Душка

«Оленька! Ты долго ещё будешь собираться?!»— примиряющее крикнула бабушка.

«Что такое?! Иду!» — необычно грубым шипящим голосом донеслось из спальни.

Всю дорогу, пока Евгений вёз дочь домой, она молчала. Вечер рассыпал звёзды по торжествующему волшебством заходящего солнца небу, на город опускалась мгла непривычно тёплой мартовской ночи. Оля робкими шагами зашла в незнакомую ей квартиру на втором этаже «брежневской» девятиэтажки.

«Почему мы приехали сюда, а не в наш дом?», — спросила она.

«Понимаешь, Оленька, я потом тебе смогу это объяснить, но это уже не мой дом. Эту квартиру я юридически, то есть по закону переписал на… твою маму. Теперь хозяйка этой квартиры ты, но я… как бы тебе это сказать? Я не могу в ней не то, что жить, но даже находиться. Ни по закону, ни по совести», — путаясь мыслями, сказал Евгений.

«Ясно. А где эта твоя мымра?»— с резкими нотами раздражения спросила дочь.

«Это кто тебя такому слову научил?»

«В сети прочла».

«Отцу грубить и незнакомых тебе людей плохими словами называть тоже в этой сети написано?»

«Так где она?»

«Она сейчас… У свой матери. Мы договорились, что пока поживём отдельно. Пока ты привыкнешь к новому месту. Пока я немного привыкну …»

«А я не собираюсь ни к чему привыкать. К ней. И к тебе тоже. Тебе надо было, чтоб я жила здесь. Оки. Поживём. А там посмотрим».

«На что ты будешь смотреть, Оленька? Это твой дом. Расслабься, включи телек, вон, компьютер я тебе в спальне приготовил. Вот ванна, в холодильнике шоколадка есть. Хочешь шоколад с чаем? Ты всегда любила…»

«Купить меня решил за шоколадку? Хочешь, чтоб я забыла предательство? Думаешь, что я маленькая и ничего не понимаю?»

Громко топая по давно не знавшим ремонта буковым половицам паркета, Оля прошла в спальню, сдвинула брови, и села в глубокое бархатное кресло. Боясь приблизиться к дочери ближе, Евгений глазами обласкал её собранные в косичку тонкие чёрные волосы, уставшие от слёз набухшие светлые глаза, маленькие дрожащие губы.

«Конечно, все эти взрослые игры изрядно истрепали её нервную систему. Ей нужно время на восстановление, нужен отдых от всего, что навалилось за последний год», — подумал Евгений, успокаивая сам себя.

Медленно потекли новые дни бытия маленькой семьи Васильевых, но отношения между отцом и дочерью не налаживались. Евгений Борисович общался со школьным психологом, привозил домой известную в городе специалистку по немедицинской психотерапии. Устраивали игровые сеансы, нацеленные на преодоление детской психологической травмы. Но и это не помогало.

«Вы знаете, в психотерапии должно быть обоюдное желание убрать проблему. У Оли всё очень сложно: чем больше ты оперируешь с ней, тем сильнее её внутренне сопротивление любым действиям со стороны взрослых, — с печалью резюмировала специалистка. — Это работа, Евгений Борисович, большая работа. На годы. Запаситесь терпением. Увлекайте её чем-то что ли, переключите на тему, которая ей будет интересна».

Оля четыре года ходила в музыкальную школу по классу скрипки. Евгению нравилось это занятие, но, исходя из отцовского и собственного неудавшегося опыта, считал его в жизни бесперспективным. Как детское увлечение — куда ни шло, но как будущая профессия… Для этого надо было родиться как минимум где-то в Москве или Питере, учиться у ведущих мастеров страны, вертеться на крупных музыкальных фестивалях, участвуя в мастер-классах и прочих творческих мастерских с участием виртуозов. А потом закончить консерваторию, получить место в каком-нибудь симфоническом оркестре, народном ансамбле или профессиональном этно- коллективе. Нет, лишённая высокой культуры провинция подразумевает иные профессии, те, которые будут кормить здесь, на месте.

Однажды за ужином, пользуясь лёгкой оттепелью в настроении, Евгений спросил Оленьку: «Дочь, а кем ты мечтаешь в жизни стать? Только честно. Где ты себя видишь, кем представляешь? Может, моделью там или дизайнером одежды?»

Оля задумалась. Потом, надув щёки и саркастически улыбнувшись сказала: «Еще чего! Модели все эти дуры набитые. Пока молодые, кому-то нужны, а чуть форму утратили, если не фартонуло за крутого папика замуж выскочить, идут в порнухе сниматься. Ничего привлекательного в этом не вижу. А тебя на моделей потянуло, да? Так что ж твоя-то так долго не приходит? Денег нет? Или меня боится? Правильно, пусть боится. Не думай, я не только тебя ненавижу, но и её тоже. Не появилась бы она, и мама была жива».

«Оля, как ты можешь такое говорить?», — вспыхнул Евгений.

«А что такого? Она ж модель, ноги от ушей, волосы ниже попы. А для меня это зашквар. Я хочу быть музыкантом, скрипачкой. Тоже на сцене выступать, в студии работать, блог открыть, клипы писать, до самой старости, кстати, можно. Но без вот этого, без … В общем ты понял…Мне бы только скрипку хорошую, а не эту раздолбайку лажающую — ни настроить нормально, ни шестнадцатые сыграть, пальцы заплетаются от усталости…»

В этом момент Евгений Борисович вдруг вспомнил о хранящейся на чердаке отцовской дачи старой растрескавшейся скрипке. Точно! Сам ведь её туда отправил, когда делал ремонт в родительской квартире. А потом запамятовал. Оленька тогда ещё была маленькой. Посчитал скрипку ненужным хламом, занимающим место. А вскоре купил другую, китайскую, новую и красивую. «Раздолбайку лажающую».

Интересно, сохранилась ли? Не забрались ли бомжи и дачные воры на чердак двухкомнатного домика за городом? Как-то раз был такой случай, вызывали сотрудников полиции, составляли акт. Украли только кухонную утварь, чердачная ляда осталась закрытой на замок. После этого пришлось привезти сварщиков, заменить дверь и соорудить решётки на трёх окнах дачного домика.

Евгений Борисович оставил ужин недоеденным и, на ходу сказав дочери, что нужно срочно отъехать по делам, отправился на дачу. Решил не откладывать дело в долгий ящик. Дочь, конечно же, решила, что отец поехал развлечься и отдохнуть от работы и родительских забот к своей «мымре».

Доехав до пункта назначения, в перевозбужденном состоянии Евгений загнал джип в мокрый от непрекращающегося дождя поросший высоким бурьяном двор, отвинтил замок четырехмиллиметровой стальной двери, вошёл внутрь и поднялся по стоявшей у стены стремянке на чердак. Электричества здесь не было, поэтому подсвечивать пришлось, включив экран мобильного телефона.

Чего здесь только не накопилось за долгие годы с того дня, когда дед решил обзавестись дачным домиком. Антикварная детская коляска, сетки от советских кроватей (и как их только затащили сюда, через крышу что ли?) огромные алюминиевые и эмалированные кастрюли (хорошо, что бомжи не успели вытащить), причудливой конструкции медный самогонный аппарат(было ж время!), крашенные белой краской карнизы, разбитая дедовская гитара, старинные слесарные инструменты, резные полки из настоящего дуба, детские книги и журналы, заботливо кем-то укрытые полиэтиленовой плёнкой…А вот под ними и скрипка. Та самая, и именно там, куда её сам Евгений когда-то и засунул, позабыв на целое десятилетие. Сохранилась. Сколько лет и сколько зим бедолашная выдержала в кромешной темноте, в жаре и холоде. Хорошо, что была спрятана между журналами и книгами, завёрнута в целлофан и укрыта.

Где-то тут должен быть и смычёк. Евгений сам не заметил, как с интересом уселся на пыльные доски чердака, и стал перебирать страницы старых изданий. Некоторые он видел в детстве, а прочие, вероятно, принадлежали отцу и деду. Тогда не было Интернета, никто не «висел» в социальных сетях, наверняка, эти книги читали всей семьёй. Это было, наверное, замечательное время, доброе, честное. Отношения между людьми были на много порядков искреннее.

В руки сами попросились «Алые паруса» Александра Грина — старая, потрёпанная книжка в мягкой обложке, за десять копеек. Эту книгу о девичьей мечте и человеке, который смог её исполнить, вслух читала бабушка. Читала так красиво и самозабвенно, что, казалось, вся квартира наполнялась прибрежным шумом волн, криками чаек, манящими запахами моря и жареной рыбы в моряцких тавернах. Даже отец иногда присаживался рядом и внимательно слушал, положив голову на письменный стол. Это были незабываемые мгновения счастья, которых до ломоты в груди не хватает сейчас; дочь Оленька живёт в каком-то параллельном мире, увы, придуманном не ею, а изобретённом и внедрённом людьми, которые управляют этим жестоким и несправедливым миром.

«Как давно я сюда не лазал, — думал Евгений, — как давно не перебирал все эти вещи, которые, наверное, стоят неплохих денег. Впрочем, какие деньги? Им цены нет. Это же история моей семьи».

Найдя облысевший смычёк, и с мыслью о том, что нужно как-нибудь выбраться из суеты будней и провести капитальную ревизию на своей даче, Евгений поехал домой. По пути позвонил Юле: «Может, встретимся? Я свободен».

Юля отказалась. Складывавшиеся по кирпичику хорошие отношения с ней вдруг стали давать трещины, и не чувствовать это было невозможно. Но что нужно делать в такой ситуации, как реагировать и латать разломы Евгений не понимал. Складывалось ощущение, что все вокруг либо сошли с ума, либо просто играют какие-то заранее прописанные роли. Что всё происходящее — это разрывающий обёртку души спектакль, который скоро кончится, все смоют грим, переоденут наряды, вернутся в своё нормальное состояние, и жизнь приобретёт привычные краски и очертания.

Скрипку Евгений оставил ночевать в машине. А на следующий день, не обращая внимания на надоевшую дождливую непогоду, повёз её мастеру Анатолию Ивановичу, о существовании которого узнал от одного из коллег.

IX

Что такое ремонт музыкальных инструментов? Для далёкого от сей загадочной кухни обывателя — это рабочий процесс, аналогичный тому, который происходит в мастерских по ремонту сломанных компьютеров, радиоприёмников или износившейся обуви. Что, собственно, такого необычного происходит в маленьком мирке, увешанном еловыми деками, берёзовыми обечайками, кленовыми грифами и всем тем, что позволяет эти части инструментов точить, строгать, подгонять между собой, склеивать и покрывать лаком?

Однажды один из клиентов спросил у Анатолия Ивановича: «Ремонтируете и отстраиваете гитары вы безупречно. Об этом все знающие люди говорят. А вот сами гитару или скрипку полностью «от» и «до» сделать смогли бы?».

Не задумываясь, Анатолий Иванович ответил: «Нет, не смог бы. Видите ли, дорогой друг, я не Бог. На мой взгляд, хорошие гитары и скрипки могут создать только те мастера, которые достигли уровня Бога. Или которым это дано. Я никогда не стремился к этому уровню, и никогда до него не дойду. Не потому, что не могу или не хочу, или мне жалко денег на покупку соответствующего оборудования и оснастки. А просто потому, что я другой. Я гитарный доктор. А это не одно и то же. Доктор исправляет всё, что не доделал Бог, или что происходит по вине, недосмотру, халатности, безразличию или незнанию людей. И надо отметить, что доктор ещё и получает от этого процесса удовольствие».

Так и закрепилось за Анатолием Ивановичем в музыкальной среде города прозвище «Доктор». Ремонтировать телевизоры и ботинки, наверное, тоже приятно. Если клиент тебя благодарит за труд и мастерство, если сотканная учёбой и сотворённая руками работа кому-то доставляет радость и комфорт, разве это может не нравиться? Но с музыкальными инструментами всё иначе.

В ремонте гитары или скрипки пособляют не только рубанки, ножи, наждачная бумага, струбцины, лаки и клеи. В этом непростом ремесле необходим и тонкий мышиный слух мастера, и шаманский талант заставлять инструменты петь неповторимым надрывистым колдовством, и, конечно же, исполинская душа — без обрывистых скалистых берегов и упирающихся в облака каменных вершин. Без неё — никак. Вкладывая в ремонт энергию своей природы, мастер делится ею с другими, порой несчастными, обделёнными и покинутыми людьми, эхом Большого взрыва пробуждая в них силу божественного сияния

Пришёл как-то к Анатолию Иванович пожилой человек, одет скромно — домашние тапочки, обвисшие мятые шорты огромного размера, белая майка с жирными пятнами. «Я, — говорит, — погорелец, — может, слышали, неделю назад дом сгорел тут недалеко, на улице Аральской? Так вот это мой дом. Всё случилось ночью, все спали. Когда, надышавшись едким парализующим дымом, выбегали с женой во двор, даже документы не сообразили схватить. Всё сгорело. Дотла. Успел только смахнуть с дивана вот эту гитарку, автоматически ухватил, видите, чуток прокоптилась, а так целая, хорошая. Одна беда — не строит и ладит почему-то. Все советские гитары не строят. Может, сделаете что-то? Не могу жить без гитары. Без дома, уже понял, что могу, приютили, обогрели родычи, слава Богу. А без гитары — с ума схожу, только в ней и спасение».

Сидит мужик напротив Анатолия Ивановича, хоть и в годах, а ещё крепкий, кулаки как гири пудовые, и плачет, то ли от потери всего скопленного за жизнь добра, то ли от того, что гитара не строит. Бог ты мой, да сделается твоя гитара! И не такие проблемы — подумаешь, нестрой — решал Анатолий Иванович за годы своей работы.

«Вы, дорогой мой человек, не переживайте, — отвечал мастер, — не такие уж и плохие отечественные гитары, как о них молодые музыканты отзываются. Это от незнания, заразившей всё неизмеримое русское пространство либеральной пропаганды, и, в конце концов, собственной лени. Они ж ведь, наши гитарки, собирались хоть и в фабричных условиях социалистического соревнования, то есть гнался план по производству, а делались- таки из добротных дров. Тут я вам так отвечу, если их разобрать, а потом заново правильно собрать, то из любой советской гитары выходит очень даже приличный инструмент, ничем не уступающий азиатским коробочкам. Вы, должно быть, слышали историю, как советское Министерство иностранных дел подарило музыкантам «Билтз» ленинградские гитары? Ну, не стали бы наши шишки презентовать Леннону и Маккартни что-то совершенно непригодное, так ведь? У меня, например, в доме тоже отечественная гитара, люблю на ней иногда побрынькать, жене Ленке нравится. А мне большего и не надо, на сцену уже не выходить. Девочки нас, стариков, ведь не любят, им молодых, энергичных красавцев подавай. Посему приходите через пару недель, сделаю я вашу гитару, не узнаете её потом».

У Анатолия Ивановича появилась своя собственная теория относительно музыкальных инструментов. Каждый человек хотя бы раз в детстве заглядывал в круглое резонаторное отверстие на верхней деке гитары или в извилистую прорезь скрипки, чтобы подсмотреть, что там такое хитрое внутри прячется, создавая приятное, удивительно громкое гармоничное звучание. Причём каждая гитара, каждая скрипка звучат по-разному. Вроде, и сделаны на одной фабрике из одинаковых пород дерева, клеены и крашены в одном цехе, а отличаются друг от друга. Это потому, что разные люди в них душу вкладывали, или один и тот же мастер работал, да в разном состоянии и настроении. Вот и передались они выпускаемому всей фабрикой инструменту.

Но многое ещё зависит и от исполнителя. В каком он возрасте, в силах, в каком — добром или разбитом — расположении духа, как через прикосновения пальцев к струнам передаёт энергию, посылаемую ему откуда-то свыше, из иных миров косматого космоса. Копится эта энергия там, за незримыми горизонтами и непостижимыми смертным людям высотами, и чтобы не разорваться в себе самой, разряжается по проводникам. Люди и есть эти проводники, каждый своим талантом обладает, кто-то к живописи, кто-то к сложению стихов, музыке или к изобретательству.

Так и происходит отступление пустоты и обмен энергией между всеми проводниками — человечеством. Добрая энергия слова или музыки несёт сострадание, мир, любовь и созидание, злая — войну, разруху, ненависть, деградацию и жестокость. Это как плюс и минус в обычной электрической розетке. Включил в неё радио — вот тебе и приятная музыка, замкнулись между собой плюс и минус — всепожирающий пожар, как у того мужичка в жирной майке и больших шортах. Анатолий Иванович видел себя на светлой стороне высокой энергии, верно служил ей. Так, во всяком случае, он сам считал.

То, что какая-то неведомая сила прекрасного передаётся людям через резонаторное отверстие инструмента, Анатолий понял ещё в детстве. А уже когда стал мастером и разобрался в создающих звук конструкциях, стал уделять особое внимание каждой детали, участвующей в его передаче миру и до самых краёв наполняющей Вселенную смыслом.

Тогда же, в детстве, от преподавателя музыкальной школы, он и услышал слово «душка». Вначале он даже не знал, что душка в скрипке — это всего лишь еловая палочка, соединяющая между собой две деки. А потом, заглянув внутрь купленного отцом Иваном Анатольевичем инструмента, обнаружил её ровненько под нижним окончанием струнной подставки.

«Разве это и есть душка? Просто палочка?», — подумал Толик, в его-то детском представлении это был какой-то сложный механизм, который нужно настраивать и предохранять от нечаянного воздействия. А тут — деревяшка длиной в полкарандаша и шириной в мизинец. Но когда при смене струн на своей скрипке душка, звонко тарахтя, провалилась в глубину инструмента, Толик понял, как много значила для звучания эта, поди, совершенно бесполезная деталь.

И чтобы установить её в нужное место, что оказалось непростой задачей, Толику с отцом пришлось объехать полгорода в поисках мастера, имеющего для этой операции необходимый ключ, обладающего универсальным слухом и глубокими знаниями геометрии смычковых инструментов. Здесь и увидел Толик, сколько кропотливого тонкого труда и усердия вкладывает мастер в установку душки, ведь без неё, как он многозначительно и торжественно произнёс, «скрипка мертва есть».

Эти слова мальчик запомнил на всю жизнь. Когда бабушка называла Толика «душкой моей», он заглядывал внутрь своей одесской скрипки и представлял себя на месте скромной еловой палочки. «Наверное, я для бабушки тоже очень важная деталь, раз она меня так называет. Наверное, и живёт, превозмогая то потери, то безденежье, то болезни потому, что я у неё есть», — думал Толик. И в этом была большая доля правды.

Душку для скрипки Евгения Борисовича Васильева мастер точил с особым настроением. Почему-то показалось, что от этого зависит судьба молодого человека — сына приятеля его музыкального детства. Да, потом Борька стал известным в городе бандитом, но Женя-то тут не виноват. Время было такое. И дочка его не виновата, а она должна получить в руки достойный инструмент великого русского мастера. Может, и лёд, намёрзший после потери матери, начтёт таять, может, и отца сможет простить и снова откроет для него своё маленькое детское сердце. А вдруг станет знаменитой русской скрипачкой?!

Когда ремонт инструмента Васильева был закончен, Анатолий Иванович позвонил одному из своих старых знакомых — Виталию Павловичу — виртуозному музыканту с большим стажем, поигравшему и на танцплощадках, и в дорогих ресторанах, и даже в оркестре областной филармонии.

— Виталик, привет, это Доктор, тут такое дело. Хотел бы собрать у себя в доме и мастерской сейшн с участием старичков. Помнишь, как мы раньше тусили?.. Эх, да, было время!.. Чаем и пирожными я угощаю, за этим дело не станет. Пивом и рыбой тоже, но после всего… Нет, толпа не нужна. Приглашай только тех, кого считаешь нужным, поиграем, пообщаемся, зрителей будет мало, но это для меня важные люди… Вот и ладненько, договорились! Жду!

В этот момент в мастерской раздался звонок. Привыкающий проводить вечера в одиночестве и тишине двухэтажного пустого дома мастер вздрогнул. Кого это принесло в такое время, рабочий день, вроде бы, давно закончился? Анатолий Иванович включил свет в галерею, отрыл двери и увидел на пороге… Анастасию Валерьевну, слегка заретушированную безжалостной кистью лет, но всё такую же лёгкую телом и игривую взором. Сколько годков не виделись, и не вспомнить.

— Привет, Толик! Сорока на хвосте принесла, что ты холостякуешь. Куму в дом пустишь?

X

Непреходящий запах медицинских препаратов стоял в небольшом кирпичном доме у Тамары Васильевны, матери Елены Владимировны. Болезнь неумолимо прогрессировала, метастазы беспощадно поедали иссохшую плоть, приступы являлись один за другим, «скорая» раз за разом бестолково целовала знакомую калитку, а ждать исцеления теперь можно было только от Всевышнего.

— О боги-боги, сколько вас на свете — и шумерские, и славянские, и египетские с греческими, всех и не упомнишь. Да ни один ни разу не откликнулся на мои мольбы, — плакала Тамара Васильевна, почти уже не поднимаясь с постели.

Приехавшая с пожитками дочь с некоторых пор перестала подбирать слова утешения, утомилась. Тихим голосом порой ругнёт старушку, мол, не поминай Бога всуе, грех это. И хотя что такое грех, и как нужно себя вести человеку в свой последний отрезок жизни, она всецело не понимала, но чувствовала, что обязана одёргивать безрассудные импульсы матери. Перед кем обязана — тоже не знала, но ощущала в доме присутствие некой неосязаемой третьей силы, явившейся сюда без спросу, но по законному праву жизни и смерти. И эта сила слышит всё, и судит за всё, что сделано и сказано.

Эту силу Елена чувствовала ещё в детстве. Скажешь, бывало, кому-то слово грубое, обязательно «прилетит» отдача — то ли острый камень окажется в том самом неудобном месте, куда ступает босая нога, то ли учитель вызовет к доске в неподходящий момент неготовности к уроку. Всего лишь одно слово, а как громко и точно аукается оно на другой стороне бытия. А тут — целая жизнь, в ней столько речей кудрявых наговорила, столько дел неблаговидных переделала, что терпения не хватит у всевидящего ока и всеслышащего уха переварить в своём котле прикрые ингридиенты из копилки векования.

Боязно Елене Владимировне, ведь и самой предстоит когда-то явиться перед вселенскими присяжными, и дать ответ. Как им сказать о том, что бросила законного мужа? Устала от семейного жития? Ну, утомилась, и что с того? У всех так. Что муж «объелся груш» и стал каким-то чужим, отдалённым, постоянно озабоченным своими делами? Так и в этом неудовлетворении она не едина на белом свете. Не соврала ведь Анатолию, что сама не понимает происходящего с ней, не может найти этому ни слова пояснения. Какое-то наваждение посетило.

Вот и свалилась лежачей матери на больную голову. Спасай, мама, дай хоть совет, что делать дочери. А мама сама еле-еле душа в теле.

— Мам, а мам, — как-то позвала Елена Тамару Васильевну, — ты не спишь?

— Я сейчас почти совсем не совсем не сплю, не спится, — отозвалась мать.

— Болит?

— Этого не пояснишь, тяжко просто, невыносимо. И думки всякие в голову лезут.

— И что за думки?

— О смерти, доча.

— Это ты брось, я вот где-то читала, что если загонять в свою голову мысли о кончине, то можно пробудить на уровне тонких миров тёмные силы, которые и приблизят смерть. А если верить в выздоровление, то наоборот, начинают работать другие ангелы, — на самом деле Елена придумала про тонкие миры и ангелов, но что-то подобное она где-то действительно читала.

— Много ты знаешь, они тебе напишут в своих газетах, лишь бы купили.

— Я в интернете читала, на серьёзном сайте.

— Ох, в тырнете. Удивила. Да там такие же сидят, как и в газетах. Не рассказывай мне сказки, там…

— Мам, я от Толика ушла! — резко перебила Елена Владимировна, сама испугавшись своего признания.

— …Как ушла? — охнула Тамара Васильевна. — Что случилось?

— Ты только сильно не переживай. Я к тебе насовсем переехала. Ну, вещи, конечно, не все забрала. Потом привезу. Всё равно я там не хозяйка, за столько-то лет так и не стала…

— Так, — строго повела поредевшей седой бровью Тамара Васильевна, — давай, рассказывай по порядку.

— А никакого порядка нет, мама. Полный бардак в голове. Может, я с ума сошла?

— Если сошла, то в дурдом надо ехать, деточка, там есть хорошие специалисты. Соседку нашу, Петровну, вон, тоже как-то года три назад какая-то шизофрения посетила, так ничего, покапали, покололи, приехала как новенькая. Только жопа вся синяя и болящая. Так чем тебе Толик не угодил, жисть ведь прожили? Может, это Колька-врач опять голову тебе стал морочить? Так я его…

— Да при чём тут Колька, мам?! Нашла чего вспомнить, хос-спади…Сто лет в обед, одноклассник в гости покатался, намёки побросал. Язык без костей, мозги без тормозов, мам. Воспользовался моментом, что я сама к нему за советом обратилась. Тут другое, — Елена закатила глаза и тяжело вздохнула на полную грудь.

— Что другое?

— Мне кажется, что Толик меня разлюбил.

— Пс-с…Прости, Господи! О любви она вспомнила в её-то годы. Да меня папка твой разлюбил уже на второй день после свадьбы. Ночку заночевали, а на следующий день он уже с Петровной целовался. Она, когда молодухой была, ох и славной девкой бегала. Все пацаны на улице хвостиками крутили. И папик твой туда же.

— Мам, ну отец же сто раз рассказывал, как оно на самом деле было. Поспорили они на поцелуй, что ты будешь его женой. Ну? Забыла что ли? Петровна ему сказала, что ты его не любишь, а он упёртый был, сказал «добьюсь», и всё тут. И поспорили. На поцелуй, блин, мама, что такого…

— И ты поверила? А если бы я не пошла за него замуж, что тогда?

— Тогда Петровна была готова свадьбу с ним гулять…

— Ну, и где тут логика? Хоть так, хоть этак — Петровна в выигрыше. Не замуж, так хоть под забором пососаться, тьфу!

— Мамка, что ты в самом деле, смерть на пороге топчется, а ты о чём? Вышла ж замуж. Ну?

— Что «ну»? Знала бы ты, какой тогда скандал разыгрался. Бабка твоя меня в ЗАГС провожает, развод брать. Дед твой орёт: «Постреляю!». Сваху в больницу забрали с этим, как его, с сердечным приступом. Оттого, наверно, и померла рано, бедная. Петровна месяц боялась нос на улицу показать. А папик твой, как ни в чём ни бывало, в запой ушёл. Домой его привозят на тачке, у калитки сгружают. Ночь проспался, с утра тишком в дверь проскользнул, чтоб никто за шиворот не поймал, и на работу. Где кормился, что ел, кто кормил — Бог его знает. Может, и Петровна. Ох, и было…Ох, сердечко заходится, ох…

— Мам, да хватит тебе.

— Ты вот говоришь, что не хозяйка в доме Толика, да? А тут ты хозяйка, значит?

— Так родительский дом…

— Смерть, значит, у моего порога топчется, да? Забрать, получается, меня хочет, тобой не выплаканную, медью не отпетую? А сама мне сказки про ангелов-спасителей поёшь. Помнишь ли ты, доча, как мы все тут год назад договаривались? Кому этот дом должен достаться?

— Договаривались. Анечке. Так а я разве что против имею?

— Ага. Похоронить меня приехала и Анечку без наследства оставить.

— Так у них в Серпухове квартира.

— Квартира-то квартирой, однушка в кредит купленная, а домик этот ей должен по нашему уговору отойти. А у тебя муж есть. И дом есть, ты как-никак законная жена.

Елена смотрела на мать расширившимися глазами, дёргая правой рукой за верхнюю пуговицу на ситцевой рубашке. Тамара Васильевна хоть и ослабла за последний год и здоровьем и умом, а с памятью у неё, как оказалось, всё в полном порядке. И ведь действительно был такой уговор — не делать никаких завещаний, а после смерти Тамары Васильевны идти к нотариусу и писать отказ от наследства в пользу внучки Ани. От завязавшейся натужной ситуации у Елены закололо под левым ребром. Мать-то ещё имеет силы и волю! Попробуй что против сказать — выгонит. И куда тогда топать? К Анатолию Ивановичу на поклон? Прости, мол, муженёк, бес попутал. И к чему тогда было всё это затевать? Бестолковая ситуация, и от осознания её тупиковости Елена Владимировна прослезилась.