я кладу несчастному, оглашающему воздух стонами, руку на лоб и говорю ему: «Успокойся. Через час ты уснешь, и когда ты проснешься снова, тебе больше не будет больно». Потом ему делают инъекцию пантопона. Я вызываю к себе в больницу жену, и вместе с Жозефом они подготовляют все необходимое для операции. Она же дает больному наркоз. Жозеф надевает длинные резиновые перчатки и ассистирует мне.