Помоги проекту - поделись книгой:
Но наконец произошел перелом — знаменательный день 24 июля, когда мы впервые умертвили паписта.
Мы были робкими, господи! И как корили мы себя за слабость свою, за то, что поддались гонителям и они наложили на нас печать дьяволову. Совесть упрекала нас, и росла в душах наших ненависть, она крепла от многих обид и оскорблений, созревала, раскаляемая пламенем костров, и все мы ждали, когда нам будет подай знак и мы начнем великий сбор винограда. Долго, как долго, господи, топтали они виноградники наши, отдавали трупы рабов твоих, господи, на съедение хищным птицам и диким зверям, ручьями текла кровь убиенных, «и некому было хоронить их». Обрати на гонителей гнев свой, ибо они терзали нас, разрушали жилища наши. Пусть же предстанут они перед нами и поймут, что ты караешь их за кровь верных рабов твоих, за пролитую кровь. Воздай им седьмерицею за все оскорбления, кои они нанесли тебе, господи, оскорбляя нас, верный народ твой, стадо, пасомое тобой на лугах твоих!..
Каждый по-своему услышал звон колокола, возвестившего начало сбора винограда. Настали дни и ночи, тяжкие ночи, когда не давали мне покоя мысли о мести. Я все думал о том, кто продал моего отца в исповедальне, и каждую ночь я мечтал встретиться с ним лицом к лицу. А иным дано было знамение — Авраам Мазель видел во сне черных тучных волов и услышал голос, повелевающий избавить от них прекрасный сад, а волы эти означали священников.{43}
Малое время спустя небесное провидение устами того же шерстобита из Фогьера созвало верных, собрало их в отряд и направило в Пон-де-Монвер прямо к дому Андре, указав им, что первым делом должны они покарать архипресвитера Севеннского; теперь уж провидение не оставляло нас в неведении, мало того, его веления становились все более ясными.
Будьте сами орудием спасения своего — повелевает нам небо, и человек, вдохновленный им, указывает час, путь и жертву. Решения, внушенные свыше, вполне соответствовали нашим чувствам и порождали у нас надежду.
Давно уж задул я последнюю свою свечу, хотя мог бы оставить ее гореть до конца, — мне она больше не понадобится, мы ведь не то что католики — любители возжигать свечи. Вот уж и жаркое августовское солнце светит в небе над моей усталой головой. А как легко у меня на душе! Всецело отдавшись вдохновению, я, право, не сознавал и даже не чувствовал, не ощущал, что я пишу. От каменистых пустошей до вершин лесистых гор наши дорогие Севенны изведали такие муки, видели столько чудес, что большую часть событий приходится мне опустить в своих записях, но, несомненно, господь возложит на других, более достойных летописцев священный долг свидетельствовать о них пред лицом грядущего.
Прежде чем расстаться с родным домом, сожженным вражеской рукой, я последний раз окинул взглядом обгорелые стены. Хорошо постарались драгуны выполнить приказ о разрушении гугенотского гнезда! Не узнать в этих развалинах прежнего дома, где протекло мое детство. К счастью, синева огромных глаз Финетты стерла черную сажу и копоть с этих несчастных стен. Десять дней тому назад, когда написаны были первые страницы моих записей, она пришла из Борьеса, мы в последний раз сидели тут вместе, устремляли взгляд на почерневшую стену, и та как будто сбрасывала с себя траурный покров. Финетта думала: «Здесь люди смеялись, пели, здесь было так хорошо!..» Несомненно, она думала это, ведь и у меня в голове вертелась га же самая мысль, так же, как думаю я об этом и сегодня: «Здесь люди смеялись, пели, здесь было хорошо!»
Так разве не обязан я постараться, чтоб и ее след остался на земле рядом с моим? Иным способом я не могу быть вместе с нею! Черта уже проложена, и я уверен, что совершилось это по воле господа, ибо перо мое повиновалось ему без ведома моего: образ Франсуазы-Изабо Дезельган сохранится в листочках, схороненных в толстой каменной степс сушила, так же, как и многое, таящееся в сих записях, чего я уже не узнаю, а может быть, никогда и не знал.
Настал для меня час всего себя отдать людям, как сказано апостолом Павлом, вступить в битву и победить ради дорогой веры нашей, как Саул победил с тысячью воинов своих и Давид с десятью тысячами. Вот и мне пришел наконец черед уйти в Пустыню, туда, где собрались мои братья, кои делами, а не пером славят господа, ибо в деснице у них блещет меч. Наконец-то, после пятилетних сомнений, я уже не спрашиваю себя, почему родился я на свет, чтобы видеть вокруг лишь скорбь и страдания и жить в угнетении. Нет, я уже не томлюсь более, не говорю с тоской: «О господи боже… Я еще молод!» Не сетую, ибо Иегова отвечает мне, как пророку Иеремии: «Не говори: «Я молод»… Не бойся их; ибо я с тобою, чтобы избавлять тебя». И тогда подумал я о том, что мне уже семнадцать лет — возраст не малый по нынешним временам, сил у меня достаточно, а рвения еще больше, ибо мне нечего терять, кроме жизни, а что она, моя жизнь? Не так-то страшно лишиться ее. Жизнь моя принадлежит отцу нашему небесному, а он повелевает мне умереть с мечом в руках, дабы заслужить спасение души. Ценою своей жизни, недолгой, незаметной жизни, достигну я вечного блаженства. Господи, благодарю тебя за то, что так дешево оно достанется мне!
Благодарю тебя также, отец небесный, за то, что ты даешь нам изведать земное счастье, как предвкушение бесконечного блаженства за гробом. Иль то не радость — сбросить ярмо, облегчить наконец душу местью во славу твою, господи. А сие последнее наше счастье удвоится братской близостью с нашими соратниками, ибо в Пустыне горной голоса наши сольются в единый хор, возносясь в священном песнопении. В едином порыве обнажим мы сабли, и они засверкают на солнце, как окропленные росою заросли тростника.
По воле духа святого, должен признаться: не без печали подниму я меч — ведь он не был мне вручен моим государем, а, наоборот, должен я вырвать тот меч из рук его солдат; грусть рту разделяют со мной все мои братья, — враги наши могут называть нас мятежниками и считать нас вдвойне мятежниками, восставшими не только против папы римского, но и против короля, меж тем как мы, вопреки видимости, были и остаемся покорными и преданными подданными короля, столь преданными, что беспрестанно нам приходится напоминать самим себе, что прямой наш долг — отказывать кесарю в том, что принадлежит лишь богу, да, да, постоянно мы призывали Христа на помощь, ибо нам страшно бывает при одной лишь мысли, что мы нарушаем волю его королевского величества.
О неведомый читатель! Ты, коего я даже не могу и вообразить себе, ты, для коего мне дано повеление вести мои неискусные записи, ты обязан прислушаться к голосу моему, раз господь тебя избрал. Теперь ты все прочел и, если еще не поздно, вскочи па лошадь; если нет у тебя лошади, пустись в путь пешком, беги изо всей мочи по дорогам, пройди Виварз, герцогства Оверньское, Берийское, Орлеанское; если израненные ноги откажутся служить тебе, ползи на коленях, но пе останавливайся, не медли, доберись до Версаля, ступай во дворец, ворвись туда через дверь, через окно или через дымовую трубу, по непременно доберись до возлюбленного короля нашего… С божьей помощью достигнешь ты его, и он выслушает тебя. Ради спасения малого народа, тех немногих, что уцелеют к тому времени, поведай его величеству, какой долгий путь ты прошел дабы ему понятно было, как далеко отстоят наши горы, скажи, что на каждом лье его государевы веления искажают, а в дороге от столицы до наших деревень приятная улыбка исчезает с лица царедворцев и они обращаются в хищных зверей, алчущих пожрать все достояние наше, расскажи, как ведут себя вельможи, подобные Бавилю, и убийцы, вроде капитана Пуля, что вытворяют они на доверенных им постах, как пользуются они своими патентами на высокие должности, полученными из августейших рук, как злоупотребляют монаршим именем, пачкают королевский скипетр, о чем государь и не ведает.
Читатель, услышав обо всем этом, добрый наш государь, несомненно, пожелает узнать, какими же нашими преступлениями вызваны столь жестокие кары.
Скажи ему попросту, что мы хотели только одного: свободно служить господу, никому не вредя и не мешая, без шума, без треска, без чванства, спокойно, тихо, смиренно.
И если ты понял меня, читатель, ты постараешься нарисовать ему, как молитвы очищают нашу совесть и поднимают наш дух, ты убедишь государя, что все силы свои мы готовы отдать ему, ибо мы принадлежим богу и королю; скажи ему, что малый народ наш, исполненный чистоты душевной и гордости, жаждет верно служить ему в своем далеком краю, Севеннских горах.
Когда осведомишь ты обо всем короля, придется тебе, читатель, от нашего имени просить у него о милостивом снисхождении к нам. Для сего расскажи ему, каким жестоким гонениям подвергают нас уже столько лет, не скрывай от него и наших собственных жестокостей, но только добавь, что они тяжелым гнетом лежат у нас на сердце и что совершаем мы их тоже во имя славы короля, ибо те, у кого мы отнимаем жизнь, — без радости, с отчаянием в душе, — они ведь пятнают королевское знамя и позорят имя короля, коим государь дал им право пользоваться; скажи ему также, что смерть каждого вероломного притеснителя способствует сохранению жизни многих и многих людей, коих надлежит отнести к числу наилучших и самых преданных подданных великодушного короля.
На первой части рукописи, доверенной тайнику,
сверху лежал листок плохой бумаги, исписанный
неумелой рукой, крупными каракулями. Вот что гласила
записка, в коей не были соблюдены ни правила правописания,
ни знаки препинания.
Тревога и страх не дают мне покоя, вот я и пошла к твоему старому дому, хотела немножко помолиться в каменных его развалинах. Что ж поделаешь, бедный мой Самуил, может, и верно, что я не такой крепкой породы, как ты, но, право, не могу я больше жить, не видя тебя, меня наша разлука даже от господа отдаляет. Тебе то легко говорить: «Прощай!», а я не могу.
У нас здесь люди говорят, что какой-то старик прасол (он родом из Брану), а с ним батрак господ Массеваков, да еще гончар из Женолака (наверно, твой забияка Жуани, он, понятно, не пропустит этакого удобного случая подраться, недаром в драгунах служил) и еще другие, исполнившись духа свята, бросили клич и собирают парод меж двух речек Гардон и объясняют народу повеление господне взяться за оружие и восстать против гонителей.{44} И мне на ум пришло, что и ты сними пойдешь, ты ведь всегда такой горячий, Шабруле ты мой дорогой! Ну, вот уж я просто ума решилась! Ты не думай, я не против, я хорошо знала, что в один прекрасный день вспыхнет огонь… но все ж таки!.. Смело поднялись, а чем все кончится? Лишь бы не обернулось так, как в Виварэ! Вот чего я боюсь, и главное за тебя очень страшно, ведь мы с тобой совсем и не пожили еще на свете… Я так смело с тобой на бумаге разговариваю, ничего не таю, ведь я же хорошо знаю, что ты моего письма никогда не увидишь. Одному богу ведомо, как я о тебе тоскую… Господи, как хочется мне следовать за вашим отрядом, хотя бы для того, чтобы стать перед вами на колени на вечернем привале и омыть ноги ваши…
Часть ВТОРАЯ
Они поступили как дикие звери, но ведь у них отняли жен и детей; они растерзали своих гонителей, преследовавших их.
Дорогая матушка!
Пользуюсь случаем, что сын возчика Старичины поведет своих мулов через перевал, и шлю с ним свое послание. Хочу сообщить вам добрую весть: в Пустыне я среди соратников встретил нашего Теодора. Не тревожьтесь, старший сын ваш здоров и полон сил. Брат и сам написал бы вам, но поручил мне сделать это, говоря, что он лучше владеет саблей, нежели пером. И верно, за четыре года он стал настоящим мужчиной, могу поручиться! Он рассказал мне, как ему удалось нынешней весной бежать из Орлеанского драгунского полка и увести с собой еще несколько человек из наших горцев, как они шли днем и ночью и наконец укрылись в лесах Лозера. Бежало их человек десять-двенадцать, спасаясь от подневольной королевской службы за рубежами страны, ибо желали они служить богу у себя на родине. Есть среди нас также рекруты, не явившиеся в назначенный срок, другие же ушли в горы, потому что их искали, хотели схватить за участие в молитвенных сходах гугенотов. Все вместе мы шли по горным тропинкам и каштановым рощам. Но вы, матушка, пе бойтесь, мы никого не грабили, ведь мы воины господни!
Мы повинуемся нашим пророкам, вещающим нам повеления духа святого. У нас еще очень мало ружей, зато мы умеем насадить косу на древко острием вверх, орудуем пращами, подобно царю Давиду, хватаемся за вилы.
«Вы изгнанники. Если суждена вам смерть, то лучше умереть с оружием в руках, восстанавливая свои храмы!{45} Отважные, за вами последуют! Преследуемые, вы соберете новых воинов. Ружья отбирайте у священников или берите у солдат, убитых вами».
Таковы собственные слова нашего храброго Лапорта, кузнеца из Брану. Он рассчитывает, что нас будет гораздо больше, когда закончится сбор винограда.
Мы ночуем в овчарнях, высоко в горах, под самым небом. Пастухи охраняют нас. Два раза в день, а иногда и чаще, мы собираемся для молитвы, в полный голос поем псалмы и молимся с открытой душой. И нам так хорошо! Нет никаких преград меж нами и богом; на земле под звездной кровлей мы живем в его доме.
Не беспокойтесь, матушка, за сыновей своих, ибо нас хранит всевышний, вознесите благодарение господу за то, что он возвратил нам Теодора.
С любовью и почтением ваши дети во Христе
Прошу вас прочесть написанное здесь тем, кто любит нас, удостоверясь, однако, что письмо не попадет во вражеские руки.
На обороте листа милым неуклюжим
почерком Финетты написано
Заучила твое письмо, Самуил, наизусть, но не могу решиться уничтожить листок, как то считает нужным сделать твоя мать. И хотя я знаю, что никогда больше не увижу эти строки, первые со дня твоего ухода в горы, мне легче спрятать письмо в тайник, о котором знаем лишь мы двое.
Боже великий, храни воинов твоих!
Дух господень повелел мне описать чудеса, творящиеся в Пустыне, а тут как раз сунули мне в руки стопу бумаги. Горластый, принесший письмо нашему Гедеону, где-то раздобыл эту бумагу и нарочно для меня принес ее сюда, словно для того, чтобы я мог выполнить веление свыше.
Вот уже много дней и ночей следуем мы за кузнецом из Брану, внимаем боговдохновенным пророчествам Авраама Мазеля, шерстобита, и Соломона Кудерка, земледельца. Мы молимся и снова идем, поем духовные гимны и идем неустанно, всегда устремляемся мы по стопам господа.
Мы проходим по дубовым, по каштановым лесам, по сосновому бору, проходим через буковые рощи, где гудят пчелы, пересекаем ольховые заросли, перепрыгиваем через осыпи, поднимаемся к небу по гранитным ступеням Лозера, внезапно останавливаемся по знаку пророков.
Их устами дух святой возвещает нам, что настал час, когда чада господни восстают против своих мучителей.
И вот весь наш отряд падает на колени.
— Господи! Открой нам волю твою, скажи, что нам свершить ради славы твоей…
Устами Авраама и Соломона дух святой повелевает расставить дозорных и созвать людей для совместного моления или приказывает нам перейти в другие места.
Пастухи оповещают добрых людей в селениях, хуторах, фермах, и они толпами стекаются на наши молитвенные сходы и приносят нам баклаги с бобовой или чечевичной похлебкой. Мы поем, молимся, едим, затем идем дальше и поем во все горло, поднимая к солнцу голову, тогда как отцы наши клонили ее к земле, как быки под ярмом на пашне; мы громко кричим то, о чем они говорили только шепотом, весело смеемся, когда наши люди сообщают нам, что как только эхо донесет наши голоса до католиков — сразу пустеют их церковные дома и монастыри; мы все идем, идем вперед и еще громче затягиваем песни, изгоняющие капелланов. Мы идем по тропинкам, заросшим кое-где кустарником, и речка Гардона для нас — Иордан, наши Севенны — богоданная Палестина, а дядюшка Лапорт из Брану, с косматой его бородой и ручищами молотобойца, — это новый Гедеон, предводитель библейских воинов. Так идем мы до темноты, а к ночи «сделали себе от мадианитян ущелья в горах, и пещеры, и укрепления» и сладко спим, охраняемые пастухами, распростершись на земле и обратив лицо свое к звездам.
После молитвы, псалмов и пророчеств, кои совершались нынче вечером, я пошел к брату своему Теодору, стоявшему на страже, — чаще других его ставят дозорным в часы молитвословий, и он никогда не противится.
Мы разговорились с ним о наших краях и о родне, как вдруг Теодор наставил ружье на какого-то человека в плаще из грубого домотканого сукна, поднимавшегося по склону между каменных глыб, но тот крикнул:
— Земля — ложе мое!
— Небо — покров мой! — отозвался брат и перекинул ружье через плечо.
То возвратился наш Гедеон Лапорт. Он спустился с гор и ходил далеко, за Алее, чтобы встретиться с неким молодым пекарем из Андюзы, который возглавляет отряд в восемьсот человек{46}. Через Лапорта он велел нам идти завтра за соединение с ним — в сторону Колле. Теодор повел со мною странные речи:
— Ах, Самуил! Раненько поднялся дядюшка Лапорт. Теперь он соберет в один кулак своих людей. Самое сейчас время ударить как следует, потому что король занят войной и ему не с руки посылать на нас свои войска. Да и то сказать, маршалы и герцоги в своих дворцах не сразу поверят, что какие-то чумазые пастухи на них разгневались! Ах, если бы Лондон, Гаага и Женева нам подмогли!..
Я с живостью ответил:
— Молчи об этом, Теодор. Все в руках божьих!
Брат взглянул на меня вдруг как-то чудно и усмехнулся совсем не к месту… Но тут Соломон Кудерк стал всех созывать на молитву.
— Ступай, Теодор, помолись. Я постою за тебя в дозоре.
Теодор ответил, что с пего двух молений в день вполне достаточно, даже в воскресенье; и еще пробормотал, что куда было бы умнее всем отдохнуть хорошенько — тогда легче будет перевалить через горы с пустым желудком.
Восковые свечи, которые мы захватывали тысячами при разгроме церквей, отодвигали в сторону ночную тьму. Пророк в лохмотьях стоял в середине круга с Библией в руках, открытой на Книге судей, — там говорится о подвигах Гедеоновых, о победе над мадианитянами, о преследовании бежавших врагов, коих отогнали за Иордан.
Мы стояли па коленях, непрестанно повторяя «Господи, помилуй!.. Господи, помилуй!..» Затем на родном севеннском наречии стали молиться за малый наш народ, удрученный тяжкими бедствиями:
Мы спели также любимый Франсуа Виваном псалом 69-й, псалом 51-й, с которым шли наш Гедеон, Авраам Мазель и Соломон Кудерк с вершины Бужеса к дому аббата Шайла; и опять мы запели 69-й псалом, как Пьер Сегье, когда взошел на костер, а затем 118-й, в котором сто семьдесят шесть четверостиший, а заканчивается он следующими строками:
Поделиться книгой: