Помоги проекту - поделись книгой:
Капитан впоследствии не раз выражал свое недовольство тем, что он не разделяет со мной славу этого дня, который он напыщенно называет «днем медвежьих шкур». При этом он весьма завидует славе, которую доставила мне эта победа, и всеми силами пытается умалить ее. Мы не раз уже ссорились по этому поводу, да и теперь еще отношения у нас остаются несколько натянутыми. Между прочим, он утверждает, будто я не имею основания ставить себе эту историю в заслугу, что медведей я обманул, прикрывшись медвежьей шкурой. Он, по его словам, решился бы направиться к ним без маскировки, и они все равно приняли бы его за медведя.
Тут, правда, я коснулся столь щекотливого и острого пункта, что человек, умеющий ценить светскую любезность, не может спорить по такому поводу с кем бы то ни было, и уж во всяком случае не с высокородным peer'ом.
В другой раз я выехал из Англии с капитаном Гамильтоном[111]. Мы направлялись в Ост-Индию. Со мной была легавая собака, какую не купить даже на вес золота. Она никогда не вводила меня в заблуждение. Однажды, когда мы согласно самым точным наблюдениям находились еще по меньшей мере в трехстах милях от берега, мой пес вдруг сделал стойку. Чуть ли не целый час я с удивлением наблюдал за ним. Я сообщил об этом странном обстоятельстве капитану и всем офицерам на корабле, утверждая, что мы, безусловно, находимся недалеко от земли, так как собака чует дичь. Мои слова вызвали общий смех, который все же не заставил меня изменить доброе мнение о моей собаке.
После долгих споров за и против я в конце концов объявил капитану, что больше доверяю носу моего Трая, чем глазам всех моряков на борту, и смело заявил ему, что бьюсь об заклад на сто гиней (сумма, которую я ассигновал на это путешествие), что мы в ближайшие полчаса наткнемся на дичь.
Капитан — добрейший человек — снова расхохотался и попросил нашего корабельного врача, господина Крауфорда, пощупать мой пульс. Врач исполнил эту просьбу и объявил, что я совершенно здоров. Вслед за этим оба стали о чем-то шептаться, причем я разобрал большую часть их разговора.
— Он не совсем в своем уме, — говорил капитан. — Я не могу по чести принять такое пари.
— Я придерживаюсь совершенно противоположного мнения, — возразил врач. — Он вполне здоров. Просто он больше доверяет нюху своей собаки, чем здравому смыслу всех офицеров на борту. Он, разумеется, проиграет. Ну, и поделом ему!
— И все-таки, — стоял на своем капитан, — держать такое пари будет с моей стороны не вполне честно. Впрочем, тем похвальнее будет, если я потом верну ему деньги.
Пока шли все эти переговоры, Трай, не меняя позы, продолжал делать стойку и тем самым еще больше укрепил меня в моем мнении. Я вторично предложил пари, и на этот раз мое предложение было принято.
Едва мы успели ударить по рукам, как несколько матросов, которые, сидя в шлюпке, привязанной к корме корабля, занимались рыбной ловлей, убили необыкновенно крупную акулу. Они тут же втащили ее на борт и принялись ее потрошить. И — подумайте только! — в ее желудке мы нашли не более и не менее как шесть пар серых куропаток.
Несчастные птицы так долго находились в заключении, что одна из самок уже сидела на пяти яйцах, из которых одно вскрылось как раз в ту самую минуту, когда акуле взрезали брюхо.
Птенцов мы вырастили вместе с котятами, появившимися на свет несколькими минутами раньше. Старая кошка так любила этих птенцов, словно это были ее четвероногие детеныши, и невероятно волновалась, если наседка улетала слишком далеко и долго не возвращалась.
В числе куропаток были четыре самки, из которых постоянно то одна, то другая высиживала птенцов, так что в течение всего пути стол капитана в избытке был обеспечен свежей дичью. Бедняге Траю, в награду за сто гиней, выигранных мною, отдавали по моему приказу все косточки, а иногда ему доставалась и целая птица.
Я когда-то уже рассказывал вам, господа, о небольшом путешествии на Луну, предпринятом мною с целью достать оттуда мой серебряный топорик. Мне пришлось вторично, и гораздо более приятным способом, попасть туда, и я пробыл там достаточно долго, чтобы познакомиться с рядом вещей, о которых расскажу вам настолько подробно, насколько позволит мне память.
Один мой дальний родственник вбил себе в голову, что где-то должны существовать люди такого роста, как жители королевства Бробдингнег, якобы открытого Гулливером. Мой родственник предпринял путешествие с целью разыскать это королевство и попросил меня сопутствовать ему. Я всегда считал эти рассказы просто выдумкой и так же мало верил в существование какого-то Бробдингнега, как и в существование Эльдорадо. Но родственник мой назначил меня своим наследником, а это обязывало меня к предупредительности. Мы благополучно добрались до Южного моря[113], не испытав и не увидев ничего достойного упоминания, если не считать летающих мужчин и женщин, танцевавших в воздухе менуэт или совершавших диковинные прыжки, и тому подобных пустяков[114].
На восемнадцатый день, когда мы миновали остров Отахеити[115], налетевший ураган поднял наш корабль по меньшей мере на тысячу миль над поверхностью воды и довольно долго продержал его на этой высоте. Наконец свежий ветер надул наши паруса, и мы с невероятной скоростью понеслись вперед. Шесть недель мы носились над облаками, когда вдруг увидели большой круглый и сверкающий остров. Мы вошли в удобную гавань, спустились на берег и увидели, что страна эта населена. Внизу под нами виднелась другая Земля с городами, деревьями, горами, реками, озерами и так далее. Это был, как мы предположили, мир, покинутый нами. На Луне — ибо сверкающий остров, к которому мы пристали, был Луной — мы увидели какие-то существа, летающие на трехглавых коршунах. Чтобы дать вам представление о величине этих птиц, достаточно будет сказать, что расстояние от кончика одного крыла до другого в шесть раз превышало длину самого длинного корабельного каната на нашем судне. Так же как мы в нашем мире ездим верхом на лошадях, жители Луны летают на таких птицах.
Тамошний король как раз вел войну с Солнцем. Он предложил мне должность офицера. Но я отказался от чести, предложенной мне его величеством.
Все в этом лунном мире отличается необыкновенной величиной. Простая муха, например, немногим меньше нашей овцы. Излюбленное оружие, которым пользуются жители Луны на войне, — это редьки, заменяющие им копья. Раненный таким копьем мгновенно умирает. Щитами им служат грибы, а когда кончается сезон редьки, вместо нее пользуются спаржей.
Пришлось мне увидеть здесь и уроженцев Собачьей звезды[116], которых бурная жажда деятельности склоняет к таким путешествиям. Лица у них напоминают бульдожьи морды. Глаза помещаются по бокам кончика или, вернее, нижней части их носа. У них отсутствуют веки, и, укладываясь спать, они прикрывают глаза языком. Обычный рост их двадцать футов. Что же касается жителей Луны, то все они не ниже тридцати шести футов. Название у жителей Луны очень странное: они зовутся не людьми, а «варящими существами», потому что они, как и мы, готовят себе пищу на огне. Еда, впрочем, отнимает у них очень мало времени: они просто раскрывают левый бок и засовывают всю порцию разом в желудок. Затем они запирают бок, пока по прошествии месяца не наступает соответствующий день. Обедают они, таким образом, не более двенадцати раз в году. Такой обычай должен быть по душе любому (за исключением разве обжор или пьянчуг), и каждый, безусловно, предпочтет его тому порядку, который принят у нас.
Радости любви на Луне совершенно неведомы, ибо там как «варящие существа», так и все остальные животные одного пола. Все растет на деревьях, которые, однако, в зависимости от растущих на них плодов значительно отличаются друг от друга как величиной, так и формой своих листьев. Те, на которых растут «варящие существа», или люди, гораздо красивее других. У них большие, длинные прямые ветви и листья мясного цвета, а плоды их — это орехи с очень твердой скорлупой и длиной не менее шести футов. Когда эти орехи созревают, что сказывается в изменении их окраски, их очень тщательно собирают и хранят столько времени, сколько считают нужным. Когда хотят из этих орехов получить живые ядра, их бросают в большой котел, наполненный кипящей водой. Через несколько часов скорлупа лопается, и оттуда выскакивает живое существо.
Духовная сторона этих существ еще до их появления на свет от природы подготовлена для определенного назначения: из одной скорлупы вылупляется воин, из другой — философ, из третьей — богослов, из четвертой — юрист, из пятой — фермер, из шестой — крестьянин и так далее; и каждый из них немедленно приступает к усовершенствованию в том деле, с которым до сих пор был знаком лишь теоретически. Определить по внешнему виду скорлупы, что в ней кроется, очень трудно. Тем не менее как раз в бытность мою на Луне какой-то лунный богослов наделал много шуму, утверждая, что владеет этой тайной. Но на него не обратили особого внимания, и общее мнение сводилось к тому, что он больной[117].
Когда жители Луны стареют, то не умирают, а растворяются в воздухе и улетают, как дым.
В питье они не нуждаются, так как у них не происходит никакого выделения влаги, кроме как при выдыхании. У лунных жителей по одному пальцу на каждой руке; с его помощью они все делают так же хорошо, как мы, и даже лучше, хоть у нас, кроме большого пальца, еще и по четыре других в придачу.
Голову они носят под мышкой, а если отправляются в путешествие или на такую работу, которая требует большой подвижности, они обычно оставляют ее дома: посовещаться с ней они могут всегда, на каком бы расстоянии от нее ни находились. Знатные люди из числа лунных жителей, если им хочется узнать, что происходит среди простого народа, не имеют обыкновения сноситься с ним непосредственно. Они остаются дома, то есть тело остается дома, а вместо себя посылают свою голову, которая может везде присутствовать инкогнито, а затем, когда ее господин этого пожелает, — вернуться к нему и доложить обо всем.
Виноградные косточки на Луне в точности похожи на наши градины, и я твердо убежден, что когда на Луне буря срывает виноград с лозы, косточки падают на Землю в виде града. Я думаю, что это явление давно уже известно многим виноторговцам; мне, во всяком случае, не раз доставляли вино, которое, по всей видимости, было изготовлено из градин и вкусом совершенно походило на лунное вино.
Чуть было не забыл упомянуть об одной интересной вещи. Живот полностью заменяет лунным жителям наши чемоданы: они суют туда все, что может им пригодиться, и так же, как и желудок, отпирают его и запирают, когда им вздумается. Дело в том, что кишками, печенью, сердцем и другими внутренностями, они не обременены, так же как и платьем. У них, правда, нет и таких частей тела, которые стыдливость повелевала бы им прикрывать.
Глаза свои лунные жители могут по желанию вынимать и вставлять, и видят они ими одинаково хорошо, — все равно, торчат ли они у них в голове или они держат их в руке. В случае, если они потеряют или повредят глаз, то могут одолжить у кого-нибудь или купить себе другой и пользоваться им не хуже, чем собственным. На Луне поэтому всюду можно встретить лиц, торгующих глазами. И в этом единственном случае лунные жители проявляют свои склонности и вкусы: возникает мода то на зеленые глаза, то на желтые.
Признаюсь, все это звучит неправдоподобно. Но я предоставляю право каждому, питающему хоть какие-нибудь сомнения, самому отправиться на Луну и убедиться в том, что я придерживался истины строже любого другого путешественника.
ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СВЕТУ И ДРУГИЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ
Если верить выражению ваших глаз, то я, пожалуй, скорее устану рассказывать вам о всяких необыкновенных случаях из моей жизни, чем вы перестанете слушать меня. Ваше внимание настолько льстит мне, что я не решусь, как предполагал раньше, закончить свое повествование путешествием на Луну. Итак, если угодно, выслушайте еще один рассказ, столь же правдивый, как и предыдущий, но своей необычайностью, пожалуй, даже превосходящий его.
Описание путешествия Брайдона на Сицилию[118] которое я прочел с огромным интересом, внушило мне желание увидеть гору Этну. По пути туда мне не пришлось встретить что-нибудь достойное внимания. Я говорю «мне», потому что многие другие сочли бы кое-какие происшествия удивительными и, чтобы покрыть путевые издержки, во всех подробностях расписали бы всякие случаи, представлявшиеся мне такими повседневными мелочами, что я не могу повествованием о них испытывать терпение порядочного человека.
Однажды утром, покинув расположенную у подножия горы хижину, я пустился в путь с непоколебимым решением рассмотреть и обследовать, хотя бы ценою собственной жизни, внутреннее устройство этой знаменитой жаровни.
После утомительной трехчасовой дороги я оказался на вершине горы. Она как раз бушевала в то время, и это длилось вот уже три недели. Вид горы при таких обстоятельствах описывали уже столько раз, что изобразить ее, если это вообще можно изобразить словами, я, во всяком случае, опоздал; если же, как я мог на опыте убедиться, описать это словами нельзя, то лучше мне не терять даром времени на погоню за невозможным, а вам не рисковать своим хорошим настроением.
Я трижды прошелся по краю кратера — вообразите его себе в виде огромнейшей воронки, — но, убедившись, что это ничего или почти ничего не прибавляет к моим познаниям, я, не колеблясь, принял решение прыгнуть в кратер. Едва лишь я осуществил свое намерение, как очутился в дьявольски нагретой парилке, и несчастное мое тело было в разных местах — благородных и неблагородных — основательно помято и обожжено раскаленными докрасна углями, непрерывно вылетавшими из глубины горы.
Как ни велика, однако, была сила, с которой угли выбрасывались вверх, все же тяжесть моего падающего тела значительно превосходила ее, и я довольно быстро и благополучно достиг дна. Первое, что поразило меня здесь, были нестерпимый стук, шум, визг и проклятия, раздававшиеся, казалось, со всех сторон. Я открыл глаза — и, представьте себе, оказался в обществе Вулкана и его циклопов[119]. Господа эти, которых я давно со своей житейской мудростью отнес в область выдумок, вот уже три недели как поссорились, не сойдясь во мнениях о порядке и субординации, и от этого произошел такой шум на поверхности земли. Мое появление немедленно восстановило мир и тишину. Вулкан сразу же заковылял к шкафу, достал какие-то пластыри и мази и собственными руками наложил их на мои раны. Все они мгновенно зажили. Кроме того, он предложил мне подкрепиться и поставил передо мной бутылку нектара и другие драгоценные вина, которыми обычно наслаждаются одни лишь боги и богини. Как только я несколько пришел в себя, Вулкан представил меня своей супруге Венере, приказав ей окружить меня всеми удобствами, необходимыми при моем состоянии. Красота комнаты, в которую она ввела меня, сладострастная нега дивана, на который она меня усадила, божественное обаяние всего ее существа, нежность ее чувствительного сердца — всего этого не описать обыкновенными словами, и голова у меня начинает кружиться даже при одном воспоминании.
Вулкан очень подробно описал мне Этну. Он рассказал, что гора эта не что иное, как нагромождение пепла, который выбрасывается из ее жерла, что ему часто приходится наказывать своих слуг и он в таких случаях в гневе швыряет в них раскаленными докрасна углями, которые они подчас с большой ловкостью перехватывают на лету и выкидывают в мир, чтобы угольки эти больше не попадались их повелителю под руку.
— Наши ссоры, — продолжал он, — длятся иной раз по нескольку месяцев, и те явления, которые это вызывает на свете, у вас, смертных, кажется, называются извержениями. Гора Везувий также принадлежит к числу моих мастерских. К ней ведет дорога, которая тянется под морским дном на протяжении по меньшей мере трехсот пятидесяти миль. Такие же недоразумения, как у нас, вызывают и там подобные извержения.
Если поучения бога Вулкана и приходились мне по душе, то еще приятнее было мне общество его супруги, и я, возможно, никогда не покинул бы этих подземных замков, если бы не кое-какие злорадные болтуны. Они насплетничали на меня Вулкану и разожгли в его добродушном сердце пламя ревности. Не выдав до этого ни единым звуком своего недовольства, он однажды утром, в тот момент, когда я собирался помочь богине при одевании, схватил меня, унес в незнакомую мне комнату и поднял над колодцем, который показался мне очень глубоким.
— Неблагодарный смертный! — произнес он. — Вернись в тот мир, откуда ты явился!
С этими словами, не дав мне ни минуты на оправдания, он швырнул меня в бездну. Я падал и падал со все возрастающей скоростью, пока страх окончательно не лишил меня сознания. Внезапно я очнулся от обморока, очутившись в водах огромного озера, ярко освещенного лучами солнца. Я с детства отлично плавал и умел проделывать в воде всякие фокусы. Поэтому я сразу почувствовал себя как дома, и по сравнению с той обстановкой, в которой я только что находился, мое теперешнее положение показалось мне раем. Я огляделся кругом, но — увы! — всюду виднелась лишь вода. Да и температура, господствовавшая здесь, весьма неприятно отличалась от горна мастера Вулкана. В конце концов я разглядел вдали нечто напоминавшее удивительно большую скалу. Вскоре выяснилось, что это плавучая ледяная гора, которая приближалась ко мне. После долгих поисков я нашел наконец место, на которое мне удалось взобраться, а оттуда вскарабкаться и на самую вершину горы. Однако, к великому моему огорчению, и отсюда нигде не видно было земли. В конце концов уже перед самым наступлением темноты я заметил судно, двигавшееся по направлению ко мне. Как только оно несколько приблизилось, я принялся кричать. Мне ответили по-голландски. Бросившись в воду, я подплыл к кораблю, и меня подняли на борт. На мой вопрос, где мы находимся, мне ответили: «В Южном море»[120]. И только теперь мне все стало понятным. Совершенно ясно, что я с горы Этны прямым путем через центр земли провалился в Южное море. Путь этот, во всяком случае, короче, чем путь вокруг земного шара. Никто еще, за исключением меня, не исследовал его, и если мне предстоит еще раз проделать такое путешествие, я постараюсь произвести более тщательные наблюдения.
Я попросил, чтобы мне дали поесть, а затем улегся спать. Грубый все-таки народ эти голландцы! Я рассказал о своих приключениях офицерам так откровенно и просто, как рассказал вам, господа, и кое-кто из этих господ, в частности сам капитан, своим видом дал мне понять, что сомневается в моей правдивости. Но, так как они дружески приняли меня к себе на корабль и существовал я благодаря их милостям, пришлось волей-неволей проглотить обиду.
Я только осведомился о том, куда они направляются. Они сообщили мне, что отплыли с целью совершить новые открытия, и если мой рассказ правдив, то цель их, во всяком случае, достигнута. Мы находились как раз на пути, по которому следовал капитан Кук[121], и на следующее утро прибыли в Ботани-Бей[122], куда английскому правительству уж никак не следовало бы ссылать всяких преступников, а отправлять в виде поощрения заслуженных людей, — так щедро на этом побережье рассыпала природа свои прекраснейшие дары.
Мы пробыли здесь всего три дня. На четвертые сутки налетел страшный шторм, который за несколько часов изорвал. все паруса, расщепил бугшприт и повалил брам-стеньгу, которая рухнула на ящик, куда убирали компас, разбив вдребезги и ящик, и самый компас. Каждый, плававший по морям, знает, какие печальные последствия влечет за собой такая потеря. Мы совершенно сбились с курса. Но вот наконец буря улеглась, и подул ровный, крепкий ветерок. Мы плыли и плыли три месяца подряд и, должно быть, успели покрыть огромное расстояние, как вдруг заметили вокруг удивительную перемену. Нам стало как-то легко и весело, а ноздри наши защекотали самые упоительные запахи. Цвет моря также изменился: оно было уже не зеленым, а белым.
Вскоре после этой прекрасной перемены мы увидели землю и недалеко от нас — гавань. Мы направились к ней. Она была глубокой и достаточно обширной. Вместо воды ее наполняло превосходное и очень вкусное молоко. Мы пристали к берегу. Как выяснилось, весь остров представлял собой большой сыр. Возможно, мы даже не заметили бы этого, если бы не одно обстоятельство, открывшее нам истину. Дело в том, что у нас на корабле находился матрос, отроду испытывавший отвращение к сыру. Не успел он ступить на берег, как упал в обморок. Придя в сознание, он стал умолять, чтобы у него из-под ног убрали сыр. Когда мы повнимательней пригляделись, то обнаружили, что матрос совершенно прав: весь остров, как уже было сказано, представлял собой один огромный сыр. Местные жители питались главным образом этим сыром, и сколько бы они за день ни поели, за ночь опять прибавлялось столько же. Мы увидели множество виноградных лоз с прекрасным крупным виноградом. Стоило надавить виноградину — и из нее вытекало одно только молоко. Жители были стройные, красивые существа, большей частью ростом в девять футов. У них было по три ноги и по одной руке. У взрослых на лбу вырастал рог, которым они очень ловко пользовались. Они устраивали состязания в беге по поверхности молочного моря и разгуливали по ней, не погружаясь, так же свободно, как мы по лужайке.
На этом острове, или на этом сыре, росло много злаков, колосья которых походили на трюфели. В них помещались хлебы, вполне готовые и пригодные для еды. Разгуливая по сырному острову, мы обнаружили семь молочных рек и две винные.
После шестнадцатидневного пути мы добрались до берега, расположенного напротив того, к которому мы пристали. Здесь мы нашли целую полосу дозревшего синего сыра, который обычно так расхваливают настоящие любители. В нем не водится, однако, червей, а на его поверхности растут чудесные фруктовые деревья вроде персиковых или абрикосовых и всевозможные другие, неведомые нам. На этих необычайно высоких деревьях было множество птичьих гнезд. Среди ряда других нам бросилось в глаза гнездо зимородка, которое в окружности в пять раз превосходило купол собора святого Павла в Лондоне[123]. Оно было искусно сплетено из огромных деревьев, и в нем лежало — подождите-ка, я хочу быть совершенно точным — по меньшей мере пятьсот яиц, и каждое было величиной с добрый оксгофт[124]. Мы могли не только разглядеть птенцов, но и услышать их свист. Нам с величайшим трудом удалось разбить одно из таких яиц, и тогда из него вылупился юный, еще голый птенчик, значительно превосходивший своими размерами двадцать взрослых коршунов. Едва мы успели выпустить птенчика на свободу, как внезапно на нас налетел зимородок-отец. Он подцепил когтем нашего капитана, взвился с ним на милю в вышину и, избив крыльями, швырнул в море.
Все голландцы плавают как крысы. Капитан вскоре снова оказался с нами, и мы вернулись к себе на корабль. Мы возвращались, однако, не по прежней дороге и встретили поэтому еще много разных удивительных вещей. Между прочим, нам удалось подстрелить двух диких быков, у которых было только по одному рогу, и рог этот рос у них между глаз. Потом мы пожалели, что убили их. Как выяснилось, жители острова приручают этих быков и пользуются ими, как мы пользуемся лошадьми, — для езды верхом и в телеге. Мясо их, как нам говорили, очень вкусное, но народ, питающийся только сыром и молоком, совершенно в нем не нуждается.
Нам оставалось еще два дня пути до нашего корабля, как вдруг мы увидели трех человек, повешенных за ноги на высоких деревьях. Я осведомился, в чем они провинились, чем заслужили такую жестокую кару, и узнал следующее: эти люди побывали на чужбине и по возвращении обманули своих друзей, описав места, которых вовсе не видели, и рассказав о событиях, никогда не происходивших. Я счел наказание вполне заслуженным, ибо первейший долг путешественника — придерживаться строжайшей истины[125].
Добравшись до своего корабля, мы немедленно снялись с якоря и, поставив паруса, отбыли из этой чудесной страны. Все деревья на берегу — среди них было несколько очень высоких — разом дважды склонились перед нами и затем все одновременно выпрямились.
Проплавав три дня (одному небу ведомо где, так как у нас все еще не было компаса), мы попали в какое-то море, казавшееся совершенно черным. Мы попробовали эту черную воду на вкус, и — представьте себе! — это была вовсе не вода, а великолепное вино. Теперь у нас только и было дела, что следить за тем, чтобы не все матросы перепились! — Но радость наша была преждевременной. Прошло всего несколько часов, и мы оказались окруженными китами и другими огромными животными. Среди них было одно, которое нам не удалось охватить взглядом, даже прибегнув к помощи всех наших подзорных труб. Мы, к сожалению, заметили это чудовище лишь тогда, когда очутились очень близко от него, и оно внезапно втянуло в себя весь наш корабль, со всеми его стоячими мачтами и надутыми парусами, сквозь зубы в пасть. А зубы были такие, что по сравнению с ними мачта самого большого военного корабля показалась бы щепкой. Продержав нас некоторое время у себя в пасти, чудовище снова раскрыло ее и глотнуло такое неслыханное количество воды, что наш корабль — а вы можете себе представить, что это был порядочный кусочек, — был смыт волной прямо в желудок страшного животного. Здесь мы оказались в неподвижности, словно на якоре во время мертвого штиля. Воздух здесь был душный и, откровенно говоря, довольно скверный. Мы нашли вокруг якоря, канаты, лодки, баркасы и значительное число кораблей, частью нагруженных, частью без груза. Все это было проглочено чудовищем. Действовать здесь можно было только при свете факелов. Для нас больше не существовало ни солнца, ни луны, ни планет. Дважды в день обычно наступал прилив, и дважды в день мы оказывались на дне. Когда животное пило, у нас начинался прилив, а когда опорожнялось, мы садились на дно. По самому скромному подсчету, оно за один раз проглатывало столько воды, сколько содержит Женевское озеро, которое имеет в окружности тридцать миль.
Во второй день нашего заключения в этом царстве тьмы я решился в час отлива — так мы называли время, когда корабль садился на дно, — совершить вместе с капитаном и несколькими офицерами небольшую прогулку. Мы запаслись, разумеется, факелами. Во время прогулки мы повстречались с десятком тысяч человек всевозможных национальностей. Люди эти как раз собирались держать совет о том, как им выйти на свободу. Некоторые из них уже несколько лет прожили в желудке чудовища. В ту самую минуту, когда председатель собирался познакомить нас со всеми обстоятельствами дела, наша проклятая рыба почувствовала жажду и принялась пить. Вода хлынула в желудок с такой силой, что нам пришлось, чтобы не утонуть, поспешно ретироваться на свои суда. Некоторым удалось спастись, только пустившись вплавь.
Но через несколько часов мы оказались счастливее. Как только чудовище опорожнилось, все снова собрались. На этот раз председателем избрали меня. Я внес предложение соединить вместе две самые высокие мачты и, как только чудовище разинет пасть, вставить в нее эти мачты так, чтобы помешать ему закрыть ее снова. Предложение мое было принято единогласно. Тут же была подобрана сотня самых сильных молодцов, которым поручили выполнить задуманное. Едва мы только приладили мачты, как представился случай осуществить наш план. Чудовище зевнуло, и мы немедленно всунули в пасть связанные вместе мачты так, что один конец, проткнув язык, уперся в нижнее нёбо, а другой — в верхнюю часть пасти. Закрыть пасть теперь оказалось невозможным даже в том случае, если бы наши мачты и не были такими крепкими.
Как только в желудке рыбы все всплыло, мы усадили в лодки гребцов, которые и вывезли нас из нашей тюрьмы. После четырнадцатидневного — как мы примерно подсчитали — заключения дневной свет подействовал на нас необыкновенно благотворно. — Когда мы выбрались из обширного рыбьего желудка, то выяснилось, что мы составляем флотилию в тридцать пять судов всех национальностей. Наши мачты мы так и оставили торчать в пасти чудовища, чтобы предохранить других мореплавателей от страшной участи быть ввергнутыми в бездну тьмы и грязи.
Первым нашим желанием теперь было узнать, где мы находимся, но мы сначала никак не могли прийти к определенному заключению на этот счет. После тщательных наблюдений я наконец пришел к выводу, что мы плывем по Каспийскому морю. Так как это море со всех сторон окружено землей и не соединяется ни с какими другими морями, трудно было понять, как мы сюда попали. Но один из жителей Сырного острова, которого я захватил с собой, высказал очень остроумное предположение. По его мнению, чудовище, в желудке которого мы так долго были заперты, приплыло с нами сюда по каким-то подземным каналам. — Так или иначе, мы находились здесь, радовались тому, что находимся здесь, и готовы были приложить все усилия, чтобы выбраться на сушу. Я первым соскочил на берег.
Едва я только ступил ногою на землю, как на меня набросился огромный медведь. «Ага! — подумал я. — Ты попался мне как раз кстати!» Схватив его за передние лапы, я сердечно приветствовал его таким рукопожатием, что он дико взвыл. Но я не дал себя растрогать и продержал его в таком положении до тех пор, пока не уморил голодом. Таким способом я заслужил уважение всех медведей, и уже ни один из них не решался попасться мне под руку.
Отсюда я направился прямо в Петербург и получил там от одного из моих старых друзей подарок, который был для меня необычайно драгоценен. Это была охотничья собака, происходившая от знаменитой суки, которая, как я вам уже рассказывал, ощенилась во время погони за зайцем. К сожалению, ее вскоре подстрелил один неумелый охотник: он целился в стаю куропаток, а попал в собаку, которая делала стойку на этих куропаток. На память о ней я заказал себе из ее шкуры этот жилет. Когда я в нем отправляюсь при наступлении охотничьего сезона в поле, он, помимо моей воли, тянет меня туда, где водится дичь. Когда я приближаюсь на расстояние выстрела, от жилета отлетает пуговица и падает на то самое место, где скрывается зверь, а так как курок у меня всегда взведен, а на полке есть порох, то ничто не ускользает от меня! У меня, как видите, осталось всего три пуговицы, но лишь только наступит время охоты, мой жилет будет украшен двумя рядами новых пуговиц.
Посетите меня тогда, и — поверьте! — скучать вам не придется. Впрочем, сегодня разрешите проститься и пожелать вам приятного сна.
ДОПОЛНЕНИЯ
Рудольф Эрих Распе
ГЛАВА XII
(изд. 5-е, 1787)
ШАЛОСТЬ
Я сделал воздушный шар таких огромных размеров, что сообщение о шелке, потребовавшемся для него, превзойдет всякое правдоподобие; на него пошли запасы ткачей и торговцев тканями из всех лавок Лондона, Вестминстера и Спитлфилдза[126]. С этим воздушным шаром и моей пращой я сыграл много шуток, например, убрал один дом и на его место поместил другой, не беспокоя жителей, которые большей частью спали или слишком усердно трудились, чтобы заметить перемену своего местожительства. Когда часовой у Виндзорского замка[127] слышал, что часы собора Св. Павла отбивали тринадцать раз[128], — это была моя проделка; я установил в ту ночь здания рядом, поместив замок на поля Святого Георга, и унес его обратно до рассвета, не разбудив ни одного жителя. Несмотря на эти подвиги, я сохранил бы воздушный шар и его свойства в тайне, если бы Монгольфье[129] не показали искусства полета перед народом.
30 сентября, когда корпорация врачей выбирала своих ежегодных членов и у них был пышный обед, я наполнил свой воздушный шар, поднял его над куполом здания, обвязав пращу вокруг позолоченного шара на шпиле, другой ее конец прикрепил к воздушному шару и мгновенно поднялся со всей корпорацией на огромную высоту, где продержал их свыше трех месяцев. Вы, естественно, спросите, чем же они питались такое длительное время? На это я отвечу, удерживай я их подвешенными в два раза дольше, они не испытывали бы затруднений на этот счет: так обильно или скорее расточительно они накрыли свой стол для пиршества в тот день.
Хотя предполагалась невинная шалость, она принесла много зла некоторым почтенным особам среди духовенства, гробовщиков, пономарей и могильщиков: они, следует признать, оказались страдальцами, ибо хорошо известно, что в течение трех месяцев, пока коллегия была подвешена в воздухе и поэтому оказалась неспособна ухаживать за своими пациентами, никто не умер, за исключением немногих, кого срубила коса отца Времени, и некоторых меланхоликов, которые, чтобы избежать некоторых пустячных неудобств здесь, не колеблясь ни минуты, наложили на себя руки и погрузились в несчастье, безгранично большее, чем то, что они надеялись таким опрометчивым шагом избежать.
Если бы в это время аптекари не были так активны, половина гробовщиков, по всей вероятности, могла бы стать банкротами.
ГЛАВА XVI
(изд. 5-е, 1787)
По возвращении из Гибралтара я следовал из Франции в Англию. Я был иностранцем, и путешествие не было сопряжено с какими-либо неудобствами для меня. В бухте Кале я обнаружил корабль с военнопленными английскими моряками. Дать этим храбрым парням свободу — вот замысел, который у меня тотчас же возник и который я осуществил следующим образом. Сделав пару больших крыльев, каждое из которых было сорок ярдов в длину и четырнадцать в ширину, и прикрепив их к себе, я взлетел на восходе, когда все, даже часовой на палубе, крепко спали. Паря над палубой, я своей пращой прикрепил три абордажных крюка к вершинам трех мачт и поднял корабль на несколько ярдов над водой, а затем двинулся к Дувру, куда и прибыл через полчаса. Не имея затем возможности (для использования) этих крыльев, я подарил их хозяину Дуврского замка, где они сейчас выставлены для любопытных.
Ни узники, ни охранявшие их французы не проснулись, пока не пробыли около двух часов у дуврского мола. В тот момент, когда англичане поняли ситуацию, они поменялись местами со своей стражей, забрали назад похищенное, но не более, так как были слишком благородны, чтобы отплатить тем же и ограбить их в ответ.
ГЛАВА XX
(завершающий фрагмент изд. 5-го, 1787)
<...> Со времени своего прибытия в Англию я достиг того, чего желал всем сердцем, а именно обеспечил жителя Сырного острова, которого я взял с собой. Мой старый друг, сэр Уильям Чемберс[130], полностью обязанный мне всеми своими идеями о китайском садоводстве, описанием которого он завоевал такую высокую репутацию, — я говорю, господа, в разговоре, который я имел с этим джентльменом, он показался мне слишком огорченным изобретением способа зажигания ламп в новых зданиях Сомерсет Хауза[131]: общий вид лестниц, как он заметил, был грязный и неудобный; и вот тут мне в голову пришел мой туземец с Сырного острова; он был ростом только в девять футов, когда я впервые привез его из его родины, но сейчас он вырос до десяти с половиной; я представил его сэру Уильяму, и он дал ему почетную должность. Он также должен был носить под большим плащом в каждом кармане сюртука по инструменту вместо тех, которые сэр Уильям установил на видном месте в середине большого четырехугольника[132].
ИСТОРИИ М-Г-З-НА
В Г-ре живет очень остроумный человек, г-н фон М-г-зен. Он рассказывает занимательные истории, которые известны как «истории М-г-зена», хотя не все они, вероятно, придуманы им. Эти рассказы полны невероятнейших преувеличений, но при этом они настолько комичны и изобретательны, что, хотя и трудно поверить в их правдоподобие, смеешься от всего сердца. По-своему это настоящие хогартовы карикатуры[134]. Наши читатели, которым некоторые из них, вероятно, уже известны понаслышке, могут найти здесь их лучшую часть. Комичность их становится еще больше от того, что рассказчик преподносит все так, будто он был свидетелем или участником происходившего. Итак:
1. Однажды морозной зимой мне пришлось отправиться в далекое и неудобное путешествие. Я ехал верхом и был одет, в общем, ве очень тепло. По пути мне встретился бедный больной человек, почти совсем голый. При виде его мое сердце сжалось, и я бросил ему, хотя и сам замерзал, свой плащ. И Глас раздался с Неба: «М-н, М-н, черт меня побери, это тебе непременно зачтется!»[135]
2. Я поскакал дальше, наступила ночь, но еще не было видно ни одной деревни. Все было занесено снегом, и я не знал, куда ехать. Поэтому я спешился, нашел маленький острый кол, к которому и привязал своего коня, взял пистолеты, улегся неподалеку от коня и заснул так крепко, что проснулся лишь на следующий день. С большим удивлением я обнаружил, что лежу посреди деревни, а именно на кладбище. Своего коня я не видел. Наконец я услышал, будто он ржет в воздухе. Я посмотрел вверх и увидел, что он висит, привязанный, на колокольне. Лишь теперь мне все стало ясно: вчера деревня была покрыта снегом, а ночью он растаял. Пока я спал, снег незаметно вместе со мной опускался. А то, что я принял за острый кол, было лишь немного выступавшим из снега шпилем колокольни, к которому я и привязал своего коня. Тогда я достал пистолет, прострелил уздечку, конь опустился на землю, и я поскакал дальше[136].
3. Неподалеку от Петербурга я пересел в сани. В финских лесах мне повстречался ужасный волк, который, казалось, был очень голоден и мчался рысью за мной вдогонку. Он легко догонял меня, и я вскоре понял, что не смогу от него убежать. Итак, я упал ничком в сани и дал волю коню бежать. Случилось то, что я предполагал и на что надеялся: чудовище прыгнуло через мою голову прямо на коня и начало пожирать его сзади. Я приподнялся в санях и смотрел на этот ужас. Наконец, когда волк был уже в груди коня и вгрызся таким образом в упряжку, я ударил изо всех сил по волку скрученным кнутом. Он испугался и прыгнул вперед. Останки коня упали, волк был в упряжке и не мог из нее выбраться. Я бил все сильнее, и он мчался, как бешеный, вперед, и я так и въехал в Петербург[137].
4. Однажды из окна своей комнаты я увидел на озере множество уток. Я схватил стоявшее в углу ружье, быстро выбежал из дома, но столь неосторожно, что ударился лицом о косяк, да так, что у меня из глаз посыпались искры. Но это меня не остановило, и я вышел. Лишь взводя курок, я заметил, что при ударе из него выпал кремень. Что было делать? Я вспомнил, что приключилось со мной при ударе о дверной косяк, зарядил, прицелился, открыл полку и ударил затем кулаком себя по глазу. И снова из глаз посыпались искры, выстрел удался, и у меня оказалось десять пар уток[138].
5. В России на охоте я натолкнулся однажды на прекрасного черного лиса, шкуру которого мне хотелось заполучить неповрежденной. Он стоял у дерева. Поэтому я зарядил ружье не пулей, а острым гвоздем и попал так удачно, что пригвоздил лисий хвост к дереву. Но, когда я убедился, что лис не может убежать, я подбежал к нему, сделал охотничьим ножом крестообразный разрез у него на лбу, затем взял в руки свой кнут и выколотил его через отверстие в голове из шкуры вон[139].
6. Однажды на охоте мне попались две дикие свиньи, которые плотно шли друг за другом. Я удачно выстрелил между ними, и — смотри-ка! — передняя убежала, а задняя остановилась. При более внимательном обследовании обнаружилось, что это была старая, слепая свинья, которая держала в пасти хвост идущего впереди поросенка, без сомнения ее детеныша, и так позволяла себя вести. Я отстрелил хвост, но во рту у свиньи все еще торчал его кусочек. Как только поводырь перестал тянуть ее за собой, она сразу остановилась. Мне нечем было ее убить, поэтому я взял остаток хвоста и повел ее, не торопясь, на свой двор, куда она безропотно последовала за мной[140].
7. Однажды на охоте я полностью расстрелял все заряды. И тогда мне повстречался статный олень, который так спокойно стоял передо мной, как будто знал об этом. Я наскоро насыпал порох, положил сверху кучу вишневых косточек, с которых быстро обсосал мякоть, и выстрелил оленю прямо в лоб. Он отпрянул и вскоре скрылся от меня. Через год после этого я шел по тому же самому лесу и встретил оленя, на лбу которого росло вишневое дерево с листьями и прекрасными плодами. Я тотчас узнал свою собственность. Но на этот раз он не ушел от меня[141].
8. Когда я еще был гусарским офицером, мне довелось однажды участвовать в жаркой схватке. После ее окончания я поскакал к деревне и оказался у маленькой речушки. Я хотел проехать мимо, но мой конь выразил желание напиться, и я позволил ему последовать этому желанию. Спустя довольно продолжительное время, в течение которого я был погружен в свои мысли, мне захотелось поскакать дальше, но я с удивлением увидел, что река передо мной исчезла. Я оглянулся на шум и обнаружил воду позади себя. Тут я сразу увидел, что мой конь в битве был рассечен пополам и что сейчас при питье вода вытекала из него сзади. Мой конь в пылу не заметил своей раны. Чтобы не охладить его совсем, я тотчас поскорее повернул обратно и вскоре нашел другую его половину. Молодые ивовые деревца, которые я вырвал, помогли мне хорошенько подогнать обе части. Некоторые ветви срослись с конем, другие устремились ввысь и образовали беседку, которая мне с этого времени давала в поездках укрытие и тень. Конь уже умер[142].
9. Была у меня небольших размеров борзая, которая на службе у меня очень состарилась. Никогда у меня не было лучшей борзой. Она бегала великолепно, и в конце концов (поскольку я ее часто и много использовал) она прямо-таки «отбегала» себе ноги, так что они стали намного короче. С тех пор я использовал ее как таксу еще весьма продолжительное время[143].
10. Эта же собака, когда она была еще борзой (это была сука), бежала однажды за зайцем, который показался мне очень, большим. Было жаль моего бедного зверя, потому что собака была беременной, но она все же не потеряла своей резвости. Я лишь медленно следовал за ней на коне. Вдруг мне послышалось тявканье многих собак, но такое нежное и слабое, что я не знал, что и подумать. Подъехав, я увидел, что заяц был также беременной самкой и окотился при беге. То же самое произошло и с моей собакой. Родилось ровно столько же молодых зайчат, сколько было щенят. Инстинкт заставил первых бежать, а других — преследовать. Когда я подошел, у меня оказалось шесть зайцев и шесть собак[144].
11. Однажды после обеда сидел я с дамами за чайным столом в зале усадьбы г-на фон***. Мужчины были на дворе и осматривали нового коня. Вскоре оттуда начал доноситься шум. Я побежал туда и увидел коня настолько дикого, что каждый, кто к нему подходил, боялся сломать себе шею, не говоря уже о том, чтобы сесть на него. Когда все отступили, я одним прыжком очутился на спине коня и объезжал его до тех пор, пока он не выбился из сил и не стал послушным. Чтобы совершенно доказать это и не заставлять дам сойти вниз, я прыгнул на коне сквозь открытое окно в зал. И так как конь был достаточно послушным, а я верил в его искусность, я вступил со своего незанятого места на чайный стол и проскакал мимо всех дам, причем конь ступал так аккуратно, что ни одна чашка не разбилась[145].
12. На охоте со мной постоянно происходили самые удивительные истории. Однажды в Польше, в то время как я уже полностью расстрелял свои припасы, на меня двинулся медведь с широко раскрытой пастью. Я быстро полез в карман, но не нашел ничего, кроме пары очень больших кремней. Один из них я швырнул изо всех сил в открытую пасть зверя. Он почувствовал боль, быстро повернулся. Странная форма другого кремня дала мне мысль швырнуть его в другое, повернутое теперь ко мне отверстие медведя. Мне это удалось. Клинообразный камень вошел внутрь и проникал все дальше. О чудо! — он встретил в желудке тот первый, высек из него огонь и сжег медведя живьем[146].
Поделиться книгой: