Помоги проекту - поделись книгой:
Масарик предъявил миру концепцию пояса малых народов, противостоящих пангерманской опасности посредством славянской взаимности, – по выражению современного чешского политолога Оскара Крейчи.
Об этом О. Крейчи пишет в книге «Новая Европа». Концепция Масарика восходит к понятиям ненациональных и антинациональных государств. Масарик предполагал, что первейшей задачей войны является политическое переустройство Восточной Европы на национальной основе. Он утверждал, что «если бы чехословацкий народ остался в подчинении немцев и связанных с немцами азиатов (венгров, турок) или даже исчез», пангерманские планы были бы осуществлены. Поэтому, по его мнению, «чехословацкий вопрос является вопросом мировым и вопросом именно этой войны». Понимание чешского вопроса как вопроса мирового Масарик обосновывал заинтересованностью западных держав в борьбе с пангерманизмом[16].
Что из сего следует? А то, что Масарик понимал: без славянской взаимности, а главное, без опоры на сильного, новорожденное государство чехов и словаков сомнут. Оно должно к кому-то примкнуть. Но не к Германии, к России! Потому что с Россией этническая близость, потому что «святое славянское братство». Российская империя не даст Германии поглотить Чехию со Словакией. В чем же еще сила славянского братства? Чехия – страна малорелигиозная. Чем сплотить ее народ? Конечно, идеей славянства.
Здесь небольшое отступление. Идея эта вдохновила талантливейшего чешского художника Альфонса Муху. Сейчас его имя в числе известнейших имен художников мира. Писать цикл картин, объединенных идеей славянского братства, он взялся в 1911 году. После долгих раздумий. Назвал этот цикл «Славянская эпопея». В течение пятнадцати лет им написано двадцать сюжетов. Уже сами названия полотен впечатляют: «Славянский свод законов», «Восславим господа на родном языке», «Язык нам ниспослан богом», «Между уральским кнутом и готским мечом», «Пакты будут соблюдаться», «Свободный труд – основа государства», «Убежище старообрядцев. Сокровищница литературы», «Проблеск надежды». И другие назывались не менее занятно. Все они масштабны по духу и по объему. Все – одного стиля. Ясный, отточенный передний план, где люди и предметы выведены темперой тонко, даже изящно. Видны подробности, детали – это реальность дня. А задний план всегда отдан либо прошлому, либо будущему. Но изображение там всегда размыто, проступают лишь общие контуры. И неясно, во что это прошлое или будущее в конце концов трансформируется. Русскую тему Муха решил событием, судьбоносным для России, – отменой крепостного права. Картина называлась «Свободный труд – основа государства». Передний план ясен, четок, живописна толпа на Красной площади, ощущается сила человеческой массы, но и отчетлив каждый персонаж. Люди слушают царский Указ об освобождении. А все же держит картину второй план – неясные в дымке и тумане очертания собора Василия Блаженного. Глыбой он нависает над людской массой, источая загадочную силу. Вокруг него слабое сияние, поглощаемое тьмой, отступающей к краям. Образ России? Что ее ждет, какая судьба?
В галерее Масарик подолгу стоял у «славянских» картин Мухи. Увлекала философия – история народов, опрокинутая в прошлое и одновременно в будущее, реальность и аллегория, предки, боги, храмы и верования, ниспосланные людям. Миру была явлена идеология славянства, рожденная языком живописи. Пожалуй, «славянские» картины Мухи более всего убедили профессора в идее славянского единства при могущественной России. И особенно та из них, что называлась «Между уральским кнутом и готским мечом». Готский меч им был отвергнут.
Но что видит Масарик с течением времени? Российская империя после Октябрьской революции стремительно уходила от имперскости, от демократии, от ценностей Запада. Надо остановить Ленина, считал он. И Масарик начинает действовать, чтобы дать волю своей теории интеграции славянского братства с интересами западных держав. Он борется за доктрину, за политические смыслы. Борется изобретательно, страстно, увлеченно, со всей энергией профессорского ума.
Он ведет переговоры от имени Чешского национального комитета с представителями Англии и Франции об образовании независимого чехословацкого государства, убеждает в выгодности этого. Ему говорят: помоги преодолеть революцию в России – поддержим.
Дальнейшее мы знаем. Он едет в Петроград, оттуда в Москву, встречается с Савинковым, надеется на устранение Ленина. Надежда не сбывается. И тогда он использует последний шанс – мятеж Чехословацкого корпуса, который вполне удается.
Но все это шаги во имя главной цели – рождения новой страны, его страны – Чехословакии. Судьба поистине благосклонна к нему. В декабре 1918 года на развалинах Австро-Венгрии образуется новое государство – Чехословакия. И он становится законным первым президентом его. Англия и Франция не обманули, действительно признали и поддержали новую страну, даже не испытывая особого восторга по поводу идеи славянского братства.
И здесь чрезвычайно интересно замечание давнего соратника Масарика Карела Стлоукала: «После разрушения России большевиками, конечно, восприятие Масариком отношений с Россией принимает другое направление. Он уже не полагается на русскую помощь и ищет для нее замены в великих идеях демократии»[17].
Профессор и «Русская акция»
В Гражданскую войну Россию не удалось разлучить с большевиками. Но война породила мощную волну эмиграции. Масарик предвидел эту ситуацию. И при этом он оставался верен идее славянской солидарности с опорой на Россию. Когда Гражданская война катилась к закату, он, уже президент республики, думал, как сделать Чехословакию наиболее привлекательной для русских эмигрантов среди других европейских стран.
Эмигрантский поток набирал силу, вбирал в себя и ручейки русской интеллигенции. Немало профессоров, инженеров, агрономов, врачей жаждали покинуть Россию. Пути русской интеллектуальной иммиграции вели в Париж, Вену, Берлин, Белград, Софию, Харбин, Шанхай. Ну и, конечно, в Прагу.
Прага прельщала русских интеллектуалов особыми условиями. Масарик, после долгих размышлений по поводу неудач в борьбе с большевиками, поняв, что Россия какое-то время будет красной, пришел к мощной идее – собрать основные культурные силы русской иммиграции в Праге, чтобы подготовить новое поколение русской интеллигенции для будущей демократической России. Это было развитие все той же идеи славянского братства.
Натолкнул его на это решение инженер Алексей Степанович Ломшаков, к тому времени профессор Чешского политехнического университета, председатель союза русских академических организаций за границей. Ломшаков – бывший профессор Петроградского политехнического института – личность интересная. Директор Путиловских заводов, оружейного завода в Таганроге, балтийских верфей в Ревеле, талантливый изобретатель. Когда эмигрантская судьба привела его в Прагу, он читал лекции в Чешском политехническом университете, консультировал инженеров на заводе «Шкода». Но самое интересное – он регулярно встречался с Масариком. Как свидетельствует журнал посещений президента, Ломшаков постоянно бывал в его резиденции. Беседы у них были долгие, и чаще всего о судьбе России, роли русской интеллигенции, культуры и интеллекта для будущего России, о геополитике в контексте России и Европы. В этих беседах и созрела идея подготовки нового поколения специалистов и интеллектуалов для России. А когда Ломшаков, уже под влиянием Масарика, взялся за разработку программы такой подготовки, оба сошлись на том, что следует назвать этот план-программу «Русская акция».
«Русская акция» в интерпретации Масарика – Ломшакова должна была обеспечить создание системы образования, овладения культурой, проведения научных исследований для русских эмигрантов из молодежи и силами русских ученых, профессоров и преподавателей. Может быть, поэтому «пражская» эмиграция отличалась от иных эмигрантских течений. Она была демократичной, ближе стоящей к народу, в отличие от монархистской берлинской, консервативно-демократической парижской, радикально-консервативной харбинской.
Конечно, «Русская акция» не могла быть осуществима без поддержки чехословацкого правительства. Ведь надо было открывать русские, украинские и белорусские школы, училища, выстраивать учебный процесс. Надо было организовать средние специальные и высшие учебные заведения, научные институты, библиотеки и архивы. И студентам помочь финансово и материально, создать для них сеть кооперативов, производств, столовых.
Этой хлопотной работой занималось Министерство иностранных дел, которое возглавлял соратник Масарика – Эдвард Бенеш (он станет президентом страны после Масарика). Организацией дел по «Русской акции» непосредственно в министерстве ведал заместитель Бенеша – Вацлав Гирс. В акцию вкладывались значительные деньги. Советская разведка все это отслеживала. Вот фрагмент из донесения венской резидентуры о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге в сентябре 1924 года.
Профессор Домшак (можно предположить, что так назван Ломшаков
2 октября состоялось административное заседание 2-го съезда. Был заслушан доклад комиссии по студенческим делам. Съездом было вынесено пожелание, чтобы мининдел производил прием на иждивение согласно просьбам, возбужденным студотделом при правлении Союза русских академических организаций. Далее были заслушаны доклады… о положении средней школы. Профессор Анциферов докладывал о посещении Гирса по вопросу о положении высшей школы в советской России, была принята резолюция, в которой говорится, что «съезд делегатов русских акад(емических) организаций за границей не может обойти молчанием продолжающееся разрушение высшей школы в России… Протестуя против изгнания некоммунистического студенчества из вузов и продолжающихся преследований, съезд обращается ко всему культурному миру с призывом возвысить свой голос в защиту русской науки, растоптанной во имя русской доктрины и корыстных групповых интересов[18].
Геополитическое чутье подсказывает Масарику, что в этот процесс подготовки из эмигрантов ученых и инженеров, историков и экономистов нужно втянуть такую набирающую мощь державу, как Соединенные Штаты Америки. Своим могуществом она во многом уже была обязана интеллекту эмигрантов. В апреле 1923 года Масарик обратился к общественности США, чтобы та, подобно чехословацкой, помогла эмигрантской молодежи получить профессиональное и высшее образование, а состоявшимся специалистам – найти себя в научной и инженерной среде. Так сохранится, считал он, та социально-интеллектуальная база, на которой будет строиться культура будущей демократической России.
Тут интересна еще одна линия развития, идущая от идеи Масарика, – возникновение впоследствии при американских университетах русских институтов и советологических центров. То, что эти институты возникли, и то, что они были эффективны в холодной войне с Советским Союзом, Америка обязана и усилиям Масарика, и научному подвижничеству многих русских эмигрантов.
Впечатляют два имени – Питирим Сорокин и Михаил Карпович. Первый основал в 1931 году социологический факультет в Гарвардском университете и руководил им. Второй – возглавил кафедру советологии в том же университете, где успешно готовил кадры профессионалов для идеологической борьбы с Советским Союзом. Отметим, что Питирим Сорокин, высланный в сентябре 1922 года из Советской России, год прожил в Праге, редактируя журнал «Крестьянская Россия». Колея «Русской акции» и в его социологической судьбе оставила след.
Чем закончилась акция? За несколько лет были подготовлены хорошие специалисты для промышленности и сельского хозяйства, учителя и инженеры. Сначала они ждали, что советская власть падет, потом надеялись, что новая экономическая политика Советов востребует их и советское правительство призовет своих дочерей и сыновей, неприкаянных в Европе.
В конце 20-х годов такие надежды пали. Стала очевидна нереальность возвращения русских специалистов, подготовленных в Праге, в Россию. Найти работу в Чехословакии было трудно. Чехословацкое хозяйство не в состоянии было трудоустроить этих людей. И они поспешили в другие страны Европы. В это же время известный нам Ломшаков отправился в США решать вопросы обучения студентов и использования русских специалистов и профессоров. О результатах поездки Ломшакова интересно прочитать в сообщении пражской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ.
«Совершенно секретно
ИНО ГПУ
№ 03227 от 7/III
Из Праги, 6/III-24 г.
1) т. Дерибасу
2) к делу эмигрантов в Чехословакии
3) Менжинскому-Ягоде
20 февраля 1924 г.
Недавно прибыл из Америки проф(ессор) Ломаков (так в тексте сообщения
В связи с создавшимся положением, т. е. натянутости или вернее враждебности многих классов чешского населения по отношению к русским, в русских кругах настроение угнетенное. Оканчивающие высшие школы организовали кружок, целью которого является изыскание путей к дальнейшему существованию. Многие собираются в Америку, хотя русская профессура против того, чтобы студенчество уезжало за океан. Многие теперь уже уезжают во Францию. По слухам, должна быть забастовка чехов (трехчасовая) в знак протеста против поддержки русских эмигрантов…»[19]
«Русская акция» потеряла свой смысл. А Прага перестала быть академическим и учебным центром эмиграции.
Но один из осколков этой акции оставил долгий след в истории и идеологической войне, вплоть до сегодняшних дней. Речь идет о Русском заграничном историческом архиве, который был основан в феврале 1923 года в рамках «Русской акции». Создавался он при организации русских земских и городских представителей в Чехословакии, так называемом Земгоре. Финансово поддерживался Земгором и частными спонсорами – получаемые средства шли на покупку исторических документов. Но уже в 1928 году архив перешел в ведение чехословацкого Министерства иностранных дел, которое впредь и финансировало его деятельность.
Скоро министерство решило объединить с Русским архивом существовавшие тогда в Праге так называемый Украинский исторический кабинет, Белорусский заграничный архив, Донской казачий архив и Кубанский архив. Так появился Славянский архив Министерства иностранных дел. Вся история Гражданской войны в России оказалась сконцентрирована в одном месте.
В научный совет архива тогда вошли известные русские историки – Евгений Шмурло, Венедикт Мякотин, Антоний Флоровский. Бессменным председателем совета, вплоть до своей смерти в 1933 году, был выдающийся русский историк Александр Кизеветтер. А исполнительным директором архива со стороны министерства был назначен чешский историк Ян Славик.
Несравненна организация работы архива – по сути, весь мир был охвачен сетью его полномочных представителей, агентов сети из числа эмигрантов, проживающих на данной территории. Они действовали в Австралии, Аргентине, Болгарии, Китае, Эстонии, Финляндии, Франции, Италии, на острове Ява, в Югославии, Литве, Латвии, Маньчжурии, Германии, Польше, Румынии, Швейцарии, Турции, США, Великобритании и еще во многих странах. Вот листовка, которая тогда распространялась в эмигрантских кругах многих стран[20].
«Архив русской эмиграции
Собираем и приобретаем печатные и рукописные материалы по истории русского общественного движения, войны, революции, белого движения и эмиграции (газеты, журналы, брошюры, отчеты, протоколы, всевозможные документы, дневники, фотографии, денежные знаки, рисунки, карикатуры и проч.); принимает на хранение и для разработки архивы ликвидированных учреждений и частных лиц. По соглашению с владельцами могут быть установлены разные ограничительные условия в отношении использования и опубликования материалов и даже ознакомления с ними в течение определенного срока.
Всю свою работу Архив ведет в духе полной научной объективности, не преследуя никаких политических тенденций в разработке исторических материалов и соблюдая полную секретность в отношении материалов переданных доверительно, с представлением гарантий по соглашению с владельцами. Для хранения материалов Архив располагает особо приспособленными помещениями и сейфами. Для разработки материалов организуется ученая комиссия в составе профессоров – историков и специалистов архивного дела. В ряде эмигрантских центров Архив имеет своих агентов и представителей».
Документы, которые находили агенты этой архивной сети, приобретались с помощью чехословацких дипломатических представительств. А потом приобретенное богатство отправлялось в Прагу, для архивирования. Часто везли дипломатической почтой. Так образовалось поистине бесценное собрание материалов. Русский заграничный архив превратился в начале 30-х годов в настоящий научный институт по истории революционного движения в России и истории русской эмиграции. Материалами русского архива при разработке своих концепций в отношении России пользовались такие яркие мыслители, как П. Н. Милюков, П. Б. Струве, П. А. Сорокин, М. М. Карпович.
И все же какие ценные приобретения архива сказались на умонастроениях русской интеллектуальной эмиграции? Тут самый авторитетный голос у авторов книги «Голоса изгнанников» Йиржи Вацека и Лукаша Бабки. Они открывают тайны интеллектуальных сокровищ. Последуем за ними.
Архив состоял из отдела документов, библиотеки (книги и журналы) и отдела газет. Реестр собрания периодики насчитывал к 1945 году свыше четырех тысяч изданий. Из них более 700 – дореволюционные, около 300 – издававшиеся дореволюционной эмиграцией, более 100 – антибольшевистские времен Гражданской войны, 400 – советские, почти 1300 – эмигрантские издания периода 1918–1945 годов и около 1100 – иноязычные. Пражский архив был единственным центром, который систематически собирал эмигрантские издания после 1917 года. Масштабная коллекция антибольшевистской периодики времен Гражданской войны оценена как главное историческое достояние архива. Кроме того, исторически уникальными считаются издания, выходившие в период с 1941 по 1945 год на советской территории, оккупированной нацистской Германией.
Идейный плюрализм в среде российской эмиграции положил начало стремительному росту эмигрантской печати. С ее страниц получали хождение новые идеи, взгляды, которые будоражили эмигрантское сообщество. Издателями были, как правило, частные лица и частные издательства, в редких случаях – политические партии и организации, ведущие политическую пропаганду. Но и за частными издательствами нередко стояли различные политические группировки, которые финансировали газеты и журналы. Непосредственно со стороны чехословацкого правительства была предоставлена финансовая поддержка целому ряду периодических изданий, выходящих за пределами чехословацкой аудитории (например, «Последние новости», «Дни», «Современные записки»).
«Русская акция», Русский архив. Они продолжили русскую культуру, русскую мысль в вынужденной ситуации зарубежья. Но Масарик добивался от русской эмиграции большего, он ведь по-прежнему был верен своей доктрине панславизма, славянской солидарности. Неустанно внушал ее тезисы авторитетным деятелям эмиграции – интеллектуалам, ученым мужам. Они откликнулись научными исследованиями, статьями, докладами, книгами, – концепциями и теориями.
По крайней мере, Прага помогла и рождению, и становлению двух принципиальных идейных течений русской интеллектуальной эмиграции – «сменовеховству» и «евразийству». В 1921 году в Праге издается сборник научных статей под названием «Смена вех». Заглавные статьи были написаны идеологами этого течения – профессорами Николаем Устряловым (обосновавшимся в Харбине) и «парижанином» Юрием Ключниковым. «Сменовеховцы» стали определенным камертоном изменения смыслов во внутренней политике большевиков, которая к середине 30-х годов действительно стала политикой национал-большевизма.
Ярким, оригинальным было другое идейное течение, зародившееся в умах русских профессоров-эмигрантов, – евразийство. Притягательная сила этой идеологии заключалась в том, что Россия рассматривалась как особый географический мир, не принадлежащий ни Европе, ни Азии, мир, так явственно проступающий в великой российской культуре. Отцы-основатели этого течения считали, что прогресс страны должны определять православие, российская культура и географическое своеобразие России. Идеология евразийства была порождена умами интеллектуалов, нашедших приют в Праге, – Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Вернадского, Л. Карсавина.
В конце 1924 года в Праге прошел съезд русских ученых-эмигрантов, где сквозной темой стало русское видение прошлого и будущего России. И советская разведка отмечала в своих документах, что Прага стала интеллектуальным и духовным центром славянства. Об этом говорит донесение венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге.
Донесение венской резидентуры Иностранного отдела ОГПУ о съезде русских ученых-эмигрантов в Праге.
«Совершенно секретно
ИНО ГПУ
№ 016161 от 24/Х
Из Праги, 21/Х-24 г.
Т.т. Менж(инскому) – Ягоде
Т. Артузову
Т. Чичерину
Т. Дерибасу
К делу эмиграц(ии)
Нач. ИНО: Трилиссер
Съезд русских ученых-эмигрантов в Праге
Эмигрантская печать уделяет очень много места Пражскому съезду. Последний открыли 25 сентября, между присутствующими нужно отметить Клофача, Крамаржа, профессора Пастернака (ректора Пражского университета), профессора Немеца (проректора), инженера Зубатого. Представитель мин(истерства) ин(остранных) дел доктор Благож в приветственной речи сказал: “Рад, что Прага стала интеллектуальным и духовным центром славянства. Обширная программа съезда показывает, что русская наука не замирает и в эмиграции, и в изгнании”. Далее Благож обещал дальнейшую поддержку мининдела русским ученым. Клофач развивал мысль о важности культурного сближения демократического чехословацкого народа с демократическим русским народом.
Центр тяжести съезда должен был лежать в научных докладах, которых всего предполагалось 155 при 99 докладчиках. Основные доклады следующие: профессор Алексеев – “Понятно об обществе и общественных явлениях”. Профессор Билимович – “Об обществе, государстве и хозяйстве”. Профессор Вернадский – “Землепользование русских крестьян XVIII–XIX веков”. Этот доклад явился апологией крепостного права. Далее тот же профессор сделал доклад о военных поселениях в России при Александре I. Проф(ессор) Георгиевский – “Организация переписи русских студентов в ЧСР”. К. И. Зайцев прочел крайне реакционный доклад – “Государство как единство и система” и второй – “Понятие правового государства”. Профессор Кизеветтер – “О светских судах при Екатерине II”. Профессор Коссинский – “О социально-экономической природе крестьянского хозяйства”. Профессор Спекторский – “О международном конституционном праве” и второй – “О современности и средневековье”. Профессор Тимашов – “Предварительные итоги изучения Советского Права”.
Совершенно не были представлены на съезде лондонцы и парижане, слабо берлинцы. Большее число докладов дали чехословацкий, югославский и болгарский отделы. Организаторы съезда пожелали начать его своеобразной религиозной демонстрацией, но так как в ЧСР проведено отделение государства от церкви, то в помещении университета, где происходило открытие съезда, не могло состояться никакого религиозного торжества. Тогда участники съезда отправились “в храм св(ятого) Николая”, где был отслужен молебен. Перед началом молебна преосвященный Сергий благословил науку и подчеркнул, что церковь не отрицает науки. Проф(ессор) Булгаков (священник) подтвердил, “что церковь только охраняет людей от заблуждения и матерински предостерегает от ложных шагов”…
Этот фарс возмутил г(осподи)на Петрищева из “Дней”, … он называет этот акт “негативом большевизма”. Он считает, что в данном случае имеет место самая явная политическая спекуляция наукой и религией. Он также не одобряет доклада Зайцева, весьма тепло отзывавшегося о крепостном праве. Попытка возразить Зайцеву была заклеймена, как “социалистическая”. В общем, Петрищев считает, что все настоящие ученые, принимавшие участие в съезде, должны отгородиться от Булгаковых и Струве. Последним же он предлагает не впутывать в свои политические упражнения русских ученых, вынужденных пребывать в эмиграции. “Это у вас не наука – это называется иначе”.
Далее, необходимо отметить ряд своеобразных выступлений. Так, например, П. Н. Савицкий после своего доклада предложил съезду приветствовать в 12-м веке великого Чингисхана, как первого идеолога Евразии.
Далее съезд возмутился, когда один докладчик попытался назвать царя Ивана Грозного деспотом.
Из других докладов интересны следующие: доклад Вернадского о военных поселениях при Александре I, в которых докладчик видит весьма положительное явление, которое было направлено к освобождению крестьян. Проф(ессор) Билимович обрушился не только на социализм, но и на всякую социальную реформу и заявил, что “всякое движение по пути эгалитарно социальной политики, есть внесение социалистического начала”. Даже Струве не выдержал и выступил против него. Лазарев Е. Е. заметил, что определение Струве слишком марксистское, что социализм это кооперация. Мякотин делал доклад о владельческом имении в гетманщине 17 века. Проф(ессор) Коссинский, говоря о финансовых реформах советской власти, выразил опасение, что коммунисты при помощи ограбления населения могут устроить еще 2–3 денежные операции. Проф(ессор) Гронский доказал, что СССР не может считаться субъектом международного права. Изгоев, оставшийся в полном восторге, указал, что у русских ученых, участвовавших в съезде, появилась вдохновенная вера в Россию. Они работали 8 дней не покладая рук и показали всему миру, что вне родины они не потеряли время даром. Среди докладов было много поразительно нелепых и порой бессмысленных. Общее впечатление следующее: евразийцы были представлены очень слабо (Савицкий), зато очень популярны были славянофильские доклады, как выступления Вернадского, Шахматова, Тарановского. Наиболее конкретен был Ясинский, утверждающий, что в московской Руси не было ни сословия, ни деспотизма. Тарановский указал, что “русские, изгнанные с родины коммунистическим деспотизмом, увидали, что в Европе во многих странах с демократической формой властвования управление оказалось более деспотическим и гораздо хуже организованным, чем было в императорской России последнего полувека”»[21].
Исходя из этого документа видно, что на съезде отчетливо прозвучали несколько концепций возможного развития России. Это концепция евразийства, выраженная в докладе профессора Савицкого, согласно которой Россия – особый историческо-географический мир, при этом мир славянский, отмеченный православием. Это взгляд на социализм как на социальную реформу, как на кооперацию, что подтверждается полемикой профессоров Билимовича, Струве и Лазарева. И, наконец, концепция славянофильства, выраженная в докладах Вернадского, Шахматова, Тарановского, Ясинского. У последнего привлекает внимание тезис о том, что в некоторых европейских демократических странах форма управления оказалась более деспотической, чем в императорской России. Если к этим концепциям добавить пришедшую от Устрялова и Ключникова идею «сменовеховства» как развитие НЭПа (новой экономической политики) в СССР, которое должно привести к перерождению советской власти, к возвращению капитализма и рождению национал-большевизма, то есть сотрудничества большевиков с национальной буржуазией во имя единой и неделимой России, – то предстает картина интеллектуальных и духовных исканий русской интеллигенции в пражской эмиграции.
Прага немало поспособствовала взращиванию русской политической мысли, обращенной к коммунистической России. И Масарик, как президент, имевший свою стратегию по отношению к русской интеллектуальной эмиграции, оказался причастен к производству новых смыслов для великой славянской страны на востоке.
В декабре 1935 года Масарик покинул президентский пост. Давали знать возраст и здоровье. Но в эти его последние президентские годы были установлены дипломатические отношения Чехословакии с Советским Союзом и заключен советско-чехословацкий договор о взаимопомощи. К этому подталкивали угрозы, исходившие от гитлеровской Германии. В этой ситуации Масарик держался своей философии противостояния пангерманской опасности, в том числе посредством славянской солидарности. Ее старый профессор усматривал в позиции Советского Союза. Национал- большевизм, хотя и не на буржуазной основе, как его видели «сменовеховцы», а на социалистических началах, – мог реально противостоять германскому нацизму.
Умер Масарик 14 сентября 1937 года, за год до мюнхенского позора – соглашения с Гитлером, по которому немцам была отдана часть Чехословакии – Судетская область. Отдана при согласии Франции и Англии. Так их лидеры думали откупиться от Гитлера и принести мир в Европу. А намерение СССР помочь Чехословакии в соответствии с договором о взаимопомощи 1935 года не осуществилось, воспротивилась Франция: договор был составлен так, что СССР мог действовать лишь в случае, если действовать начнет Франция. Но никто тогда не хотел иметь в Европе славянскую солидарность. Непонимание идей Масарика о славянском щите обошлось Европе шестью годами кровавой войны.
В 1921 году, когда вышел сборник «Смена вех», Масарик издает брошюру «О большевизме». В ней он жестко критикует большевиков за догматизацию марксизма. И не совсем обоснованно. Какой догматизм, когда Ленин вводит новую экономическую политику (НЭП) в стране большевиков, что порождает смуту в среде ортодоксальных марксистов?
Трудно давалась диалектика даже таким мыслителям, как Масарик. Но тем не менее отдадим должное – он учился ей многие годы. Его поклон Гегелю: «Гегель, безусловно, есть величайший философ современности, высочайшая вершина нашего современного, односторонне теоретического образования»[22].
Вот было политическое решение Масарика – установление дипломатических отношений с Советским Союзом и заключение с ним договора о взаимопомощи в то время, когда Европа трепетала перед Гитлером. Разве не диалектический профессорский взгляд открыл тогда окно возможностей для Чехословакии?
Но однажды он напишет фразу: «Не убий! Эта заповедь имеет всеобщее значение – для каждого случая, при любых обстоятельствах. Она означает, что каждый сознательный человек должен по возможности беречь жизненную силу, как свою, так и ближнего»[23].
И не раз читая то, что написано им, на этой фразе спотыкаешься. Потому что известно – в марте 1918-го он встречался с Савинковым. А Савинков тогда занимался организацией мятежей и подготовкой убийства Ленина. И приходил к Масарику, чтобы тот помог деньгами. И тот склонил голову перед этой просьбой.
И вот на исходе лет: «Не убий!»
Может, для него та встреча с Савинковым была тем случаем, когда политик расходится с философом? Изворотливость политика взяла верх. Ведь почему-то именно изворотливость как черту ума и характера в первую очередь называл колчаковский генерал Сахаров, говоря о Масарике, – изворотливость и умение «делать самые грязные дела с благочестивым видом».
Но тем не менее политик и философ в нем шли навстречу друг другу. И в этом движении он всегда был в заговоре то с политиком против философа, то с философом против политика. Когда они сходились и заговорщицкий покров исчезал, то появлялись идеи в духе славянской солидарности с Советским Союзом.
Это как раз случай Масарика.
2. Контрреволюционная судьба профессора Мельгунова
Четыре ареста в жизни профессора
Когда большевики пришли к власти в октябре 1917 года, то организованное сопротивление первыми им оказали инициативные люди из интеллигентов. Потом уже от них кругами пошли волны сопротивления от бывших офицеров, церкви, от экспедиционных корпусов, посланных в Россию Францией, Англией, Соединенными Штатами и Японией, и, наконец, от белых армий. Манифесты, программы, концепции, планы и представляющие их различные силы: армии, партии, центры, союзы – все слилось в едином заговоре против установившегося в стране режима.
Здесь были свои таланты и герои. Первым, не по статусу, а по изворотливости, я бы назвал Сергея Петровича Мельгунова, дворянина, потомка известного русского массона екатерининских времен, выпускника Московского университета, профессора истории, издателя и журналиста, общественного деятеля, правого либерала по убеждениям и народного социалиста по вывеске. В 1923 году в эмиграции он написал известный труд под названием «“Красный террор” в России», тему которого продолжил спустя почти пять десятилетий снедаемый честолюбием Александр Исаевич Солженицын, но уже под названием «Архипелаг ГУЛАГ».
Карьера ученого не влекла Мельгунова. Более грела душу публицистика. Он было взялся за разработку темы о декабристах, но его научный руководитель профессор М. Любавский оценил представленное сочинение на «удовлетворительно», даже несмотря на присутствие в нем новых материалов, добытых Мельгуновым в архивах. Причиной, по которой профессор столь жестко обошелся с учеником, стала публицистичность работы в ущерб научности, выверенности и осмыслению фактов. Обиделся Мельгунов, чертыхался, иронизировал по поводу обвинений в ненаучности. Но на науке действительно поставил крест, сосредоточился на журналистике. В газете «Русские ведомости» состоялись его первые сочинительские опыты, сначала в отделе внутренней жизни, а потом в историческом. Вырабатывал там свой язык публициста. Получалось неплохо. Потом пошло сотрудничество с газетой «Народное дело», с журналами «Вестник воспитания», «Вестник права и нотариата». Писал про отношения церкви и государства, про свободу совести, веротерпимость и трудную жизнь крестьянства. Профессором стал позже, по совокупности работ и лекций, читанных перед разной публикой.
Но исподволь точила мысль – открыть свой издательский дом. Скоро мысль приобрела очертания плана. И вот, наконец, в 1911 году он организует кооперативное издательское товарищество, регистрирует его под названием «Задруга». Среди акционеров и владельцев, ссудивших деньги на это предприятие, – писатели, ученые, учителя, общественные деятели, политики и журналисты. Его избирают председателем правления – редкий случай, когда он не отказался быть первым лицом. На новой должности с головой погрузился в издательские проекты – все больше общественно-политические и исторические. Ну вот, например, «Отечественная война 1812 года и русское общество», «Масонство в его прошлом и настоящем», «Крепостное право в России и реформа 19 февраля». В это же время Мельгунов замыслил журнал «Голос минувшего», а через пару месяцев новое издание уже встретилось с читателями, в основном из интеллигентской среды.
Известность Мельгунова росла. И он делает шаг в политику. Выбор его – партия народных социалистов, энесов, потому что она продолжает дело народников и при этом отвергает террор как революционную тактику эсеров – социалистов-революционеров, предтеча которых те же народники. В восемнадцатом году один из членов «мельгуновской» партии будет стрелять в политических противников – большевиков. Но это через пять лет, когда революция сметет шелуху партийных манифестов.
А пока казалось, что все вроде бы шло хорошо. Но на самом деле отношения с миром, с коллегами и соратниками у Мельгунова складывались непросто, он ершился, конфликтовал.
«С Мельгуновым работать все равно что ежевику собирать: все пальцы исколешь и ничего не соберешь», – выразился как-то о нем Петр Струве, известный по тем временам философ и публицист с антибольшевистскими взглядами.
Да, работать с ним действительно было сложно, не все выдерживали. Но неуемная, холерическая энергетика Мельгунова поглощала раздражение соратников. Взгляд его оставался твердым, глаза не замутнены, и он знал, что хочет в этой жизни. В таком настроении он встретил Первую мировую войну.
Он скоро понял, насколько чужд ему агрессивный патриотизм, охвативший офицерство, интеллигенцию и средние слои. Но он не хотел и поражения армии. И тогда Мельгунов начинает разговор о долге литератора перед обществом. Много шума наделала его брошюра, вышедшая в 1916 году, «О современных литературных нравах», в которой он обвиняет русскую прессу в том, что продалась рынку и забыла об интересах общественного служения, то есть о своем высоком публицистическом предназначении. А публицистика – это и пропаганда, а пропаганда – средство борьбы, тот принцип, ради которого он пожертвовал наукой и которому теперь готов служить верой и правдой в борьбе с новой властью.
В начале 1918 года Мельгунов по большей части и занимался публицистикой, редактировал журнал «Голос минувшего», руководил издательством, читал лекции и состоял в руководстве Трудовой народно-социалистической партии. Он все еще не мог прийти в себя после октябрьского переворота. Раз от разу задавал себе один и тот же вопрос: почему какая-то группка людей, именующих себя большевиками, захватила власть и никто при этом толком не сопротивлялся? Он не мог найти внятный ответ и от этого становился все более раздражительным и желчным.
Обычно до обеда он просматривал рукописи, долго потом не мог успокоиться и нервно ходил по своему редакционному кабинету, погруженный в раздумья. Потом шел в библиотеку, смотрел последние газеты и журналы, настроение портилось еще больше. Ближе к вечеру сходились в издательство соратники по партии, и под чай начинались бесконечные разговоры: как, почему, кто и что сказал, чем еще удивили новые товарищи-господа? Жить становилось все хуже, все меньше было еды, а Петроград все больше пропитывался страхом.
Но Мельгунов был из тех, у кого злость и раздражение скоро обращались в действие. Он не произносил интеллигентских фраз типа: «Господа, надо что-то делать!» Из его уст после всех этих тягостных раздумий прозвучала вполне определенные слова: «Господа, вот что надо делать!» И он в нескольких фразах очертил идею, которую успел обдумать и взвесить.
Идея сводилась к тому, чтобы образовать некую надпартийную организацию, которая, как видно из показаний одного из участников подполья Н. Виноградского, имела бы цель «объединить существующие в Москве политические партии на почве общего понимания развертывающихся событий и выработки по поводу их единообразной точки зрения». К этим партиям относились правоэсеровская, народных социалистов и кадетская. Вновь образованная подпольная организация назвалась «Союз возрождения России» и справедливо считала себя контрреволюционной. В аналитической записке ВЧК тех лет задачи союза выглядели жестко и определенно: вооруженное свержение советской власти с последующим созывом Учредительного собрания, восстановление частной собственности, непризнание мирного Брестского договора с Германией, создание при содействии Антанты нового фронта для борьбы с немцами, создание новой русской армии[24].
Учредительное заседание вновь рожденного союза провели на квартире Мельгунова. Были деятели от разных партий, все люди представительные: профессора, литераторы, публицисты. Случился интересный казус с избранием председателя союза. Предложили, конечно, Мельгунова.
– Ну что вы, господа! Я слаб в организации, дела – не моя стихия. Вот пусть Венедикт Александрович! Он силен по этой части.
Венедикт Александрович – это Мякотин, профессор-историк, публицист, один из членов руководящего совета «мельгуновской» трудовой народной партии.
В этом весь Мельгунов. Он никогда не выставлял себя первым, официальным лицом в каком-либо деле. Быть производителем идей, концепций – да. Но в воплощении их – всегда на шаг сзади, чтобы, если случится провал, коса репрессий, прошелестев рядом, задела лишь первое лицо, которое впереди. Правда, с большевиками у него это не совсем получилось.
«Возрожденцы» споро ладили связи с подпольным правым центром (кадетская, то есть пробуржуазная, организация, ориентированная на Германию), с подпольным кадетским же «Национальным центром» (ориентирующимся на страны Антанты), с эсеровской боевой организацией Бориса Савинкова «Союз защиты родины и свободы». Эсеровская – значит организация социалистов-революционеров, представляющая интересы крестьянства и использующая террор как средство борьбы. В этой системе подпольных организаций «Союз возрождения России» брал на себя роль политического координатора и стратега политической борьбы с советской властью.
Так агент ли Мельгунов? А если агент, то чей? Большевистский в роли провокатора или еще чей-то? Нет, не провокатор он и не большевистский агент. Он, до революции принадлежащий к антимонархической оппозиции небольшевистского левого толка, после большевистской революции действительно превратился в агента по убеждению, политического агента, действующего в интересах определенной силы. Коммунистическая пропаганда называла таких – агентами мирового капитала. Во Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем, по простому ВЧК, определили его как агента Антанты, что ближе к истине. Причем добровольного, инициативного.
Здесь я сделаю краткое отступление. Что такое Антанта, слово на слух страшноватое, вызывающее ассоциации с каким-то звероподобным существом? Придет Антанта, ударит Антанта, сделает Антанта… А это всего лишь русское производное от французского Entente – согласие. Начиная с 1907 года три страны – Франция, Великобритания и Россия – объединились против германской коалиции, так называемого Тройственного союза Германии, Австро-Венгрии и Италии. Тогда Европа раскололась на две конфликтующие силы, деятельно готовившиеся к войне за сферы влияния. Когда она разразилась в августе 1914 года – Первая мировая война, – эти две группировки вцепились друг в друга с бессмысленной ненавистью. Когда через три года в России случилась Октябрьская революция и она вышла из войны, а значит, из Антанты, Великобритания и Франция делали все, чтобы вернуть ее в окопы. Ведь без нее приходилось только собственной кровью останавливать германское наступление. Антанта без России почему-то считала, что кровь француза и англичанина дороже крови русского солдата. Кроме того, Антанта считала, что пример России заразителен, и, не дай бог, собственные солдаты откажутся воевать. Эту революцию в России надо было душить в зародыше. И поэтому уже в декабре 1917 года в Париже собрались представители правительств стран Антанты и приняли соответствующий меморандум и план вооруженной интервенции в России. Они особо не церемонились и разделили ее на сферы влияния, по крайней мере в итоговом соглашении: Англии достались Российский Север, Кавказ, Дон и Кубань; Франции – Украина, Крым и Бессарабия. В январе 1918 года этот план поддержали США и Япония. И дело было пошло. Уже в марте, под предлогом защиты Российского Севера от германского вторжения, не разрывая дипломатических отношений с большевиками, английские части высадились в Мурманске и к августу были в Архангельске. В апреле японский экспедиционный корпус высадился во Владивостоке, а в августе ступили на российскую землю солдаты американского корпуса, десантировавшись там же, во Владивостоке. А на рейде Одессы объявился французский флот. Тогда же англичане заняли Баку. Почти 300 тысяч штыков солдат Антанты заколыхались по окраинным землям России. А на Западе противоположная сила в лице немецкого солдата топтала землю Белоруссии, Украины, Дона, Крыма и Грузии. И в этой ситуации полыхнул мятеж 50-тысячного Чехословацкого корпуса. Его солдаты и офицеры, воевавшие в австро-венгерской армии, попали в русский плен во время войны. Большевики разрешили им эвакуироваться в Европу через Владивосток. Но эмиссары Антанты подбили чехословаков на восстание в России. Мятежные эшелоны корпуса растянулись от Пензы и Самары до Владивостока. С его поддержкой занялись крестьянские восстания по всей территории движения корпуса, и советская власть рухнула от Тихого океана до Волги. А в Центральной России жару поддал правоэсеровский «Союз защиты родины и свободы» во главе с Борисом Савинковым, организовавший восстания в Ярославле, Вятке, Тамбове. Везде, где начались восстания и мятежи, стреляли, вешали коммунистов и сочувствующих большевистской власти. Левые же эсеры, состоящие в одном правительстве с большевиками, подняли мятеж в Москве в июне того же 18-го, убив германского посла Мирбаха. «Чистые» провокаторы, хотели опять втянуть страну в войну с немцами. Вот такая обстановка сложилась в России в середине лета 1918 года.
Но вернусь к Мельгунову, которого ВЧК считало агентом Антанты.
– Чем докажете? – волнуются нынешние почитатели Мельгунова.
А тем хотя бы, что «Союз возрождения» первым делом проложил дорогу в иностранные посольства и миссии в Москве и Петрограде, призывая их энергичнее заниматься организацией вторжения иностранных войск в Россию для удушения большевиков и обещая политическую поддержку всех антибольшевистских политических партий.
– Выхода иного не было, – говорил сам Мельгунов[25].
Но это больше походило на идеологическую декларацию, выражающую мнение оппозиционной антибольшевистской элиты. А нужны были реальные действия. Вот тогда, не мешкая, сотворили под началом Мельгунова план организации подпольных офицерских объединений. Офицерские группы действия должны были помочь союзникам установить контроль над территорией, очистить ее от советской власти и начать формирование частей новой русской армии. Мякотин, он же глава «Союза», соратник Мельгунова, через пять лет по-профессорски педантично излагал суть творимого в своих воспоминаниях:
«Согласно этому плану, предполагалось в определенный, заранее избранный момент перебросить все силы этих организаций в район, близкий к тому месту, где союзники могли бы высадить свои войска, и тогда поднять в этом районе восстание, провозгласить новую власть и начать набор армии, которая могла бы действовать совместно с союзниками»[26].
Поделиться книгой: