Душка

— Мам…

— Что «мам»? Я пятьдесят шесть лет мама, а был бы брат твой жив, то и все шестьдесят, — грубым наставническим тоном буркнула Тамара Васильевна. — Говоришь, Толик тебя разлюбил? А, ну, дай-ка телефон, я ему сейчас позвоню и узнаю, как оно на самом деле.

— Не надо, мама!

— Чего ж так? Если разлюбил, пусть и подаёт на развод, ищет себе молодуху горшки на старости лет выносить. Он тебе сам сказал, что разлюбил или как?

— Мы с ним вообще последнее время почти не разговаривали.

— А-а-а, вон оно как! Да-да-да, это ты умеешь, в молчанку играть да гордыней окапываться. На танцы не пустишь — неделю с губами надутыми ходишь и не разговариваешь. Это у тебя с детства. Папик тоже умел нервы трепать молчанием. Вся в него. А у меня свой вопрос к тебе имеется: а ты Толика любишь? Не разлюбила ли, дорогая, ты его? Может, тут дело-то в другую сторону вертится?

Елена Владимировна побледнела, почему-то левый глаз задёргался. Вроде бы, плохая примета, к слезам и смерти близкого родственника. А ведь в чём-то права мать, может, и так, — потускнели чувства, переродилась былая любовь в обыкновение и повинность, а цветочная поляна радости в пустую степь горкой полыни. Бывает ли так у других людей или только у неё это? Сложный вопрос, а ответ заблудился где-то в запутанных лабиринтах сознания.

— Остыло как-то, мама. Какая любовь… привычка и не больше.

— Ну, знаешь ли, не ты первая, не ты последняя. У всех такое бывает, но не все глупости городят. На работу тебе надо вернуться, бесишься на своём заслуженном отдыхе. Я как на пенсию вышла, так ещё десять лет мантулила. А ты, глупая, с директоршей горшки побила из-за того, что та правду тебе сказала о твоём характере тяжёлом. И слёзы пустые полгода чеканила. О себе, значит, подумала, сбежала красавица, а Толику каково? Я ж и смотрю, не звонишь ему, и он молчит. Чую, что кошка чёрная пробежала между вами. Ладно, разберётесь, я прослежу, умирать пока не буду. Так и знай. Заруби это себе на носу, доча!.. Анечка звонила?

— Звонила.

— И что?

— Собирается приехать на днях.

— Вот и хорошо. Приедет. Мы тут с внучкой и потолкуем о том, что я задумала. А ты к мужу езжай.

— Не поеду.

— Поглядим.

— А что это ты там задумала?

— Пока ты в магазин ездила, Петровна приходила. За хоспис хлопотала, своих детей просила помочь, сынок-то у неё в исполкоме работает. Берут меня в хоспис этот. Деньги есть, ты знаешь, скопила, хватит.

— Мам, какой хоспис, мы же есть у тебя.

— Так! Я сказала, что умирать у вас на глазах не собираюсь. Скоро такие муки у меня пойдут, что сама в земную твердь клюнешь. Чувствую. А в хосписе и уход, и врачи, и батюшка какой-никакой, а есть. Мне уже пора и о своей душе подумать, ведь всю жизнь за вас гнула извилины, а вы тут и умереть спокойно не дадите.

— Мам…

— Хватит мамкать. Устала я. Теперь точно усну. Спи и ты. Утро вечера мудреней.

Последние слова Тамара Васильевна произнесла шёпотом, глубоко простонала, медленно протянула руку-веточку и выключила ночной светильник на рассохшейся от постоянно проливаемых жидкостей фанерной тумбочке. Всё это время за разговором двух женщин внимательно наблюдала собачка Зита, улегшаяся рядом с диваном у изголовья. Она не понимала, о чём так эмоционально говорили больная мама и заблудившаяся по жизни дочь, но точно чувствовала, что этот разговор касался и её места под спрятавшимся майским солнцем. И от этого накатывало гнетущее волнение.

XI

«Чего ж её принесло-то, ягодку эту терпкую, Настюху ибн Валериевну? — по-детски, неуклюже засуетившись в дверном проходе, подумал Анатолий Иванович. — Пускать или не пускать — вот, в чём шекспировский вопрос. А если пускать, то зачем, и не принесла ли Настя в дом новые несчастья?

И вот всегда так по жизни: нужен тебе человек — днём с прожектором не отыщешь, а не нужен — он и сходит с земных вершин нежданным селем. М-да, наплясали шальные звёзды встречу, какую не ждал».

Анастасия Валериевна мгновенно прочитала сумятицу в изумлённо- испуганных глазах Анатолия Ивановича. Ей ли не знать его рыхлые места, хоть и прошло уже столько лет с их перебродившего романа.

— Шо теряишьси, Толя?! — манерой базарной хабалки, ехидно скорчив лицо, промямлила Настя; стало заметно, что она изрядно выпила. — А я тут со старой подружайкой недалеко в кафешке сидела. Да и к тебе решила заглянуть на чаёк. Звонит мне с утра, говорит: «Настюха, у меня для тебя новость есть, отпад полный! Знаешь какая?»

— Подружайка или новость? — пытаясь сохранять выражение лица в состоянии безразличия, спросил Анатолий.

— Ха! Интересно, стало быть!? Интересуешься, да, Толя? Помнишь меня, а я знаю, что помнишь. Небось, сейчас глазками своими бесстыжими меня уже раздеваешь, да? А я и за! Прям двумя руками. И ногами, кстати, тоже — за. Хорошие у меня ноги или стоптались за годики беспощадные? Да не бойся, не отстраняйся, не трону. Ты сам-то на себя в зеркало давно смотрел? Давно, наверное. Свежесть былую потерял, хотя на безрыбье, в принципе… Подружка, спрашиваешь, какая? Да Светка Милонова, если помнишь, одноклассница твоей суженой-ряженой. Грит, что-то давненько Ленки твоей не видно. Точно к мамке сбежала, как и обещала. Они ж последние недели чуть ли не день в день встречались потарахтеть. Продолжать?

Анатолий Иванович отступил к стене галереи, пропуская Настю в дом. Пока она, шагая в зал, на ходу сбрасывала с ног туфли, широко раскачивала обтянутыми голубым коттоном бёдрами, он лихорадочно перебирал в голове все возможные варианты своих дальнейших действий. Как быть, если Настя, выпив чая, не уйдёт из дома? Что делать, если она его потянет в постель (а такое развитие событий тоже нельзя было исключать)? Как реагировать на ту новость, которую сейчас ему преподнесёт нежданная гостья? А если не преподнесёт, а просто поиграет на струнах растревоженной души? И главное видел ли её кто-то из соседей входящей в дом?

— Так вот, — продолжила Анастасия Валерьевна, грузно рухнув на тёмно-зелёный баракан дивана, — Ленка-то твоя хоть и молчунья, как та Муму, а тут возьми и разболтайся. Говорит, всё, бросила я этого чурбана неотёсанного, к мамке вернулась. О, как, Толян! Бросили тебя, дядька! Собаку даже, и ту не оставила.

— Кончай говорить глупости, мать у неё больная. Поехала досматривать, она почти год уже так живёт — то тут, то там, — возмутился Анатолий, трусящимися руками пытаясь включить газовую печь. Печь не поддавалась, гневно пыхала газом. За этой картиной с нагловатой косой улыбкой внимательно наблюдала Настя, сосредоточенно фиксируя зрачками каждый момент.

— Какой ты стал неловкий, Толя, — резюмировала она. — Надо брать тебя в руки. На зарядку строить, лыжи купить, палки финские.

— Это и вся новость?

— Вся, да не вся. Вещички Ленка свои тоже, надо полагать, увезла, чтоб мамку одевать, да?

— Твоё-то какое дело, что она туда-сюда возит?

— Моё дело какое? Да как же так, я ж, Толя, за тебя волнуюсь. Видит Бог. Пока мы со Светкой салатик зубками перетирали, выяснилось, что не мамкой единой у твоей Ленки тропинка в родной дом вымощена. Там, Толик, такое закрутилось, что сам Толстой бы заплакал со своей Анькой Карениной.

— Кончай сочинять, — буркнул Анатолий, включив, наконец, печь.

— Сочиняют поэты, Толя, а тут получше любых стихов пазлики складываются. Грит, зачастил к твоей Ленке Николай Николаевич, доктор из их колхозной лаборатории или амбулатории, как её там, тоже одноклассник. У него жена недавно крякнула, вот и пошла жара. Мужик ещё в теле, всё при нём, деньги водятся, хата есть. А за Ленкой он ещё в школе педали накручивал. Вот такое сочинение у меня для тебя.

— Ерунда, Настя. Полная ерунда, — сказал Анатолия Иванович, разливая чай. В солнечном сплетении что-то сочно затрепетало, словно сердце пыталось вырваться из грудной клетки.

— Только чай? — изумлённо спросила гостья. — А чего-нибудь покрепче в холостяцком доме не водится?

— Для тебя нет.

— Что так? Обидела чем или прошлые скелеты за спиной покоя не дают? Так ты крылья купи и лети от костлявых подальше… Ну, не знаю. Я за что купила, по той цене и торгую, навар невеликий. А Светке врать вообще незачем. Она баба тёртая, битая, знает вес слова. Да ты не обижайся и не бойся, а то я, глядя на твоё лицо, сейчас расплачусь. Ты думаешь, я предложение тебе делать пришла? Ха! Не угадал. Меня сегодня на эти коврижки уже не приобретёшь. Замужем отметилась. Хата в наличии. Работа есть, пенсию вот оформила. Сына вырастила, сейчас по контракту в армии служит. Но иногда припасть к мужскому плечу так охота, Толь.

— Припадай, я здесь тебе не помощник.

— Да в том-то и дело, что куда ни глянь, а кандидатов нет. В школе у нас был трудовик, да все мозги свои малосольные пропил. Ну, сосед с первого этажа как-то приглашал… куда бы ты думал? В кино. Вот детский сад. Он всего на семь лет моложе, а в танчики за компьютером до сих пор играет. Киноман маменькин. На тебя, Толя, теперь только и надежда. А ты не волнуйся, я к тебе с трусами своими и котом приходить жить не собираюсь, и к себе не зову. Сейчас знаешь как у мужиков модно? Жить на два дома. То тут, то там. Никаких обязательств, зато все блага интимной жизни и холостяцкие преимущества налицо. Давай, Толик? Сочинитель ты мой. И пушистыми ветвями стихов будет вымощен твой тернистый путь!

Анатолию Ивановичу стало до тошноты противно. От развязного тона Насти, от самого себя — бессильного и трусливого. От нелепости ситуации, в которой он ни при каких обстоятельствах, по своему внутреннему прогнозу жизни, не должен был оказаться. Его лицо приобрело старческие черты, упала седая чёлка, опустились брови, пересохшие губы прилипли к зубам.

Хорошо сохранившаяся внешностью Настя за много лет загорания на рыночном солнце очень изменилась характером. В худшую сторону. Это был исключительно иной человек, нежели та образованная девушка и одержимая кума, которая когда-то едва не вырвала его из омута семейной жизни.

Как верно и щадящее распорядился Бог, когда предоставил Анатолию Ивановичу право выбора своей половинки, и ей оказалась пусть и бросившая его, пусть даже, по слухам, и неверная, но любимая и всегда желанная Елена. Хозяин беззвучно закипал. Ему хотелось с силой сгрести нежданную гостью с дивана, выволочь на улицу и бросить с высокого порога как надоедливую нашкодившую кошку. Но не решался, а какого-то другого решения в его пульсирующем сознании не родилось…

В это мгновение в доме вдруг погас свет.

— Опачки! — фыркнула из угольной темноты Настя, которая, судя по голосу, начала трезветь. — Как по заказу. Темнота — друг молодёжи. Только мы с тобой, Толя, уже не дети. Нам бы при свете, да? Чтоб надёжно, точно и контролируемо. Одними органами слуха, осязания и обоняния в эту игру не сыграешь. Газ тогда включи что ли. Всё ж лучше, чем свечка. Ой, забыла, у тебя с газом отношения не складываются. Что делать-то будем?

— Что делать? Делать нечего, расход. Пойду по соседям, узнавать, как у них с электричеством, и что произошло.

— А я? Я ж на всё готовая…

— А ты домой, Анастасия Валериевна, — как можно жёстче сказал Анатолий. — Новость ты сообщила, чайку попила. Торжественная кода, фанфары. Всем собравшимся спасибо! Увидимся в следующей жизни!

Громко загремев посудой, Анатолий Иванович вынул из подвесного шкафа электрический фонарь и направил его рассеивающийся луч в сторону галереи, по которой они заходили с Настей в зал. Это был сигнал к расставанию. Настя молчала и не двигалась.

Тогда, взяв фонарь, торопливыми шагами вышел на улицу сам Анатолий. Там уже мигали слепящие во тьме огни сотовых телефонов и других фонарей — это соседи дружно, словно по команде, высыпались из своих домов. Вот, что значит, когда на улице нет света, отключаются все телевизоры, компьютеры и Интернет. В другое время соседей и не докричишься, а тут, несмотря на ночь и морось, — целыми семьями шумят.

— У тебя тоже нет света, Иваныч? — крикнул из мглы Виктор Сергеевич, сосед напротив.

— Тоже.

— А не знаешь, что бы это могло быть? Это только у нас или по всему району так?

— Да откуда ж знать.

— Звонить мэру надо. То мусор не вывозят, то воду не качают, то свет. Безобразно работают службы. Жалобу надо коллективную писать.

— Вы, Виктор Сергеевич, всё ещё верите в силу коллективных обращений? Пора б уже на землю десантироваться с ваших джомолунгм, — Анатолий Иванович засмеялся. Сосед был на пару лет старше, когда-то работал в горкоме комсомола, поэтому искренне верил в то, что власть и народ едины, и только «плохие бояре» во властных апартаментах денно и нощно занимаются вредительством. Вредят и мэру, и губернатору, и, соответственно, простому народу. Забава у «бояр» такая — всем делать плохо.

— Да не то, чтобы верю. Но писать надо, — неуверенно отозвался Виктор Сергеевич. — О! А кто это у тебя в калитке стоит? Вроде, это не Елена Владимировна…Точно, не она…

Этого только не хватало — всенародной огласки, что у Анатолия в доме в отсутствие хозяйки гостит чужая женщина. Попытавшись сделать вид, что сам удивлён появлению в проёме калитки Насти, он решительно сделал несколько шагов в её сторону и гулко прошипел:

— Что застряла? Уходи!

— Да я только попрощаться хотела. Не хами. Если б не хотел бы, чтоб нас видели, или в дом бы не пускал, или на месте сидел, а не на улице топтался, важный, как павлин. Эх, Толенька, постарел ты, подурнел. Наверное, и впрямь не судьба нам быть вместе. За чай спасибо!

— Ох, ёлки-моталки, — вздохнул вслед уходящей Анастасии сосед, направив свет фонаря чуть ниже её спины. — Хороша матрёшка. Балуешься, Иваныч, как бы до Елены Владимировны не дошло, бабы-то на улице, глянь, рты пораскрывали, аж зубы в темноте сверкают…

— Да…это так, пришла клиентка, обсудить ремонт, — неуверенно махнув рукой, мгновенно солгал Анатолий, хотя ясно осознавал, что эти слова были лишними — сосед им не поверил..

— Да и обсуждали б до утра. Для этого свет что ли нужен, — хмыкнул Сергеевич.

Анатолий вздохнул и не ответил. Его штормили другие мысли — правду ли принесла в его дом Анастасия Валериевна или брёх собачий, заквашенный на бабьей злопамятности. Впрочем, мог ли он что-то изменить в этих хмурых пасьянсах перепутавшихся планет? Вряд ли. Да и, видимо, поздно уже что-то менять. Коль бросила жена, так тут ни словами, ни беготнёй дела не поправишь, а если на её горизонте ещё и какой-то доктор изобразился, то плохи дела.

XII

День, когда Евгению Борисовичу Васильеву и его дочери Оленьке было предложено посетить музыкальную мастерскую, чтобы забрать отремонтированную скрипку, был многообещающ. Анатолий Иванович как индийский факир загадочно предупредил: «Помимо чайной процедуры, вас ждёт сюрприз». Слово «сюрприз» на Олю не произвело никакого впечатления, она воспринимала его как забаву взрослых в виде пустого конфетного фантика. Пахнет приятно, на вид аппетитный, а внутри — пустота. Но отец сказал и другое слово — «мечта». Пусть маленькая, но уже само её предвкушение согревало пространство, умиротворяющее ласкало растрёпанные чувства.

«Ты помнишь, о чём ты мечтала?», — заведомо интригуя дочь, спрашивал отец.

«О чём? Не помню. Скажи», — отвечала Оля. И она действительно забыла.

«Зачем говорить, если можно сразу к ней прикоснуться? Сегодня едем за твоей мечтой», — тепло, но с долей отцовской убедительности сказал Евгений.

Ехали молча, Евгений уже привык, что разговоры с Оленькой у него не ладились, развязывались на первых же узлах. Оле очень хотелось спросить отца, куда они мчатся по запруженным унылым каналам улиц, но она даже не знала, как обратиться к отцу. Раньше он был просто «папой», а сейчас могла себе позволить называть его только «ты», что никак не соответствовало текущему моменту, да и не могла переступить через барьер маленькой детской гордости и обиды. У калитки отца и дочь встретил Анатолий Иванович, одетый в чёрные джинсовые брюки, строгие остроносые туфли и атласную белую рубашку. В таком виде мастер, приучивший посетителей к своим неброским рабочим нарядом, выглядел несколько нелепо.

— Неожиданно! — проведя оценивающим взглядом сверху вниз, весело приветствовал хозяина Евгений Борисович. — Но великолепно! — добавил он.

— Здравствуйте, дорогие гости, прошу пожаловать в дом, ждём вас, — слегка подражая игравшим учтивых лакеев кинематографическим героям, поклонился Анатолий Иванович.

«Какой интересный дом, — подумала Оля, разглядывая оригинальную мебель ручной работы, сделанную из разных сортов дерева и покрытую датским маслом, расставленную мудрёной мозаикой старинную посуду, какую можно встретить разве что в магазине антикварных вещей. На полу лежал яркий зелёный ковёр в мексиканском стиле. По углам просторного зала выставлены большие, покрытые чёрным бархатом акустические колонки, пугавшие огромными серыми «глазами» динамиков и окаймлёнными алюминием «ртами» фазоинверторов. На низких кушетках вокруг овального столика с ещё дышащим паром электрическим самоваром сидели трое пожилых мужчин. Они тоже были одеты в чёрные брюки и белые рубашки, как музыканты с фотографии на бабушкиной грампластинке или как министры из сказочного королевства, не хватало только высоких цилиндров на побелевших головах. Гостям было предложено располагаться на диване с широкими деревянными подлокотниками, на которых стояли тарелки с печеньем и заварными пирожными, чашки с мёдом и малиновым вареньем.

— Хотел бы вас познакомить, — присаживаясь к столику, улыбнулся Анатолий Иванович. — Перед вам Сергей Николаевич, Михаил Аркадьевич и самый старший — Виталий Павлович. Мои друзья, прекрасные музыканты, композиторы, поэты, отцы, семьянины и даже, кажется, дедушки. Так ведь?

Мужчины самодовольно кивнули. Анатолий представил мужчинам Евгения и Олю.

— Какая выразительная внутренняя красота таится за грустным лицом этой юной особы. Вы ведь тоже музыкант, и, как я понимаю, музыкант с большим даром, некоторым уровнем образования и генами в своё время успешного и известного в городе скрипача? — вежливым басом спросил Виталий Павлович.

Оля испугалась его неожиданного обращения, но быстро взяла себя в руки, ответив, что учится в музыкальной школе, играет в ансамбле, а вот про «гены скрипача» ничего не знает.

— Как? — сделал удивлённое лицо Виталий Павлович, — разве ваш многоуважаемый папа вам не рассказывал, что ваш дед, Борис Михайлович Васильев, в молодости был прекрасным мастером игры на смычковых инструментах, если не изменяет память, он выиграл множество городских, областных и даже каких-то международных конкурсов, названия которых, я, к сожалению, сейчас не вспомню. Но можно поднять подшивки газет и отыскать целую серию статей о вашем славном предке, мадемуазель. Мы сегодня здесь собрались с друзьями не просто так. У нас небольшая презентация. Так ведь, Анатолий Иванович, я правильно подобрал слово? Вижу, что правильно. Мы хотим вам презентовать несколько произведений, и хотели бы, чтобы именно ваш юный, неиспорченный современными веяниями слух да услышал, а уста да произнесли достойную, а главное честную оценку того, что сейчас здесь произойдёт, пока вы будете пить чай.

«Что они от меня хотят, эти олды? Странно всё как-то», — подумала Оля, но интрига и любопытство уже закрались в её сжавшееся нутро. Она взяла в руки тёплую чашку с ароматным чаем, чтобы согреть затрепетавшие, как птичьи крылья ладони, и чтобы сесть удобнее подобрала ноги под себя. Конечно, Оля неоднократно бывала на концертах, видела и слышала, как играют преподаватели музыкальной школы, но чтобы вот так, за одним столом со взрослыми состоявшимися людьми, которых, к тому же представили как профессионалов и виртуозов музыки, она ещё ни разу в жизни не бывала.

Мужчины взяли в руки инструменты: Сергей Николаевич — бас-гитару, хозяин дома Анатолий Иванович — гитару, Виталий Павлович — скрипку, а Михаил Аркадьевич — ударные щётки, Оля заметила, что он уже сидел на коробке, которую, как она читала в сети, называют кахоном. Это такой латиноамериканский барабан, заменяющий целую ударную установку. Кстати, как он звучит, она тоже ни разу в жизни не слышала, и это заразило лишним любопытством к происходящему действу.

Михаил Аркадьевич хлёстко четыре раза ударил щётками, задав ритм, и из колонок вылился обволакивающий, словно морские волны, глубокий звук чарующего баса, а вслед за ним выплыли играющие брызгами мистического хоруса аккорды электрической гитары. Зал до самого потолка заполнился вихрящимися нотами сводящего с ума джаза, заводя в движение хрустать на звонко аплодирующих стеклянных полках сервантов. Следом, пронзительно вибрируя, запела скрипка. Оля почувствовала себя невероятно хорошо. Ей мгновенно стало так уютно, словно она выросла в этом доме, и неоднократно ночевала на этом диване.

Скрипка разрывала сознание, погружая Олю в какие-то неведомые миры, в которых она никогда ранее не бывала, полные причудливых форм окружающих предметов, острых невероятных воспоминаний, будто вытащенных из прошлых жизней. Когда музыканты плавно перешли к другой мелодии, более быстрой, Оле захотелось танцевать. Ей показалось, что она давно знает мужчин, случайно собравшегося оркестра, словно они росли вместе с ней с самого рождения. Будто они её ровесники.

Но как звучала скрипка! И как умело ей владел Виталий Павлович, этот невысокий гладко выбритый интеллигентный маэстро, словно явившийся в дом из далёкого прошлого, из дремучего раннего средневековья, когда жили принцы и принцессы, короли и королевы. Скрипка передавала чувства и настроение, мысли и движения исполнителя, она говорила о великолепии мира и трагичности войны, о необъяснимости любви и красоте природы, о радости детства и печалях старости. Всё, нужно просить отца, чтобы купил именно такую скрипку. Именно такую, пусть и расписанную беспощадной жизнью верной служительницы прекрасному.

В самоваре остыла вода, растворились шлейфы прячущихся по углам комнат неостывших мелодий. Наступила ещё более умиротворяющая тишина.

— Хорошо поиграли, — улыбнулся Виталий Павлович, — спасибо всем за великолепный аккомпанемент. Давно не получал удовольствия от такого чудесного звука. Спасибо и вам Оленька, что слушали нас. И хотелось бы услышать ваш вердикт. То есть ваше мнение. Понравилось ли наше стариковское музицирование?

— Топчик, я в восторге, аплодирую стоя. Особенно понравилась скрипка. Это было что-то, — часто заморгав, сказала Оля. Потом, лихорадочно перебирая в мыслях слова и выражения, стала вспоминать, что в таких случая говорили её учителя в музыкальной школе. — Никогда в жизни я не слышала такого ясного и открытого резонанса, а ваша игра просто потрясает. Чтобы так разливать музыку и положительные эмоции по фужерам других людей, наверно, вам долго пришлось самого себя, как сосуд, наполнять добром. Наверно, целую вечность. Браво!

Оля встала и захлопала в ладоши. Все в зале тоже неторопливо поднялись и поаплодировали друг другу. А садясь обратно, пожали руки.

— Золотые слова, сказанные мудрым человеком, а не ребёнком. Надо запомнить их. А мы говорим, что молодёжь у нас плохая! Вот, полюбуйтесь! Мы рады, очень рады, что вам понравилось! — громко воскликнул Анатолий Иванович, многозначительно подняв указательный палец правой руки вверх. — А теперь самая важная часть нашего концерта. Виталий Павлович, передайте скрипку её законной владелице. Оленька, принимайте! Спешу вам сообщить, что данный инструмент, который, надеюсь, произвёл на вас достойное впечатление, принадлежит вам по праву наследования. Это скрипка вашего замечательного деда Бориса Михайловича, с которым все мы, здесь собравшиеся, имели честь пересекаться на концертных площадках и сценах нашей лихой молодости. Ваш отец Евгений Борисович приложил немало сил и терпения для того, что мы смогли восстановить и отстроить этот инструмент, который отныне продолжит служить русскому музыкальному искусству в ваших руках. Очень хочется верить — золотых руках.

— Как музыкант, повидавший в жизни разные скрипки, могу утверждать, что это прекрасный, удивительный инструмент, — добавил Виталий Павлович. — Получил превеликое удовольствие от игры на нём. Слава её создателю — непревзойдённому лютье двадцатого века русскому мастеру Льву Александровичу Горшкову и её спасителям — вам, Евгений Борисович, и вам, Анатолий Иванович.

Скрипка, которая несколько минут назад была несбыточной мечтой девочки, вдруг оказалась в её руках. А ведь отец говорил о сегодняшнем прикосновении к мечте. Это, наверное, он всё придумал. И весь этот концерт с чаепитием, и торжественное вручение. Он в детстве Оли часто делал сюрпризы, но этот — самый приятный и необычный, из всех, когда-либо радостно удивлявших её.

«Странно, а ведь бабушка мне говорила, что дед был каким-то криминальным воротилой, — думала Оленька. — А он, оказывается, был музыкантом. Как жаль, что я не могу послушать его игру. Хоть бы на записи. Наверное, в то время, когда он жил, люди ещё не могли вот так просто взять и записать музыку на диктофон…»

— Оленька, можно вас на пару минут, — перебил девичьи мысли Анатолий Иванович. — Пока парни тут по-мужски пообщаются, они давно не виделись, заодно поразвлекают вашего папу, пройдёмте в мою мастерскую.

Прижав к груди скрипку, Оля послушно шагнула за хозяином дома. Он привёл её в светлую комнату с большими окнами. В ней был, как ей показалось, идеальный порядок, если брать во внимание, что комната называлась музыкальной мастерской. Вообще она представляла, что мастерские такого рода завалены старыми досками, усыпаны мелкой стружкой, а все станки и рабочие инструменты беспорядочно валяются на столах и полках. А здесь всё иначе.