Помоги проекту - поделись книгой:
А что в это время делал Мельгунов? Работал не покладая рук и ума. Воспользуемся его признанием, сделанным уже в эмиграции, когда не висел над ним топор ВЧК:
– В июне я принял близкое участие в организационной работе «Союза возрождения»… Его задача была переправлять силы главным образом на восток, где ожидали десант, и в связи с этим началась организационная работа и требовала расходов… Но «Союз возрождения» отправлял и на юг тех, которые желали уехать в Добровольческую армию (к Деникину. –
Ну чистая «пятая колонна» в тылу, тычащая ножик большевичкам в спину. Сейчас определенно можно сказать, что группа интеллигентов, сочащихся ненавистью, в которой Мельгунов выступал как ведущий пассионарий либерального толка, закоперщик тайных акций, самозабвенно разжигала Гражданскую войну в России.
И хотя в сентябре 1918 года Мельгунова наконец-то арестовали, в ЧК тогда и представления не имели о его истиной роли в той кровавой каше, в которую погружалась страна. Арестовали его после покушения на Ленина и раскрытия заговора послов Франции, Великобритании и США, пытавшихся осуществить военный переворот в советской столице.
Английский посол Локарт, американский генконсул Пул и французский консул Гренар договорились о чрезвычайных мерах для уничтожения Ленина и его народных комиссаров. Здесь главное было склонить латышских стрелков к захвату Кремля, которые его охраняли. Этим занимался английский агент Сидней Рейли, искал подходы к латышам. Активность англичанина была замечена, и тогда чекисты «подставили» ему своих агентов из латышей. Игра кончилась, когда эсерка Фанни Каплан по поручению ЦК партии правых эсеров стреляла в Ленина. Днем раньше в Петрограде член «мельгуновской» партии народных социалистов Леонид Каннегиссер застрелил председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого. Начались повальные обыски и аресты. Сидней Рейли сбежал, французы Гренар и Вертамон укрылись в норвежском посольстве. Но Локарта взяли. Допросив, отпустили в обмен на освобождение советского посла в Лондоне Чичерина. Чекисты, проводившие аресты в зданиях посольств и миссий в Москве и Петрограде, изъяли массу документов. Из некоторых стало понятно, что дипломаты имели контакты с политическими деятелями из «Союза возрождения», из других политических партий, где первой выступала партия правых эсеров. А месяцем раньше, когда часть дипкорпуса, сидевшего в Вологде, подалась в Архангельск, после занятия его англичанами, чекисты в оставленных помещениях провели обыски. И тоже нашли документы о связях партии эсеров, группы Савинкова и деятелей из «Союза возрождения» с иностранными дипломатами. Вот тогда-то и был арестован Мельгунов с сотоварищами, чей «Союз» мелькал в захваченных документах.
Над неопытностью чекистов того времени можно смеяться. Оказывается, арестованный Мельгунов умудрился связаться с соратниками на воле.
– В то же утро все, меня компрометирующее, было вывезено, – говорил он позже, имея в виду документы в помещении «Союза» и в издательстве «Задруга»[28].
А ведь речь шла ни много ни мало о документах «Союза возрождения», связанных с подпольными делами. С удовлетворением констатировал:
– У следствия не имеется никаких данных о существовавшем уже тогда «Союзе возрождения» в России, в котором я принимал участие[29].
А когда его допрашивали у Дзержинского, Мельгунов сумел стащить со стола документ о деятельности «Союза»:
– Я его тут же очень ловко спровадил в свой карман[30].
А так как участие Мельгунова в заговоре послов чекисты не могли доказать, его выпустили. Правда, за него ходатайствовали известные большевики – Луначарский, Рязанов, Бонч-Бруевич и поручился сам Дзержинский. Ходатайствовали за известного историка, профессора, социалиста. Ну кто мог представить: интеллектуал – и какая-то связь с заговорщиками и террористами?!
Но радость освобождения оказалась недолгой. Вскоре его вновь арестовали. На сей раз по подозрению в связях с правоэсеровской боевой организацией Савинкова. Его «Союз возрождения» поддерживал с ней рабочие контакты. Но Мельгунов опять вывернулся. В ВЧК не могли документально доказать его контакты с боевиками. Конспирацию он выстраивал виртуозно:
– Я всегда хранил у себя всю нужную переписку, хранил в 3-й комнате, не без основания думая, что дойдя до 3-й комнаты, обыскивающие устанут, потонут в груде бумаг[31].
Так оно и вышло. Чекисты действительно утонули в груде «профессорских» бумаг. Сыскного опыта еще не наработали, брали интуицией и силой. Потом уже Владимир Федорович Джунковский, бывший жандармский генерал, помог ЧК составить инструкцию по обыскам: идти с двух концов квартиры, навстречу друг другу, просматривая шкафы, полки, каждую книгу, изымая рукописи, блокноты, записные книжки. Но то потом, а в этот раз чекисты не добыли доказательств. И вновь Мельгунова отпустили по ходатайству известных большевистских деятелей.
И, наконец, его взяли в третий раз. Это уже после того, как в апреле 1919 года начал действовать рожденный по его проекту подпольный «Тактический центр» со своей военной организацией, вставший над «Союзом возрождения России», «Национальным центром» и монархическим «Советом общественных деятелей». Вот такую подпольную сеть он придумал со своими интеллигентными единомышленниками, по большей части профессорами: Н. Щепкиным, О. Герасимовым, С. Трубецким, другим Н. Щепкиным, Д. Щепкиным, С. Леонтьевым, А. Бородулиным. Главная цель, ради которой создавался этот «Тактический центр», была в том, чтобы при подходе армий Деникина к Москве поднять мятеж контрреволюционных сил в столице и захватить Кремль, где работало советское правительство во главе с Лениным.
Проект не удался. Деникина отбросили от Москвы, заговорщиков взяли. Мельгунов сначала было ускользнул. Фирменный стиль! В деревню подался.
Отсидевшись в деревенской глуши под Москвой, вновь появился в столице. Это было в феврале 1920 года. Спустя несколько дней его арестовали. В следственном деле есть дневниковые записи Мельгунова, относящиеся к этому случаю. Любопытно их читать, особенно там, где он описывает тюремные порядки и чекистов, с которыми имел дело. В этот раз арестом занимался особоуполномоченный ВЧК Яков Саулович Агранов. О нем речь в других главах. Но вот каким он показался профессору.
«А[гранов] делал мимолетный допросик. Это неинтересно. Отмечу лишь две незначительных, но характерных черты. На моем письменном столе лежали некоторые выписки из “Известий”, характеризующие точки зрения, высказывания деятелей террора публично. “Это интересно. Кому Вы посылаете эти выписки? Хорошо подобрано, хотя и тенденциозно. Это я должен взять”. Я пробовал разъяснить, что таких выписок у меня тысячи и это вовсе не означает, что я их куда-то посылаю. Делаю для своей работы…
Наконец я вместе с А[грановым] на автомобиле приехал на Лубянку, 2. “До завтра”, – говорит неизменно любезный А[гранов] и жмет руку. Это “завтра” в смысле допроса произошло через 17 дней»[32].
На следствии Мельгунов, как всегда, отрицал все, топил следователей в вязи слов. Вот образцы:
«Я не считаю себя председателем московской группы “Союза возрождения”, но допускаю, что при моей импульсивности меня могли считать руководителем этой группы»[33].
«О деятельности петроградской группы я имел весьма слабое представление и считал ее еще более аморфной и неопределенной, чем наша. Нам казалось, что вся ее работа сводилась к собиранию крайне неопределенной информации и к поддержке связей с инакомыслящими»[34].
«Я полагал вместе с тем, что моя политическая роль в Москве не носила такого характера, при котором мне можно было поставить в вину участие непосредственное в каком-либо заговоре, а тем более в активном вооруженном выступлении против советской власти, в чем только я обязался подпиской не принимать участие… P. S. Что касается проекта “о частной собственности”, будто бы написанного моей рукой, то он во всяком случае мне не принадлежит. Если он написан моей рукой, в чем, впрочем, сильно сомневаюсь, то переписан с чего-либо… Может быть, это один из проектов, напечатанных в одесских газетах»[35].
«Наша военная организация стояла вне политических группировок. О данной военной организации мы ничего не знаем: ни ее состава, ни принципов построения, ни, в сущности, ближайших ее целей. При таких условиях не может быть речи о какой-либо санкции. С моей личной уже точки зрения, подобное выступление приходилось бы квалифицировать как общественное преступление. Оно, обреченное на неудачу, повлекло бы за собой массу невинных, а главным образом, совсем ненужных жертв. Я указывал на вредные последствия выступлений, подобных савинковскому в Ярославле. Это лишь способствует укреплению Советской власти на почве неизбежного усиления общественного разочарования. Единственное, что я мог рекомендовать, это роспуск военной организации, а лицам, которые считают необходимым бороться вооруженным путем, эвакуироваться из пределов Советской России»[36].
Из следственного дела видно, что Мельгунова смогли обвинить только на основании показаний его сообщников, прежде всего Котляревского, Виноградского, Кольцова, Щепкина, Леонтьева, Ступина, Игнатьева, Воскресенского. Из всех 28 арестованных по делу «Тактического центра» революционный трибунал приговорил к высшей мере наказанния только Мельгунова, Щепкина, Трубецкого и Леонтьева, как лиц, совершивших наиболее тяжкие преступления. Но эта мера была тут же заменена десятью годами тюрьмы. А уже в феврале 1921 года Мельгунов был освобожден. Теперь за него ходатайствовали Академия наук, писатель Владимир Короленко, известные революционеры Петр Кропоткин и Вера Фигнер. Пробыл он в заключении с момента ареста около полугода. Это при тех большевистских порядках.
В тюрьме он не бедствовал. Передачи с воли были хорошие. Сам пишет об этом в дневнике. Со своим сокамерником, тоже проходившим по делу «Тактического центра», Осипом Петровичем Герасимовым, у которого плоховато было с деньгами, Мельгунов «делился… кофе, маслом, сахаром, простоквашей и молоком»[37]. Неплохой ассортимент на фоне того стесненного положения с продовольствием в Петрограде того времени. Но у кого были деньги, тот не испытывал затруднений с едой.
И очень волновала Мельгунова проблема отхожего места в коммунистической тюрьме. Прямо-таки за живое взяла, в дневнике проходит отдельной темой. И мысль итоговая пробивается отчетливо: право на хорошее туалетное дело – часть борьбы за достоинство интеллигента. Занудные размышления его на сей счет весьма познавательны, особенно для людей не сидевших. А занудство – еще и свойство натуры.
«Неужели коммунистическая тюрьма не должна подумать об интересах тех, которые в нее попадают даже из числа так называемых контрреволюционеров? Каких мучений стоит одно только хождение в уборную… И тому, кто не сидел во “внутренней тюрьме” Особого Отдела, трудно будет представить себе, что вопрос об уборной иногда может явиться своего рода мучительством. По правилам выход в уборную не ограничивается определенным числом раз в день. Надо слегка постучать, и вас как бы должны выпускать. Но правила здесь неизбежно входят в коллизию с бытовыми фактами тюремного обихода. Все зависит от состава смены дежурных, качества которых, конечно, разнообразны. И не раз приходилось слышать из своей камеры отказ выпустить или грубый окрик – все зависит, повторяю, от персональных качеств непосредственных тюремщиков. К счастью, большинство может быть отнесено к категории хороших. Естественно, что раз в камере несколько человек, заключенные избегают пользоваться для большой надобности парашами. Ведь параша без воды с дезинфекцией, в крайне редких случаях (при мне за четыре с половиной месяца) только два раза в таких случаях, было бы прямо невыносимо в небольшой комнате, где находится три или четыре человека. И особенно при отсутствии хорошей вентиляции: в замазанных окнах форточки открываются только чуть-чуть, т. е. делают щелку (лишь летом раскрывают их во всю полноту).
А как быть тем, в чьих камерах нет параш? В моей обычной камере ее не было почти четыре месяца. Первые две недели мне приходилось по настоящему страдать и вероятно получить тяжелую болезнь, если бы не переведенный в другую камеру я не увидел, что люди пользуются бутылками – метод, им рекомендованный сидевшим Бердяевым. Любопытно, что это были люди, впервые сидевшие в тюрьме. А мне, сидевшему много раз, как-то это не приходило в голову. На всякого мудреца довольно простоты. Но это показывает, что прежний тюремный опыт не помогал в данном случае, опыт сказывался в том, что я пришел и с чайником и с кружкой, а они без того и другого, что в тюрьме тяжело. Получали казенную кружку и, следовательно, должны ограничиваться тем количеством кипятка, которое вмещается в эту кружку»[38].
И наконец, четвертый раз Мельгунова арестовали в связи с процессом правых эсеров 3 июня 1922 года по обвинению «в сношениях с подпольными работниками – членами партии социалистов-революционеров». Уже через два месяца его освободили. На сей раз улик было действительно недостаточно. Надоело ему все это, и он написал прошение об отъезде. Туда, на Запад, определенно в Париж.
А в советской России как раз пришло время, когда начали готовить списки на высылку из страны «нежелательных элементов», к коим причислили и Мельгунова. Его вызвали к Менжинскому, заместителю председателя ВЧК. Менжинский объявил профессору, что ему разрешен выезд за границу при условии невозвращения на родину и отказе от борьбы с советской властью. Помолчав, добавил, что решение по Мельгунову было не единогласным, некоторые руководители ВЧК выступили против его отъезда. Правда, не сказал, что главным возражающим был Яков Саулович Агранов, который и стоял за всеми тремя арестами Мельгунова.
К третьему аресту Мельгунова Агранов, тогда особоуполномоченный при Президиуме ВЧК, уже приобрел некий следственный опыт по делам такой категории противников режима, как интеллигенция. В своем довольно-таки дельном заключении о деятельности контрреволюционных организаций в 1918–1919 годах он выделяет роль профессора: «Что касается Мельгунова, то он, по его собственным словам, состоял идейным руководителем СВ (“Союза возрождения России”. –
А ведь не откажешь в проницательности чекисту Агранову – весьма точная характеристика Мельгунова. Особенно эта: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». Вспоминается беспощадный чеховский приговор интеллигентскому сословию: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр»[40].
Если бунинский интеллигент, имеющий такое же право на существование, как и чеховский, – милый, понимающий, страдающий от неразделенной любви, понимающий толк в хорошей, сытой жизни, обожающий начинать застолье с цветных водок под балык, продолжать его хересом под солянку, красным вином под рябчиков, ликером под кофе и заканчивать плясками с цыганами и питием белой водки с красной головкой под блины с икрой, – то чеховский интеллигент, тот же страдающий от любви Гуров, не всегда понимаемый публикой персонаж, вдруг осознает лживость и иллюзорность этого мира. То деликатный Гуров, мудро вглядывающийся в мир. А доктор Астров из чеховской пьесы «Дядя Ваня», беспощадно препарирующий социальную и психологическую сущность той российской интеллигенции, к которой относился и Мельгунов, и которая потом взялась за создание подпольных заговорщицких организаций, более откровенен: «А те, которые поумнее и покрупнее, истеричны, заедены анализом, рефлексом… ноют, ненавистничают, болезненно клевещут…» Как же это созвучно чекистскому определению: «человек чрезвычайно активный и деспотически настроенный». В той же чеховской пьесе такая характеристика по-своему персонифицирована в профессоре Серебрякове, откровенность которого – «я хочу жить, я люблю успех, люблю известность, шум», – органично переходит в пафос: «Надо, господа, дело делать, надо дело делать!» Сошлись они, исторические и литературные персонажи, профессор Серебряков, доктор Астров и реальный заговорщик профессор Мельгунов. Сошлись не в следственном деле, конечно, а на историческом и литературном поле социального противостояния. Ну, представим, с одной стороны, компания Серебрякова с Мельгуновым и сообщниками, с другой – компания Астрова, в которой интеллигенты иного ряда, например: Кржижановский, Тимирязев, Жуковский, Павлов, Брюсов, Блок, Маяковский. Интересное противостояние получается. А в ВЧК свои интеллигенты – Менжинский, Кедров, Артузов. Тоже в какой-то мере из компании Астрова. К ним-то разве нельзя обратить все те же слова Антона Павловича: «Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр»?[41]
Что же вынес Агранов для себя из дела Мельгунова, кроме понимания характера российской интеллигенции: деспотичного, истеричного и лицемерного? Уяснил он, пожалуй, то, насколько хорошо интеллигенция может плести подпольную сеть и организовывать заговоры, и при этом мастерски уходить от обвинений. Это, пожалуй, родовое пятно российской интеллигенции определенного толка. Вооруженный этим открытием Агранов вел впоследствии дела, в которых главными обвиняемыми были интеллигенты – настоящие, как доктор Астров, и фальшивые, как профессор Серебряков. И неплохо получалось.
В ВЧК он занимался делами, принципиальными для власти: дело «Национального центра», дело «Тактического центра», дело «Петроградской боевой организации». Уже тогда его положение и секретаря Совнаркома, и уполномоченного ЧК заставляло подходить к расследуемым делам не столько полицейски, сколько политически.
Заговорщик – историк – публицист
Наступило время нэпа, время экономической свободы. И тем больше общество пропитывалось идеологической жесткостью, политической однолинейностыо. Ленин будто следовал указанию Столыпина: либеральные реформы нельзя проводить в России без ужесточения режима. Уже не было продразверстки, уже вовсю разворачивались частные заводы и пекарни, совместные с американцами концессии, но уже был пароход, на котором отправляли за границу видных философов, историков и вообще мыслящих, творческих людей; уже вовсю был заполнен инакомыслящими и инакодействующими интеллигентами лагерь на Соловецких островах. С пронзительной ясностью большевистское правительство понимало: чем больше экономической свободы, тем жестче политический и идеологический контроль за бывшими членами оппозиционных партий, за творческой интеллигенцией, а за обществоведами-историками, философами, экономистами – особо. Это партийное понимание ситуации безоговорочно разделял и Агранов. Дело Мельгунова он помнил очень хорошо.
Да и сам Мельгунов не позволял о себе забывать. После отъезда из России с разрешения ОГПУ, преемника ВЧК, он обосновался в Берлине и включился в новую борьбу с Советами, теперь уже не в качестве агента, а историка-публициста. Впрочем, где грань?
Его главный труд «Красный террор» весомо продолжил традиции обличительной пропагандистской литературы в начале двадцатого века. Но за это сочинение его на сей раз лишили российского гражданства. Как говорил Мельгунов, эта книга о большевистском терроре, пролившем море крови, о системе насилия и эксцессах в Гражданскую войну. Он написал ее за полгода, сжигаемый ненавистью к большевикам.
Откуда факты, материалы, источники? Их было три вида. То, что привез с собой, уезжая из Москвы, – вырезки из советских газет, выписки, личные впечатления; то, чем мог воспользоваться на Западе, в основном эмигрантская пресса, литература, письма и впечатления бежавших из России, и наконец, материалы особой комиссии по расследованию деяний большевиков, образованной в декабре 1918 года при правительстве генерала Деникина. Эти материалы вывезли из России в марте 1920 года под крылом отступавшей белой армии. Понимая всю шаткость используемых источников (не забылись уроки профессора Любавского), Мельгунов вынужденно заметил во введении к книге: «Оглядывая всю совокупность материала, легшего в основу моей работы, я должен, быть может, еще раз подчеркнуть, что в наши дни он не может быть подвергнут строгому критическому анализу – нет данных, нет возможности проверить во всем его достоверность».
Ограниченность и сомнительная правдивость источников, приводимых без критической оценки, отход от первоначального плана книги, который предусматривал характеристики как «красного», так и «белого» террора, но в итоге свелся автором только к «красному», на «белый» рука не поднялась, а водившая пером ненависть к красным лишала в значительной мере объективного взгляда на проблему террора в Гражданской войне – все это способствовало появлению книги откровенно пристрастной, откровенно пропагандистской. Профессор здесь окончательно пал в ноги пропагандисту, поступившемуся «честью русского интеллигента-социалиста». Профессор-мудрец оказался побежденным профессором-жрецом.
По стопам Мельгунова, спустя несколько десятилетий, пошел Александр Исаевич Солженицын, написавший трехтомный «Архипелаг ГУЛАГ». Последователь он был не только в теме террора, но и в методологии написания – в основе все те же впечатления, рассказы, легенды. И Солженицын тоже оговаривается в предисловии к своему сочинению: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не довелось читать документов. …Все прямые документы уничтожены или так тайно хранятся, что к ним проникнуть нельзя. …Большинство свидетелей убито и умерло. Итак, писать обыкновенное научное исследование, опирающееся на документы, на цифры, на статистику, не только невозможно мне сегодня… но боюсь, что и никогда никому»[42].
В итоге «Архипелаг» вырос в хороший публицистический, пропагандистско-обличительный труд, который нанес мощнейший удар по советскому строю, коммунистической идеологии. Но уж если посмотреть в глубь времен, то ни Мельгунов, ни Солженицын не первооткрыватели в этом жанре. Здесь приоритет за Вильгельмом Штибером, начальником прусской политической полиции, гонителем Маркса и организатором процесса над Союзом коммунистов в 1852 году. Именно он, можно считать, положил начало подобной литературе, сочинив на пару со своим сослуживцем фундаментальный труд в двух частях под названием «Коммунистические заговоры девятнадцатого столетия». Вон аж откуда берет начало пропагандистская боевая книга – пособие для пропагандистов и радикалов-антикоммунистов. Она тогда чувствительно задела Маркса и Энгельса, которые назвали ее стряпней «двух подлейших полицейских негодяев нашего столетия»[43].
Что касается мельгуновского «Красного террора», то, как радикальная пропагандистская книжка, он расколол русскую эмиграцию. Одни ее представители безусловно укрепились под влиянием этого сочинения в еще большей ненависти к советской России, другие засомневались и нашли опору в идеях «сменовеховства», с которыми выступила группа деятелей белой эмиграции, среди которых самые громкие имена – Устрялов и Ключников. Оба – тоже профессорского рода. Главная идея у них была в том, что большевики – это собиратели Российского государства, империи Российской, а их террор – необходимая сторона державности, патриотизма. Но Мельгунов, убежденный государственник, не внял концепции «сменовеховцев». Объяснений он не представил. Но и без них ясно: его вела другая идея – фанатичная ненависть к режиму, лишившему его значимой роли в революции, наступившего на его бешеное тщеславие, а отсюда святая убежденность в необходимости уничтожения этого режима в священной войне с большевиками. Вот почему там, на Западе, он не ограничился написанием только пропагандистски обличительной книжки.
Священным делом для него стало разоблачение деятельности ОГПУ против белой эмиграции, и прежде всего того, что было связано с операцией «Трест». Этот чекистский проект подразумевал существование монархической псевдоорганизации Центральной России, сумевшей в течение шести лет нейтрализовать усилия белогвардейских и монархических зарубежных центров в борьбе с Советами. Не жалея слов и выражений, Мельгунов клеймил ОГПУ за его провокаторскую роль в деле «Треста». Ярая античекистская кампания, учиненная им, подвигла его же на создание еженедельника «Борьба за Россию». Вокруг него сплотились самые яркие ненавистники большевистского режима. Но столь же зло против Мельгунова выступила определенная часть русских эмигрантов, предводительствуемая Павлом Милюковым, бывшим министром Временного правительства России, организатором партии кадетов. Основной упрек Мельгунову, как издателю этого журнала, сводился к тому, что он «законсервировался» в настроениях 1919 года, когда в Москве ждали Деникина. Но в 1927 году в России иная ситуация, требующая переоценки ценностей. Мельгунов этот упрек решительно игнорировал, попросту посылал подальше всех, кто его высказывал. Он уже сориентировался на сотрудничество с боевыми офицерскими группами, засылаемыми генералом Кутеповым в Советский Союз для террора. Еженедельник «Борьба за Россию» теперь поддерживал не только моральный дух самих террористов, но и становился пропагандистским антисоветским изданием для распространения на советской территории.
Но надежды не оправдались. Вторым «Колоколом» или марксистской «Искрой» он не стал. Идеи, проповедуемые на его страницах, не воспринимали ни русские эмигранты, ни бывшие офицеры, ни советские граждане. А после похищения советскими агентами в Париже белых генералов Кутепова и Миллера, которые руководили Русским общевоинским союзом, Мельгунов, как борец с большевизмом, уже не оправился до конца дней своих.
Большинство соратников оставило его. Кто хочет иметь дело с деятелем, превратившимся в крайнего неврастеника. Его не спасала уже выдыхающаяся энергетика. К тому времени относятся слова известного политэмигранта Григория Алексинского о Мельгунове: «Какой же он историк, он истерик».
Он жил как одинокий волк, расходясь с большинством русской эмиграции. И по поводу победы Советского Союза над гитлеровской Германией, воодушевившей заграничных русских, Мельгунов, в оценке ее оставшийся в одиночестве, сказал, как отрезал: «Общественная честь должна быть дороже возможного одиночества». Общественная честь – это все та же ненависть к большевистской России.
Только в одном корил себя Мельгунов. Разоблачая «Трест» после его крушения, он не мог простить себе увлеченность Александром Александровичем Якушевым, бывшим царским сановником, оказавшимся агентом ОГПУ, блестяще сыгравшим роль главы псевдомонархической организации в этой чекистской операции.
3. Интеллектуальные герои подпольных сходок
Петроградская организация «Национального центра»: профессор Завадский и другие
В России наступивший 1919 год был вторым годом Гражданской войны. Сибирь жила под контролем адмирала Колчака, объявившего себя «верховным правителем России». С северо-запада готовились наступать на большевистский Петроград дивизии генерала Юденича. Его поддерживали финны, намереваясь тоже поучаствовать во взятии города. На севере колчаковские армии должны были сомкнуться с интервенционистскими частями англичан, высаживающихся в Архангельске. А на юге конные корпуса армии генерала Деникина, прорвав большевистский фронт, рвались к Харькову, Курску, Орлу, Туле – впереди была Москва.
И Колчак, и Юденич, и Деникин надеялись, что в какой-то момент им начнут помогать верные люди в тылу у красных. Ожидания генералов не были напрасными. Двадцать девятого мая Ленин шлет телеграмму в Петроград уполномоченному Реввоенсовета Сталину[44]:
«Вся обстановка белогвардейского наступления на Петроград заставляет предполагать наличность в нашем тылу, а может быть и на самом фронте, организованного предательства. Только этим можно объяснить нападение со сравнительно незначительными силами, стремительное продвижение вперед, а также неоднократные взрывы мостов на идущих в Петроград магистралях. Похоже на то, что враг имеет полную уверенность в отсутствии у нас сколько-нибудь организованной военной силы для сопротивления и, кроме того, рассчитывает на помощь с тыла (пожар артиллерийского склада в Ново-Сокольниках, взрывы мостов, сегодняшние известия о бунте на Оредеже). Просьба обратить усиленное внимание на эти обстоятельства, принять экстренные меры для раскрытия заговоров».
В эти же дни в одной из питерских квартир, что на Выборгской стороне, шло заседание петроградского отделения «Национального центра», организации всероссийской и конспиративной, достаточно сильной, располагающей средствами от Колчака и иностранных союзников. Глава отделения инженер Вильгельм Иванович Штейнингер, он же владелец фирмы «Фос и Штейнингер», он же член партии кадетов, говорил о планируемом восстании в Петрограде накануне взятия его частями Юденича – захват телефонной станции, телеграфа, питерских вокзалов, взрывы зданий, где обосновалась большевистская власть, арест и расстрел коммунистических вождей города.
Участниками заседания, что слушали речь Штейнингера и принимали ее как план действий, были: профессор Быков из Технологического института, профессор Завадский из Института путей сообщения (читал курс о проектировании мостов, а теперь, согласно плану, должен был советовать, как эти мосты лучше взорвать), здесь же профессор из Политехнического института, двое инженеров, один с Балтийского, другой с Путиловского заводов, известная деятельница кадетской партии, генерал из царских, но теперь служивший новой власти, и двое полковников. На последних ложилась организация офицерских отрядов – ударной силы восстания.
Но осуществить задуманное не получилось. Связников, посланных с сообщением в штаб генерала Юденича, заметили и арестовали на окраине Петрограда. После этого петроградская ВЧК добралась и до самой организации. На допросе Штейнингер заявил: «Национальный центр ставил себе следующие задачи: фактическое свержение власти большевиков и признание неизбежности личной диктатуры в переходный период во всероссийском масштабе с последующим созывом Учредительного собрания. Личную диктатуру признаем в духе Колчака. Экономическая платформа – восстановление частной собственности с уничтожением помещичьего землевладения за выкуп».
Именно на таких формулировках настаивала профессорская группа питерского отделения «Национального центра». Профессора и написали эту политическую декларацию, особо не переживая, как ее воспримут военные, штаб Юденича, его советники из союзнических миссий, сидящие в эстонском Ревеле.
При штабе Юденича уже было «политическое совещание», которое тоже ваяло программу политического переустройства России и где громче всех шумел профессор Кузьмин-Каратаев. Все его монологи заканчивались одним: «Вешать и расстреливать!»
– Оно-то так, конечно, когда войска войдут в Петроград, но не по-профессорски как-то, – говорил Юденич. – Хорошо кричать под защитой моих штыков. А вот эти, что сейчас сидят в Петрограде, действительно дельную политику предлагают. Может действительно, господа, профессорский ум в подполье работает лучше?
Профессор Завадский – ведущее перо в написании декларации. Хотя и не гуманитарий, и не юрист. Он был путейский профессор. И сочиняя политическую декларацию, где ведущий пункт – свержение власти большевиков, он одновременно по заданию большевиков разрабатывал проект строительства железной дороги к северо-западу от Петрограда.
Но творческое вдохновение в созидании проекта новой дороги так и не смогло перебороть злость оттого, что отобрали автомобиль, приобретенный на заработанное, что неизвестна судьба капитала в Русско-Азиатском банке, что превратились в пустые бумажки акции промышленных компаний, в которые вкладывался не один год, что теперь он не пайщик прибыльных предприятий. Да и где они теперь, эти прибыльные предприятия? Революция отняла все, квартира, правда, пока осталась за ним. Надолго ли? И вообще, рухнула та жизнь, где он был величиной, и не только на кафедре, в аудитории, в инженерных бюро, но и в питерском свете, который предполагал связи в деловых и чиновничьих кругах, регулярные встречи и застолья с нужными людьми, выходы в театр, посещение скачек, ужины в «Аквариуме» и обеды у Кюба.
Счет к советской власти рос. И этим счетом становилась и декларация политического переустройства, черновой вариант которой он писал на холодную голову. Поэтому в тексте ее и «свержение власти большевиков», и «восстановление института частной собственности», и «переходный период», и диктатура в переходный период, и «учредительное собрание», и прогрессивная мысль – «уничтожение помещичьего землевладения».
Он не называет фамилию диктатора, лишь отмечает – «в духе Колчака». И здесь его поддерживают не только профессора, но и военные. Вероятно, кандидатура генерала Юденича на роль диктатора вызывала сомнение. В мировую войну на Кавказском фронте он бил турок, союзников немцев, штурмовал Эрзерум. Но «железной рукой» для диктаторского правления в России Николай Николаевич Юденич не обладал.
Профессорам более импонировал адмирал Колчак: умен, не чурается науки, тверд до жестокости.
Московская организация «Национального центра»: профессора Котляревский, Кольцов и другие
Следствие по делу петроградского отделения «Национального центра» (НЦ) установило «наличность подобной же организации в Москве»[45]. Но разоблачение московской организации началось после такого же случая, как в деле питерской, – были взяты связные офицеры. Только из Петрограда офицер спешил с депешей в штаб Юденича, а связник, направлявшийся в Москву, вез деньги от Колчака, и немалые по тем временам – 985 820 рублей[46].
Политическая программа московской организации была скоординирована с питерской и содержала примерно те же тезисы: диктатура военного авторитета, созыв Учредительного собрания, наделение крестьян землей. Лозунги восстания в Москве при подходе армий Деникина: «Долой Гражданскую войну!», «Долой коммунистов!», «Свободная торговля и частная собственность».
Глава московской организации, видный деятель партии конституционных демократов (кадетов) Николай Николаевич Щепкин, на допросе в ВЧК признал, что его организация собирала военные сведения о Красной армии и пересылала их в штаб Деникина и одновременно готовила восстание в Москве, имея для этого военную организацию[47].
Как показал на допросах в ВЧК другой член организации, бывший чиновник для особых поручений Временного правительства Н. Н. Виноградский, кроме связи с военной организацией, «кроме собраний для общих политических суждений НЦ завел проскрипционный список коммунистов по карточной системе (около 10 000 карточек, на которые заносились служебные перемещения и устанавливались псевдонимы)». «Эту работу, стоившую 10 000 рублей в месяц, вели три лица по газетам и агентурным путем, работа эта потом была запущена и осенью (1919 года.
Конечно, ведение карточек на определенные персоны – это из арсенала спецслужб или исследователей-историков, и такие были в этой организации. Но стоит обратить внимание на другое – Виноградский как-то пренебрежительно говорит о том, что в организации проводились «собрания для общих политических суждений». А ведь, по сути, в ходе этих политических суждений вырабатывалась политико-экономическая программа для России, что было главной задачей «Национального центра».
Стоит посмотреть на состав московского национального центра. Из 16 человек его членов, четверо – это профессора университетов и институтов, пятеро – бывшие общественно-политические деятели царской России и России времен Временного правительства. То есть более половины – это «интеллектуальные» люди, предназначение которых состояло в том, чтобы осмыслить ситуацию в стране и выработать программу государственного устройства России после падения советской власти – власти коммунистов. Выработке этой программы и способствовали эти «собрания для общих политических суждений».
Эти собрания проходили регулярно, два раза в месяц. Место для собраний обеспечивал профессор Николай Константинович Кольцов. Это был либо его кабинет в Научном институте, где он заведовал отделом экспериментальной биологии, либо его квартира. По большей части собирались в институте.
Щепкин, ловкий заговорщик, показал на допросах в ВЧК, что единолично держал связь с офицерами из военной организации центра – получал от них данные о советских частях, которые потом отправлял с курьерами в штаб Деникина, координировал планы. Все сам. Другие члены организации, профессора, общественные и партийные деятели не догадывались, не знали об этой тайной деятельности их руководителя. И действовал Щепкин так, по его словам, потому что считал эту публику неспособной к конспиративной деятельности. Но из показаний другого члена организации, бывшего чиновника для особых поручений Временного правительства Н. Н. Виноградского, следует иная картина. Во-первых, после ареста Щепкина Трубецкой (член организации) шифровал донесения, «отправляемые белогвардейцам»; во-вторых, у профессора Кольцова «хранились суммы НЦ, и он передавал необходимые деньги на военную организацию С. Е. Трубецкому». И дальше Виноградский подсказывает следователю, что «доказать наличность у Кольцова сумм “Нац. центра” трудно, так как у него постоянно хранились значительные деньги Научного института»[49].
Конечно, трудно доказать что-либо, когда деньги на научные исследования хранятся в одном кошельке с деньгами на подпольную деятельность. Это и была настоящая конспирация, придуманная Кольцовым. Возможно, понимание природы денег у него сложилось под влиянием отца-бухгалтера, служившего в меховой фирме. В любом случае «кольцовская» конспирация отвергала «щепкинскую», державшуюся на утверждении, что профессора – неудачные конспираторы.
На заседаниях «Центра» тон задавала профессорская группа – Котляревский, Муравьев, Фельдштейн, Кольцов. Несомненным лидером был Котляревский Сергей Андреевич. Он-то и руководил всей деятельностью «Центра» в деле разработки программ и проектов. В обсуждениях он задавал тон, мог искусно управлять полемикой и отстаивать позицию.
Котляревский – профессор истории, научные интересы которого простирались от проблем создания федеративного строя в России, географии страны до организации государственной власти. В царское время он был членом Государственной думы от кадетов. До 1908 года состоял в ЦК этой партии, потом покинул ее из-за программных разногласий. С тех пор занимался наукой и преподаванием. Когда после Октябрьской революции власть стала советской, он не верил в ее прочность и, естественно, не разделял ее политику. Тем не менее его пригласили на работу в советский Комиссариат юстиции, потом в Комиссариат просвещения. Политически он определял себя как эволюционного социалиста. Эта позиция и привела его в «Национальный центр», где он стал лидером в деле разработки национальных программ.
О Кольцове Котляревский говорил, что он живо интересовался обсуждаемыми вопросами, но скорее как слушатель, он представлял тип чистого ученого-теоретика, пользовался всегда репутацией прекрасного преподавателя и очень этим делом интересовался, но он был довольно пассивен. Единственное его личное небольшое сообщение было лишено всякой политической окраски – об организации научной работы в государстве. Будучи большим противником отделения окраин, он всегда подчеркивал, что большевики осуществляют миссию объединения России, и он весьма отрицательно вообще относился к нашим контрреволюционным группам[50]. Говоря, что Кольцов пассивен и отрицателен к контрреволюционным группам, Котляревский так выгораживал его на допросах в ВЧК, так отводил от него излишние подозрения в контрреволюционной активности. Но Кольцов был другой. Он так вгрызался в проблему, политическую ли, научную, что либо камня на камне не оставлял от нее, либо доводил ее до высокой глубины понимания.
Другой человек Котляревского – профессор Фельдштейн. И он так о нем говорил на допросах в ВЧК: это теоретик-государственник, историк, научный исследователь, с живым интересом к политическим проблемам, много занимался историей Французской революции. И Котляревский, как и в случае с Кольцовым, подчеркивает, что Фельдштейн тоже не отличался активностью, а был мил и скромен: «Несколько застенчивый, со склонностью наблюдать события, а не принимать в них участие, он на совещаниях, на научных собраниях выступал мало, но готовил материалы, нужные для разных программных вопросов. Как делопроизводитель комиссии по выборам 1917 года в Учредительное собрание, он нашел богатый материал, который был полезен для политических собраний в центре»[51].
Ближе других Котляревский знал профессора Муравьева. Тот работал в Комиссариате иностранных дел, куда его пригласил сам народный комиссар Чичерин. Муравьев по поручению Чичерина собирал сведения из иностранной прессы, делал обзоры о политическом и экономическом положении страны, следил за книгами, рассказывал прессе о работе наркомата. Вообще-то Муравьев был хорошим теоретиком, он весьма глубоко интересовался философией Гегеля, участвовал в семинарах философа Ивана Ильина и довольно часто выступал с рефератами.
Котляревский и Муравьев имели достаточно научных знакомств и контактов в Москве. И оба, несомненно, в тот 1919 год способствовали оживлению общественно-научной жизни в столице России – стране, охваченной Гражданской войной. Поражают регулярные в то время профессорские встречи, на которых кто-то из маститых делал доклад, а потом шло обсуждение. Котляревский так говорил об этом: «Я посещал обычно сообщения Ильина (известный русский философ Иван Ильин
Но главное занятие профессорской группы «Национального центра», к которой и принадлежали наши научные герои, все же была разработка проблем государственного устройства России и ее внешней политики после падения советской власти. Этому и были посвящены регулярно проводимые научные собрания-совещания, о которых так небрежно говорил Виноградский.
Ведь что они обсуждали? Во-первых, программу экономического возрождения страны; и во-вторых, как следствие – проекты законов, касающихся промышленных, аграрных, продовольственных, национальных и церковных вопросов. Некоторые законопроекты отправлялись правительству генерала Деникина, шедшего на Москву с юга. Причем отправлялись не столько для ознакомления, сколько для практического воплощения уже в освобожденных от советской власти районах.
Конечно, главным документом была программа экономического возрождения России. Когда о ней встал вопрос на очередном собрании членов центра, Котляревский заявил, что интеллектуальной мощности группы явно не хватит для обоснования этой программы, и потому имеет смысл обратиться к ученым-экономистам. И он знает таких экономистов, способных написать такую программу в довольно сжатые сроки. Это профессор Яков Маркович Букшпан и профессор Лев Борисович Кафенгауз. Не являясь членами «Центра», они поручение «Центра» постарались выполнить.
Котляревский говорит в связи с этим: «Имели в виду не конкретные законопроекты или отдельные мероприятия – вопрос ставился иначе. Какое направление народнохозяйственной политики может быть противопоставляемо политике коммунистической, в каком направлении эта последняя должна быть изменяема? Совещание признавало единодушно, что в сфере экономической все наши партии оказались несостоятельными, а между тем все развитие русской жизни в ближайшее время должно исходить под знаком экономики»[53].
Кто же были такие Букшпан и Кафенгауз, которых нашел Котляревский, зная научную среду и экономических публицистов?
Яков Маркович Букшпан, окончив курс Политехнического института в Петербурге, учился потом в Берлинском университете. Вернувшись в Политехнический, преподавал там. А с 1919 года он редактор отдела статистики газеты «Экономическая жизнь». Его материалы были глубоки и обстоятельны. Не зря его уже в 1921 году пригласили в ВСНХ возглавить бюро мирового хозяйства и параллельно редактировать бюллетень «Народное хозяйство».
Лев Борисович Кафенгауз – выпускник юридического факультета Московского университета, в 1917 году заместитель министра торговли и промышленности Временного правительства, а после Октябрьской революции – глава центрального отдела статистики ВСНХ, потом один из руководителей в главном экономическом управлении ВСНХ.
Букшпан и Кафенгауз подготовили доклад на 15 листах с текстом на двух сторонах листа, в котором и была представлена экономическая программа возрождения России. С этим докладом Кафенгауз выступил на научном совещании «Центра».
Вот некоторые фрагменты доклада, который хранится в архиве ФСБ в форме машинописной рукописи.
«Экономическая политика России после революции должна определяться не субъективными целями отдельных групп и классов населения, не программами тех или иных политических партий, а только реальными нуждами нашей послевоенной и послереволюционной действительности».
«…Главная и единственная задача нашей экономической политики состоит в восстановлении производительной деятельности, в росте и интенсификации производства… теперь в силу необходимости, наша экономическая программа должна стать сравнительно простой, грубой и элементарной.
Надо расширить посевную площадь, надо увеличить производительность труда, надо восстановить железные дороги – и эти задачи надо выполнить в кратчайший срок и во что бы то ни стало, хотя бы для этой цели пришлось пожертвовать всеми политическими и социальными программами».
«Распределять нечего – это положение надо твердо усвоить, и поэтому в течение ближайших лет социальную политику придется ограничить самыми элементарными государственными нуждами, которые скорее следует отнести к общественной благотворительности и к призрению бедных, чем к современной социальной политике».
«Государство не в состоянии восстановить своим несуществующим еще аппаратом хозяйство страны. Частная предприимчивость и инициатива, творческие силы населения, предоставленные собственной ответственности – вот главная надежда хозяйственного возрождения России. Других путей нет у нашей страны и нашего государства: если сила нашего национального разложения окажется так велика, что частным хозяйствам не удастся вновь восстановить народнохозяйственный организм, то Россия, как независимое государство, окончательно погибнет. Она тогда неизбежно станет объектом чужеземной эксплуатации, объектом какого угодно хозяйства – частного, государственного, но не русского. Поэтому восстановление частной собственности и создание условий для нормального функционирования индивидуального хозяйства, частной предприимчивости есть основные условия, как хозяйственного, так и национального, государственного возрождения».
«В своем стремлении обладать запасами сырья борющиеся на мировом рынке государства не могут предоставить свободной игре экономических сил снабжение своих народных хозяйств необходимыми материалами и вынуждены к дальнейшему регулированию некоторых сырьевых рынков».
«Исходя из этих общих соображений, к которым мы должны прийти не в силу приверженности той или иной экономической доктрине, а в силу требований реальной жизни и результатов опыта истекших пяти лет, мы можем развить практическую программу в политике хозяйственного возрождения России».
«Укрепление частной собственности на крестьянские земли имеет громадное значение, далеко выходящее за пределы одного только сельского хозяйства. Из крестьянских рядов вышла наша торгово-промышленная буржуазия, крестьянские дети заполняют собою массы городского населения, и поэтому рост и укрепление индивидуалистического крестьянского хозяйства создаст культурно-психологическую и материальную основу для быстрого развития здорового, трудоспособного “среднего” класса, в котором так нуждается и наша экономика, и наше политическое развитие».
Поделиться книгой: