Письма из Ламбарене

Мое предложение встретило дружественный прием. Было решено, что на выбранном мною месте будет поставлен барак из рифленого железа и другие больничные строения. Миссия ассигнует на это строительство две тысячи франков.

На обратном пути мы дважды пересекали реку, чтобы избежать столкновения с бегемотами. Один из них вынырнул из воды в пятидесяти метрах от нас.

Только с наступлением темноты вошли в наш рукав реки. Около часа пробирались среди отмелей: гребцам то и дело приходилось выскакивать из воды и толкать лодку.

Наконец мы на просторе. Песня гребцов переходит в неистовый рев, и вот вдали вспыхивают огоньки; зигзагами опускаются они вниз и светятся потом друг возле друга. Это ламбаренские дамы пришли встретить нас к месту причала.

Лодка со свистом разрезает волны. Последний толчок— и ее втаскивают на берег. Торжествующие крики гребцов. Бесчисленные черные руки тянутся к ящикам, кроватям, чемоданам и привезенным из Самкиты овощам: «Это — к господину Кристолю!». «Это — к господину Элленбергеру!». «Это — к доктору!». «Берите двое, одному не поднять!». «Не бросать!». «Осторожнее с ружьем!». «Погодите, не сюда, вон туда!».

Наконец весь груз разнесен по домам, и мы радостно поднимаемся на холм.

Первое, что надо сделать, это выровнять строительную площадку для больницы, срыв несколько кубических метров земли. Только с большим трудом удалось миссии нанять для этого пятерых рабочих, да и те оказались на редкость ленивыми. В конце концов терпение мое лопнуло.

В это время один мой знакомый лесоторговец, г-н Рапп, прибывший со своими людьми, чтобы обследовать близлежащие леса, на которые он хотел получить концессию, остановился в католической миссии, чтобы немного отдохнуть и написать письма. Я попросил его помочь мне, и он дал в мое распоряжение восемь человек здоровых носильщиков. Я обещал им хорошее вознаграждение и сам взялся за лопату, в то время как возглавлявший караван негр преспокойно лежал под деревом и время от времени покрикивал на нас, чтобы мы работали поживее.

После усиленной двухдневной работы мы убрали всю лишнюю землю и выровняли площадку. Рабочие ушли, получив обещанную плату. К сожалению, несмотря на все мои уговоры, они по пути зашли в факторию, купили водки, вернулись домой только ночью, совершенно пьяные, и на следующий день работать не могли.

Можно уже приступать к постройке больницы.

* * *

Теперь всю работу мы делаем вдвоем с Жозефом. Нзенг взял на август отпуск, уехал к себе в деревню, и, так как он не вернулся к назначенному сроку, я его рассчитал. Жозеф получает ежемесячно семьдесят франков: работая поваром в Мысе Лопес, он получал сто двадцать. Ему трудно примириться с мыслью, что профессия, требующая известного образования, оплачивается хуже, чем все остальные.

Все больше поражаюсь тому, как здесь много сердечных больных. Они же в свою очередь ошеломлены тем, что достаточно мне выслушать их с помощью стетоскопа — и я узнаю все их страдания.

— Теперь я верю, что это настоящий доктор! — воскликнула недавно одна сердечная больная, обращаясь к Жозефу. — Он знает, что по ночам я часто задыхаюсь и что у меня нередко отекают ноги, а я ведь ему ничего об этом не говорила, да он никогда и не смотрел моих ног.

Я же сам думаю, что средства, которыми располагает современная медицина для лечения сердечных заболеваний, поистине превосходны. Я даю больным дигиталис по десятой доле миллиграмма в день неделями, даже месяцами и — с хорошими результатами.

Надо сказать, что лечить сердечных больных здесь легче, чем в Европе. Когда больным этим на несколько недель бывает предписан полный покой, им не приходится волноваться по поводу того, что они могут лишиться места и заработка. Они просто «отсиживаются в деревне». Семья такого больного содержит его в полном смысле этого слова.

Психических больных здесь значительно меньше, чем в Европе. Однако мне довелось уже видеть человек пять-шесть таких больных. Мне с ними очень трудно, потому что я не знаю, куда их поместить. Если я оставляю их на пункте, они всю ночь шумят, и мне приходится постоянно вставать, чтобы, сделав им вливания, хоть немного их успокоить. Вспоминаются тяжелые ночи, после которых я долго не мог войти в колею.

В сухое время года вопрос этот еще как-то можно разрешить. Психические больные вместе с сопровождающими их родными разбивают тогда лагерь на песчаной отмели в шестистах метрах от нас.

Условия, в которых здесь живут эти страдальцы, ужасны. Туземцы не умеют себя от них защитить. Запереть их нет никакой возможности, и они в любую минуту могут вырваться из бамбуковой хижины. Поэтому их привязывают сплетенными из лыка веревками, отчего возбуждение их еще больше возрастает. Дело кончается тем, что от них тем или иным способом избавляются.

Миссионер из Самкиты рассказывал мне, что года два тому назад, сидя у себя дома, он услыхал доносившиеся из соседней деревни ужасные крики. Он кинулся туда, но встреченный им на дороге туземец сказал, что это кричат дети, которым вытаскивают из ног песчаных блох, и что он может спокойно идти домой. Он так и сделал, однако на следующий день узнал, что кричал душевнобольной: ему связали руки и ноги, а потом бросили в воду.

Первое мое столкновение с психическими больными-неграми произошло ночью. Меня вызвали из дома и повели к пальме, к которой была привязана пожилая женщина. Перед ней у костра сидела вся ее семья. Позади темной стеною высился девственный лес. Была удивительная африканская ночь. Сцена эта озарялась сверкающим звездами небом. Я велел развязать веревки. Приказание мое было выполнено нерешительно и с опаской. Как только женщину отвязали, она кинулась на меня, собираясь выхватить у меня из рук фонарь и разбить его. Туземцы с криками бросились врассыпную, не отваживаясь больше подойти ко мне, а меж тем женщина, которую я схватил за руку, послушавшись моих слов, спокойно легла на землю, позволила сделать себе вливание морфия и скополамина, а потом пошла за мной в хижину, где вскоре спокойно уснула.

Это был приступ периодически повторяющегося маниакального возбуждения. Через две недели она поправилась, во всяком случае на какое-то время. После этого распространился слух, что доктор — великий колдун и может вылечить любого душевнобольного.

К моему большому огорчению, я вскоре узнал, что в этих местах бывают случаи маниакального возбуждения, перед которыми наша медицина почти совершенно бессильна. Мне принесли связанным одного больного, человека уже пожилого. Веревки глубоко врезались ему в тело; руки и ноги его покрывали язвы, и он был весь в крови. Меня поразило, что сильнейшие дозы морфия, скополамина, хлоралгидрата и бромистого калия не дали почти никаких результатов.

— Поверь мне, доктор, он рехнулся оттого, что его отравили, — уже на следующий день сказал мне Жозеф. — Тут ничем не помочь, он все больше слабеет и мечется, верно скоро умрет.

Помощник мой оказался прав. Через две недели больной умер. От одного из священников католической миссии я узнал, что он в свое время крал чужих жен и что за это его отравили.

Один из таких случаев я мог проследить с самого начала. Как-то в воскресный вечер к нам в лодке привезли женщину, которая извивалась в судорогах. Сначала я решил, что это самая обыкновенная истерия. Но уже на следующий день к судорогам присоединилось маниакальное возбуждение. Ночью женщина начала буйствовать и кричать. И здесь тоже никакие успокоительные средства не подействовали: силы ее быстро убывали. Туземцы уверяли, что ее отравили. Проверить, так это или нет, я не мог.

Все, что мне приходится слышать, подтверждает, что здесь широко пользуются ядами. Дальше к югу случаи отравления встречаются еще чаще. Особенную известность в этом отношении получили племена, живущие между Огове и Конго. Есть, правда, еще немало случаев внезапной и загадочной смерти, которые туземцы без всяких на то оснований приписывают действию яда.

Так или иначе, здесь есть растения, соки которых обладают своеобразным возбуждающим действием. Вполне заслуживающие доверия лица уверяли меня, что после того, как они поедят определенных листьев и кореньев, туземцы способны грести целый день, не чувствуя ни голода, ни жажды, ни усталости, и что при этом они выказывают необузданное веселье и радость.

Надеюсь, что со временем нам удастся узнать что-либо определенное об этих снадобьях, хотя, вообще-то говоря, это дело нелегкое, ибо все окутано тайной. Каждый, кого заподозрят в том, что он выдал эту тайну белым, может не сомневаться, что его отравят.

Что колдуны прибегают к яду для поддержания своего авторитета, мне довелось узнать совсем особым образом, и помог мне в этом опять-таки Жозеф. В середине сухого времени года его деревня отправилась ловить рыбу на песчаную отмель вверх по течению, в трех часах езды отсюда. Эти дни рыбной ловли — нечто вроде ветхозаветных праздников урожая, на которых народ «веселится на глазах у господа». Все — как старики, так и молодые — живут две недели в шалашах из веток и, садясь завтракать, обедать или ужинать, едят свежую рыбу — в вареном, жареном и печеном виде. Вся остальная рыба сушится и коптится. Когда ловля бывает удачной, деревня привозит с собой домой до десяти тысяч рыбин.

Видя, что, как только разговор заходит о рыбе, глаза Жозефа преисполняются блаженства и готовы вылезти из орбит, я сразу же решил отпустить его на вторую половину дня, чтобы он мог поехать со своими односельчанами, и дал ему кадку, чтобы он привез доктору хорошей рыбки. Он, однако, не проявил по этому поводу особенной радости. Начав его расспрашивать, я очень скоро понял причину его смущения. В первый день, оказывается, рыбу не ловят, а только освящают место. Старейшины льют в реку водку и бросают туда табачные листья, стараясь умилостивить злых духов, дабы те не препятствовали рыбе попадать в сети и никому не причиняли вреда. Когда несколько лет назад решили было обойтись без этой церемонии, одна старуха запуталась в сети и утонула.

— Да, но большинство из вас все-таки христиане, — заметил я, — и вы во все это не верите.

— Ну конечно, — ответил мой помощник, — но можешь не сомневаться, всякого, кто посмеет улыбнуться в ту минуту, когда злых духов оделяют водкой и табаком, рано или поздно непременно отравят. Колдуны ничего не прощают. Они живут среди нас, но мы их не знаем. Итак, в первый день Жозеф просидел дома. И только на второй день я отпустил его на рыбную ловлю.

* * *

Наряду со страхом перед ядами существует еще ужас перед сверхъестественной злой силой, которую один человек может направить на другого. Туземцы верят, что есть средство овладеть этой силой. Тот, у кого есть настоящий фетиш, всесилен. Охота его всегда бывает удачной, он богатеет, а на врага своего он может напустить беду, болезнь и на расстоянии его умертвить.

Европеец не в состоянии даже себе представить, сколь ужасной становится жизнь человека, когда день за днем проходит в страхе перед фетишем, который может быть обращен против него. Только тот, кто видел это жалкое существование вблизи, поймет, что наш долг — научить примитивные народы по-новому смотреть на мир и избавить их от всех этих мучительных суеверий. В этом отношении даже самые большие скептики, которым довелось очутиться в этих местах, поддерживают миссионеров.

Что же такое фетишизм? Фетишизм возник из чувства страха, одолевавшего примитивного человека. Ему нужен колдун, который защитил бы его от злого начала в природе, от злых духов умерших и от злой силы, которой владеют люди. Этой способностью защитить от зла, в его представлении, обладают определенные предметы, которые он всегда носит с собою. Он нимало не поклоняется фетишу, но смотрит на него как на свою собственность, которая заложенной в ней сверхъестественной силой может оказаться ему полезной.

Что может стать фетишем? Все странное и непривычное наделяется колдовскою силой. Фетиш состоит из нескольких предметов, которые хранятся в мешочке, ящичке или в роге буйвола. Обычно в состав его входят следующие предметы: красные птичьи перья, кулечки с красной землей, когти и зубы леопарда и... европейские колокольчики, большие и маленькие, которые достались туземцам еще в XVIII веке, во времена меновой торговли. Напротив миссионерского пункта у одного негра есть маленькая какаовая плантация. Фетиш, который должен ее охранять, висит на дереве в закупоренной бутылке. В наши дни особенно ценные фетиши прячут в жестянки, чтобы их не повредили термиты, которые неминуемо разрушают все сделанное из дерева.

Есть большие и малые фетиши. К большим обыкновенно относится кусок человеческого черепа. Однако необходимо, чтобы человек этот был убит нарочно — с целью получить этот фетиш.

Этим летом ниже по течению реки, в двух часах езды от нас в лодке, был убит пожилой мужчина. Убийцу нашли. Вне всякого сомнения, он совершил это преступление, чтобы сделать себе фетиш, с помощью которого надеялся заставить людей, которые были ему должны деньги и товары, выполнить свои обязательства!

У меня тоже есть фетиш. Главные предметы в нем — это два куска человеческого черепа в форме удлиненного овала, выкрашенных в красный цвет; как видно, это куски теменной кости. Туземец, которому он принадлежал, и его жена на протяжении нескольких месяцев были больны. Оба страдали мучительною бессонницей. Человек этот несколько раз слышал во сне голос, который возвещал ему, что оба они поправятся, если он отнесет унаследованный им от предков фетиш миссионеру Огу в Нгомо и поступит так, как тот ему велит. Г-н Ог послал его ко мне и подарил мне этот фетиш. Муж и жена лечились у меня несколько недель, и оба стали чувствовать себя значительно лучше.

Вера в то, что череп человека, нарочно для этого убитого, обладает магической силой, по-видимому, очень древнего происхождения. Совсем недавно мне довелось прочесть в одном медицинском журнале, что трепанации, которые, как то можно установить на основании раскопок, нередко имели место еще в доисторические времена, производились отнюдь не для того, чтобы лечить опухоли мозга или еще какие-либо заболевания, как считалось раньше, а с единственной целью — добыть куски черепа для изготовления фетиша. Очень может быть, что автор статьи прав.

За девять месяцев практики я осмотрел две тысячи самых различных пациентов. И я могу утверждать, что здесь представлено большинство известных в Европе болезней. Только вот рака и аппендицита я не видел ни разу. По-видимому, среди негров Экваториальной Африки болезни эти не встречаются.[28]

Простудные заболевания здесь очень распространены. В начале сухого сезона в церкви в Ламбарене кашляли и сморкались не меньше, чем в Европе в канун Нового года.

Очень много детей умирает от запущенного плеврита. В сухое время года ночи несколько более свежие, чем в остальные месяцы. Неграм обычно бывает нечем укрыться, и они зябнут у себя в хижинах так, что не могут уснуть. И, однако, по европейским понятиям в это время еще бывает достаточно тепло. Даже в более холодные ночи термометр продолжает показывать 18° по Цельсию. Однако сильная влажность воздуха, от которой в течение дня люди обычно потеют, приводит к тому, что они зябнут и по ночам никак не могут согреться. Даже белые и те постоянно страдают от простуд и насморка.

В одном из учебников тропической медицины я нашел парадоксально звучащую фразу: «В знойные дни следует больше чем когда-либо опасаться простуды». В словах этих много правды.

Самое пагубное для туземцев — это ночевка на песчаных отмелях во время летней рыбной ловли. Большинство стариков умирает от воспаления легких, которым они заболевают в эти радостные для них дни. Ревматизм здесь более распространен, чем в Европе. Немало в этих местах и подагры. А меж тем о туземцах никак нельзя сказать, что они большие чревоугодники. Об избытке в их пище мяса совершенно не приходится говорить, ибо, если не считать дней рыбной ловли, они летом питаются почти исключительно бананами и корнями маниока.

Я никак не думал, что в этой стране мне придется иметь дело со случаями отравления никотином. В первое время я совершенно не понимал, что является причиной острых запоров, сопровождающихся расстройством нервной системы, которые не только не поддаются действию слабительных, но, напротив, усугубляются после них. Мне довелось лечить одного тяжелобольного негра, служащего Колониального управления; пристальное наблюдение и расспросы помогли мне уяснить, что заболевание это вызвано неумеренным употреблением табака. Больной быстро поправился. О выздоровлении его ходило много толков, потому что человек этот болел в течение нескольких лет и почти совершенно потерял работоспособность. После этого, принимая больных с тяжелыми запорами, я сразу же спрашивал: «Сколько трубок ты выкуриваешь за день?» — и за несколько недель понял, какой неимоверный вред приносит здесь никотин.[29]

Табак поступает сюда в листьях и в известной степени заменяет собой разменную монету. Например, за один лист стоимостью в пять пфеннигов можно купить два ананаса. Все мелкие услуги оплачиваются листьями табака. Он здесь страшно распространен и со страшною силой действует на человека. Семь листьев табака связывают вместе и образуют «голову табака», стоящую около полуфранка. В таком виде табак большими ящиками прибывает в Экваториальную Африку из Америки. Отправляясь в путь, берут с собой, чтобы расплачиваться с гребцами, не деньги, а ящик с табачными листьями. А чтобы негры дорогой не растащили этот драгоценный груз, в продолжение всего пути по реке на нем сидят. Этот употребляемый для обмена табак значительно крепче того, который в ходу у белых.

Больше всего случаев отравления никотином бывает среди женщин. Жозеф говорит, что туземцы очень страдают от бессонницы и курят целую ночь напролет, чтобы себя одурманить. Во время пути в лодке трубка переходит изо рта в рот. Тот, кто хочет приплыть быстро, обещает своим гребцам по два листа табака на человека: тогда он может быть уверен, что доберется до места назначения на час или два раньше.

* * *

Много мучений доставляют туземцам зубы. Очень многие мои пациенты страдают разрыхлением десен, протекающим с нагноениями; причиной его являются обильные образования зубного камня. С течением времени все зубы расшатываются и выпадают. Как ни странно, случаи эти излечиваются здесь значительно лучше, чем в Европе, где зачастую самое сложное лечение не достигает цели. Мне удалось добиться хороших результатов регулярным смазыванием десен спиртовым раствором тимола. Приходится только следить, чтобы пациент не проглотил эту жидкость, ибо она, как известно, очень ядовита.

Туземцам кажется невероятным, что я умею удалять зубы, которые еще не расшатались. К тому же многим из них не внушают доверия мои блестящие щипцы. Страдавший зубной болью старейшина одной из деревень ни за что не хотел подвергнуть себя этой процедуре, прежде чем не поедет домой и не испросит совета своих жен. Семейный совет, как видно, вынес отрицательное решение, ибо человек этот больше не возвращался.

Другие, напротив, просили меня удалить им все зубы и выписать для них новые из Европы. Нескольким старикам удалось через посредство миссионеров вставить себе «сделанные белыми» челюсти, которые служат теперь предметом зависти для других.

Очень часты здесь опухоли брюшной полости у женщин. Я наблюдал уже немало случаев истерии.

Я надеялся, что мне не придется делать серьезных операций, пока не будет построен барак, однако надежды мои не оправдались. 15 августа мне пришлось оперировать больного с ущемленной грыжей, привезенного накануне. Мужчина этот по имени Айнда умолял меня сделать ему операцию, ибо, как и все его соотечественники, отлично понимал, какая опасность в противном случае ему грозит. Действительно, терять времени было нельзя. В большой спешке принялись мы вытаскивать из разных ящиков необходимые инструменты. Г-н Кристоль разрешил мне устроить операционную в комнате его сыновей. Наркоз давала моя жена, один из миссионеров был моим ассистентом. Все прошло лучше, чем можно было ожидать. Больше всего потрясло меня доверие, с которым этот негр лег на операционный стол.

Военный врач, приехавший из отдаленных районов и направляющийся в отпуск в Европу, завидует тому, что, оперируя здесь в первый раз грыжу, я раздобыл таких хороших ассистентов. Когда сам он делал свою первую операцию, хлороформ больному давал арестованный туземец, а другой такой же арестованный подавал инструменты. При каждом движении на ногах у его ассистента звенели цепи. Постоянный его помощник в это время заболел, а никого другого рядом не было. Разумеется, асептика была далека от совершенства, но так или иначе пациент поправился.

Не успел я написать эти строки сегодня, 10 января днем, как мне пришлось спешить на берег к месту причала. Жену миссионера Фора из Нгомо привезли на моторной лодке с тяжелым приступом малярии. Едва только я успел сделать ей первое внутримышечное вливание хинина, как подошла лодка с молодым парнем, которому в озере Зонанге гиппопотам сломал правое бедро, нанеся ему рваную рану. Да и вообще несчастный этот был в самом жалком состоянии.

Он возвращался со своим товарищем с рыбной ловли. Неподалеку от их деревни из воды неожиданно вынырнул гиппопотам и перевернул, лодку. Товарищу его удалось выплыть, он же около получаса подвергался преследованию разъяренного зверя. В конце концов, несмотря на сломанное бедро, ему все же удалось достичь берега. Я боялся, что рана уже сильно нагноилась: его ведь целых двенадцать часов везли сюда в каноэ, перевязав раненую ногу грязным тряпьем.

У меня у самого была встреча с гиппопотамом, которая, по счастью, окончилась благополучно.

Как-то раз осенью, к вечеру уже, меня вызвали к одному плантатору. Чтобы добраться до него, надо было проплыть по узкому, не более пятидесяти метров ширины, протоку с быстрым течением. В самом конце пути мы заметили вдалеке двух гиппопотамов. Когда настала пора возвращаться, — а к тому времени сделалось уже совсем темно, — в фактории мне посоветовали отправиться кружным путем, что заняло бы лишних два часа, дабы избежать езды по узкому протоку и встречи с гиппопотамами. Однако гребцы наши до того уже устали, что я не решился требовать от них столь большого напряжения сил. Едва только мы вошли в канал, как бегемоты вынырнули из воды в каких-нибудь тридцати метрах от нас. Мычание их походило на звук, который издают дующие в лейку дети, только было несколько громче. Гребцы направили лодку к берегу, где течение было всего слабее; гиппопотамы последовали за нами и поплыли вдоль противоположного берега. Продвигались мы очень медленно. Это было удивительно красивое и волнующее зрелище.

Застрявшие на середине протока пальмовые стволы торчали из воды и покачивались, точно тростник. На берегу черной стеной высился лес. Все вокруг было залито волшебным светом луны. Гребцы задыхались от волнения и едва слышно старались подбодрить друг друга. Гиппопотамы высовывали свои чудовищные головы из воды и гневно на нас смотрели.

Четверть часа спустя мы выбрались из этого протока и поплыли вниз по узкому рукаву реки. Гиппопотамы провожали нас мычанием. Я же дал себе слово впредь никогда не жалеть лишних два. часа времени на кружный путь, лишь бы избежать встречи с этими примечательными представителями животного мира. И вместе с тем мне дорого воспоминание об этих страшных, но в то же время чудесных минутах.

* * *

1 ноября под вечер меня снова вызвали в Нгомо. Жена миссионера Фора по рассеянности прошла несколько метров по жаре с непокрытою головой и лежала теперь в тяжелой лихорадке, сопровождающейся еще и другими грозными симптомами.

Спутник мой по пароходу был прав, говоря, что солнце здесь самый страшный враг. Один из работавших в фактории белых прилег отдохнуть после обеда, и солнечным лучам достаточно было маленькой, величиной с талер, дырки в крыше, чтобы вызвать у него тяжелую лихорадку с бредом.

У другого опрокинулась лодка, и он потерял свой тропический шлем. Как только он уселся верхом на перевернутую лодку, предчувствуя опасность, он стащил с себя рубашку и куртку, чтобы прикрыть ими голову. Но было уже поздно: с ним приключился тяжелый солнечный удар.

Капитану небольшого торгового судна потребовалось сделать кое-какую починку в киле вытащенного на берег судна. Ему пришлось так вытягивать шею, что затылок обожгло солнцем. Он тоже был после этого на волосок от смерти.

Капитан маленького парохода, которому самому пришлось пострадать от солнечного удара, оказался настолько любезен, что предложил заехать за мной, чтобы отвезти меня на миссионерский пункт в Нгомо. Жена моя поехала вместе со мною, чтобы ухаживать за больной.

По совету одного опытного колониального врача я стал лечить солнечный удар так, как лечат малярию: вводил внутримышечно концентрированный раствор хинина. Можно считать доказанным, что облучение солнцем особенно опасно для больных малярией; некоторые врачи утверждают даже, что едва ли не половину всех симптомов следует отнести за счет возникающего под действием солнечного удара приступа этой болезни.

Вслед за тем в подобных случаях, для того чтобы избежать поражения почек, которое может оказаться крайне опасным и даже угрожать жизни пациента, — ибо тогда он уже не сможет принимать внутрь никаких лекарств и все будет вызывать рвоту, — необходимо бывает ввести достаточное количество жидкости. Самое лучшее — это ввести подкожно или внутривенно пол-литра дистиллированной и стерилизованной воды, в которой растворено четыре с половиной грамма очищенной поваренной соли.

По возвращении из Нгомо мы были приятно поражены, узнав, что предназначенный под больницу барак из рифленого железа готов. Две недели спустя была в основном закончена и внутренняя его отделка. Мы с Жозефом выбрались из курятника и устроились на новом месте; моя жена усердно нам помогала.

За постройку этого барака я глубоко благодарен обоим миссионерам-ремесленникам — г-ну Касту и г-ну Оттману. Г-н Каст — швейцарец, г-н Оттман — аргентинец. Большую роль сыграло то, что мы могли обсудить вместе с ними все детали и что оба они приняли во внимание те соображения, которые диктовались мне медициной. Поэтому, несмотря на то что барак очень мал и примитивен, все в нем до последней мелочи продумано с исключительной тщательностью. Использован каждый уголок.

В бараке этом два помещения, по четыре квадратных метра каждое; первое предназначено для приема больных, второе — операционная. К ним примыкают две боковые каморки, прикрытые выступами крыши. Одна служит аптекой, другая — стерилизационной.

Пол цементный. Окна очень большие и доходят до самой крыши. Благодаря этому горячий воздух не скопляется под крышей, а рассеивается. Все поражаются тому, как у меня прохладно в помещении, хотя, вообще-то говоря, в тропиках бараки из рифленого железа пользуются дурной славой, как очень душные. Окна не остеклены и только затянуты сеткой из тонкой проволоки, оберегающей от москитов. Снаружи сделаны ставни на случай бури.

По стенам тянутся широкие полки. Иные сколочены из лучших пород дерева. В нашем распоряжении не было обыкновенных досок, а напилить новые стоило бы значительно дороже, чем использовать те, которые у нас имелись в наличии, не говоря уже о том, что это на несколько недель задержало бы весь ход работ.

Под крышей натянута белая парусина, которая служит потолком; она предохраняет от москитов, иначе те проникали бы сюда сквозь каждую щель.

В декабре были готовы комната для ожидания и барак для приема больных. Оба эти помещения построены наподобие больших негритянских хижин — из нетесаного дерева и листьев рафии. Часть строительных работ я выполнил сам под руководством миссионера Кристоля. Стационар для больных насчитывает тринадцать метров в длину и шесть в ширину. Большая хижина отдана в распоряжение Жозефа.

Строения эти расположены по обе стороны дороги длиною в двадцать пять метров, ведущей от барака из рифленого железа к речной бухте, куда пристают туземные каноэ с больными. Бухта эта укрылась в тени великолепного мангового дерева.

После того как крыша стационара была готова, я взял палку с острым концом и начертил ею на глиняном полу шестнадцать больших прямоугольников. Каждый из них обозначал место, где должна быть поставлена койка. Между койками предусматривались проходы.

Потом я созвал больных и прибывших с ними родственников, которые до этого как попало размещались под навесом для лодок. Каждому больному отводился отдельный прямоугольник, где должна была стоять его койка. Родственникам были розданы топоры, чтобы они могли сколотить эти койки из досок. Протянутая веревка указывала высоту, которую должны иметь эти койки.

Четверть часа спустя каноэ понеслись вверх и вниз по течению, чтобы доставить дерево.

Вечером койки уже готовы. Они состоят из четырех соединенных под прямым углом крепких брусков, на которые вдоль и поперек положены рейки, связанные между собою лианами. Матрацев у нас нет, их заменяет сено.

Койки подняты на полметра над землей, чтобы под ними можно было хранить ящики, кухонную посуду и бананы. Они настолько широки, что на них могут поместиться двое или трое больных. Москитники мои пациенты обычно привозят с собой. Если коек не хватает, то приехавшие с ними родственники располагаются рядом на полу.

Мужчины в большом бараке не отделены от женщин. Туземцы располагаются так, как они привыкли. Я озабочен только тем, чтобы здоровые люди не ложились на койки, а больным не приходилось спать на полу.

Придется построить еще несколько хижин для приема туземцев, потому что одного барака недостаточно. Необходимо также помещение, где я мог бы изолировать заразных больных, и в первую очередь — больных дизентерией. Таким образом, помимо медицинского обслуживания у меня немало и другой работы.

Больных сонной болезнью, которые представляют опасность для миссионерского пункта, долго держать в больнице я не могу. Впоследствии я построю для них отдельную хижину в уединенном месте на противоположном берегу реку.

* * *

С постройкой барака моя жена получает наконец возможность работать в полную силу. В курятнике едва хватало места для меня и Жозефа.

Вместе со мной она обучает Жозефа, как надо кипятить инструменты и вести подготовку к операции. Наряду с этим она руководит стиркой. Стоит немалого труда добиться, чтобы перепачканные и заразные бинты вовремя стирались и надлежащим образом кипятились. Жена приходит на пункт ровно в десять часов утра, остается до двенадцати и следит за тем, чтобы все было в порядке.

Для того чтобы оценить, как много значит, что моя жена наряду с ведением хозяйства умудряется большую часть утра посвящать медицине, — причем нередко еще послеобеденное время у нее уходит на операции, на которых она дает наркоз, — надо знать, с какою сложностью сопряжено ведение в Африке самого простого хозяйства. Причин этой сложности две: во-первых, строгое разделение обязанностей между туземными слугами и, во-вторых, их ненадежность. Нам приходится, как правило, нанимать трех слуг: боя, повара и прачку. Поручать работу прачки бою или повару, как то делается в маленьких хозяйствах, нам мешает то, что к домашнему белью присоединяется большое количество белья больничного. Если бы не это обстоятельство, то толковая европейская служанка отлично могла бы справиться со всей работой одна. Повар исполняет только работу по кухне, прачка занята только стиркой и глаженьем, а бой — только уборкой комнат и уходом за курами. Тот, кто успевает закончить свои дела, «отдыхает».

Работу, которая не относится к одной из этих строго разграниченных профессий, приходится делать самим. Женской прислуги в этой стране не бывает. Полуторагодовалую дочку миссионера Кристоля нянчит четырнадцатилетний негритянский мальчик по имени Мбуру. Все слуги, даже самые лучшие из них, настолько ненадежны, что их не следует подвергать даже самым незначительным искушениям. Это означает, что их никогда не следует оставлять в доме одних. Все время, пока они работают, моей жене приходится не спускать с них глаз. Все, что может возбудить в них корысть, должно быть заперто на замок. Каждое утро повару выдается по весу точное количество продуктов, необходимое для того, чтобы приготовлять нам еду: столько-то рису, столько-то жиру, столько-то картофеля. На кухне хранится только небольшой запас соли, муки и специй. Если повар что-нибудь позабыл, моей жене приходится снова подниматься из больницы домой, чтобы выдать ему недостающее.

То, что их не оставляют одних в комнате, что от них все запирают и не доверяют им никаких запасов, находящиеся в услужении негры отнюдь не считают для себя обидным. Они сами этого хотят, дабы в случае какой-нибудь покражи их не могли обвинить. Жозеф настаивает на том, чтобы я запирал аптеку всякий раз, когда я даже на две минуты отлучаюсь из барака и оставляю его одного в примыкающей к аптеке приемной. Когда европеец не соблюдает этих мер предосторожности, негры со спокойной совестью все у него крадут. Все, что не заперто, выражаясь словами Жозефа, «уплывает». У такого «беспорядочного» человека не грех все забрать. При этом негр тащит не только то, что имеет для него какую-либо ценность, но и вообще все то, что его в эту минуту прельстило. У миссионера Рамбо из Самкиты были, например, украдены отдельные тома ценного многотомного издания. Из моей библиотеки исчезли клавир вагнеровских «Мейстерзингеров»[30] и экземпляр «Страстей по Матфею» Баха,[31] в который был вписан тщательно отработанный мною органный аккомпанемент. Чувство, что вы никогда не застрахованы от самого бессмысленного воровства, способно порою довести вас до отчаяния. А необходимость все держать под замком и превращаться в ходячую связку ключей ложится страшною тяжестью на жизнь.

* * *

Если бы я стал исполнять все просьбы моих чернокожих пациентов, мне пришлось бы оперировать каждый день. Больные с грыжей ссорятся между собою из-за того, кто из них первым ляжет ко мне под нож. Однако пока что мы делаем не больше двух-трех операций в неделю. Иначе жена моя не могла бы справиться с подготовкой к операции и последующей очисткой и уборкой инструментов. Да и у меня самого не хватило бы сил. Нередко мне приходится оперировать после того, как все утро до часу дня, а иногда и дольше; я провел за перевязками и осмотром больных. А в этом знойном краю человек не может выдержать такого напряжения, как в странах умеренного климата.

То, что Жозеф соглашается собирать оставшиеся после операции окровавленные тампоны и мыть перепачканные кровью инструменты, — признак величайшей его свободы от предрассудков. Обычно негр не прикасается ни к чему, что запачкано кровью или гноем, ибо религиозные представления учат его, что этим он себя оскверняет.

В некоторых областях Экваториальной Африки негров только с большим трудом удается уговорить подвергнуть себя операции, иногда же это и вовсе не удается. Как случилось, что в долине Огове они настойчиво этого домогаются, я не знаю. Возможно, это связано с тем, что несколько лет назад военный врач Жоре-Гибер, живший в течение некоторого времени у коменданта округа Ламбарене, произвел здесь целый ряд удачных операций. Я пожинаю то, что он посеял.

На днях мне довелось прооперировать редкий случай, которому позавидовал бы не один знаменитый хирург. Это была ущемленная грыжа в подреберной области, так называемая поясничная грыжа. Все мыслимые в подобных случаях осложнения были налицо. Мне не удалось окончить операцию до наступления темноты. Последние швы я накладывал уже при свете лампы, которую держал Жозеф. Больной поправился.

Большое внимание привлекла к себе операция, которую я сделал одному мальчику, в течение полутора лет страдавшему от гнойной остеомы голени величиною с кисть руки. Запах гноя был настолько отвратителен, что никто не мог его вынести. Мальчик до последней степени исхудал и походил на скелет. Теперь он располнел, здоров и снова может ходить.

До сих пор все операции проходили удачно, и от этого доверие ко мне туземцев возросло до такой степени, что я уже стал его бояться.