Помоги проекту - поделись книгой:
ИГОРЬ ИРТЕНЬЕВ
Серия основана в 2000 году
Редколлегия:
Аркадий Арканов, Никита Богословский, Игорь Иртеньев, проф., доктор филолог, наук Владимир Новиков, Лев Новоженов, Александр Ткаченко, академик Вилен Федоров, Леонид Шкурович
Главный редактор, автор проекта
Автор серийного оформления
Художественное оформление тома
Подготовка макета — ООО РИА «Магазин Жванецкого»
Компьютерная верстка —
Шарж на обложке
В оформлении книги использованы рисунки
© И. М. Иртеньев, 2000
© В. С. Жук, вступ. статья, 2000
© А. А. Ирбит, оформление, 2000
© А. Г. Бильжо, графика, 2000
© Ю. Н. Кушак, составление, примечания, 2000
Поэт Иртеньев
В времена в в моду входят разные собаки.
То широкогрудые овчарки крепили непоколебимость нашего с вами образа жизни. То кокетливо украшали садики букеты пуделей-гиацинтов. Нынче все больше встречаешь полусвиней на кривых ножках.
Но хозяевами среды обитания были и остаются дворняги. Дворняги, с их евангельскими очами. Иногда они обретают владельцев, чаще — сами по себе. Она, Каштанка, существо тертое, но не втирающееся, лукавое и незлобное. Неученое, но. по природной одаренности, без труда овладевает любыми трюками — дает лапу, берет барьер, пишет в рифму. Команды «фас» и «апорт» выполняет только по велению сердца. Не продукт династической «вязки», а дитя любви и просторов.
Теперь посмотрите в честные глаза И. М., почувствуйте прикосновение его неухоженных усишек, оцените поджарую, небольшую, готовую к действию и противодействию стать. Попробуйте сказать, что сказанное выше — не о нем. Что? Снижаю облик поэта?! Не много же вы смыслите — как в собаках, так и в поэзии.
Я, кстати, не очень понимаю, для кого это пишу. Варианты: для Игоря, для вас, для себя. Идеальный вариант — совмещающий. На самом деле первой прочтет текст Алла Боссарт, жена объекта, неимоверно талантливый журналист и исторически швейцарская подданная. Обычно швейцары гоняют дворняг. Эта его полюбила. Слава богу, не сумела оказать влияние на его творчество, но до известной степени приватизировала.
В семейном интервью в «Огоньке», например, она вместе с ним же, слабохарактерным, выясняет, что поэт Иртеньев не то чтобы лирик. Конечно, это от пробелов в образовании обоих: а) на журфаке, б) в Ленинградском институте киноинженеров. Лирика, по их мнению, — это где о чувствах. О чувствах-с. Слово и вправду скомпрометированное. Стоит ли говорить, что многочисленные сиреневые издания, где оно стояло на обложке, отношения к лирике (поэтическому выражению своих собственных взглядов и, подчеркиваю, чувств) — вовсе не имели. Мой сын в малолетстве написал стихотворение, которое так и называлось — «Чувства». Ткм была могучая тавтологическая строчка — «Чувства я чувствую». Иртеньев именно что очень и очень чувствует чувства. Вот, скажем, какие. Слушает он музыку и вспоминает:
А дальше финал, раскрывающий, чем, собственно, этот киноинженер человеческих душ нам интересен:
Не обязательно устраивать заплывы в собственных соплях. Но так чувствовать и давать своим лирическим переживаниям такой неожиданный и такой безумно смешной оборот может, сдается мне, только Игорь. Редко-редко он выражает свой пылающий внутренний мир напрямую, как в моем любимом:
Едет он, едет в этом изъезженном окуджавском транспорте — и вот как бы уже и летит:
Я не люблю, когда в печатной речи — непечатные слова. Но здесь они надиктованы слишком острой горечью, — и что поделать, если у них именно такие, достающие до самого раненого сердца рожи? Достали его.
Сказав, по существу, главное, перехожу к такой материи, как язык поэзии Иртеньева.
Слов он знает очень много.
Слова у него — помимо «нормальных» литературных — газетные, телевизионные, новорусские, блатные, все возникающие неправильности бытового языка, штампы высокой поэтической речи. Щегольски и необыкновенно органично употребляемые им «непоэтические» единицы речи, уличные речевые конструкции лишний раз доказывают, что в живом языке лишнего не бывает. Как не бывает дурного и незаконного. Язык сам прекрасно разберется в жемчуге, зернах и плевелах. Отбросит ненужное и полетит себе далее с Пушкиным на козлах и Иртеньевым на запятках.
Кстати, о Пушкине. Дворняга тем и привлекательна, что совмещает в себе множество кровей. То же и с Иртеньевым. Повторяю: он — поэт очень сам по себе, очень в своем роде, но рискну предположить, на каких пустырях снюхивались его дедки и бабки.
Конечно, оба Валеры — нежный, беззащитный, едкий Валерий Катулл и горький Марк Валерий Марциал: великий бомж Франсуа Вийон; Сирано — именно не Ростан, а его поэтический образ; ну, ясно, Пушкин — этот ни одну собачью свадьбу не минует; безусловно, гениальный К. Прутков и отдельно — остроумнейший из русских А. К. Толстой. Никакой, между прочим, не Саша Черный; обэриуты в меньшей (формальной) степени, чем мне казалось при первоначальном знакомстве со стихами И. М.
Еще, должно быть, поэтическая группа, к которой Иртеньев принадлежал. Обожаемая им и в самом деле космическая Нина Искренко…
Но все не так, все не по-людски было у И. Иртеньева; не так, как у «настоящего поэта», о котором писал Пастернак (и настоящий, и один из любимых):
Наш присел на своего кривого Пегаса чуть ли не в тридцать лет! (Как-то даже перед Лермонтовым неловко.) До этого вроде бы писал какие-то юмористические вещицы. Меня тошнит от обоих последних слов. Мне очень жаль, что аудитория знает Игоря в основном, как Правдоруба. В этой каторжной и требующей дисциплины работе Иртеньев безусловно «профи». Среди правдорубских вещей получаются настоящие. Можно посмотреть, послушать, подсчитать. Но прежде — его надо читать. Читать, чтобы лишний раз не понять: откуда что берется? Алексей Герман, высоко ставя первый фильм Сокурова «Одинокий голос человека», сказал: «Я не понимаю, как это сделано!» Я, сожравший не одну свору, и дворняг в том числе, повторяю: я не понимаю, как это сделано.
Впрочем, стихи не делаются. Это Маяковский с понтом под «левым фронтом» сморозил.
Стихи… Вот объяснение. Божье дело.
Трудно писать о хорошо знакомом человеке. О дружке. О верном и ласковом друге. Мы живем в разных городах. Мы очень часто видимся. Москва для меня стала невозможной без Иртеньева.
Кажется, я ни одной крупной пошлости не сказал?
А то ведь на пошлость у него тончайшее чутье. Собачье, дворняжье.
Да! Чуть не забыл. Он очень остроумный. Как, впрочем, любая чистокровная дворняга.
О себе
Родился я в Москве в 1947 году. Мои родители были называемыми типичными представителями советской интеллигенции. Отец, Моисей Давыдович, историк, мать, Ирина Павловна, по первому образованию также историк (вместе с отцом они перед войной окончили Московский историко-архивный институт), по второму специалист по лечебной физкультуре. До начала 70-х жили в опять же типичной московской коммуналке в Марксистском переулке, чем мое знакомство со всесильным учением и ограничилось. Этого двухэтажного деревянного дома, фотография которого приведена на обложке, давно уже нет, как, впрочем, и патриархальной слободской Таганки. Сейчас это полновесный Центр, а когда я учился в первом классе, одна семья, притом еврейская, через два дома от нас, держала корову. Нет и родителей. Отец умер в 1980 году, мама — в 1995-м.
После окончания четвертой по счету школы нигде долго не задерживался, — покрутившись в какой-то конторе, поступил на заочное отделение Ленинградского института киноинженеров и почти одновременно пришел на телевидение механиком по обслуживанию киносъемочной техники. Работал в отделе хроники, за двадцать лет объездил всю страну, ни малейшей тяги к инженерству не испытывал, поэтому диплом так и не пригодился. Зато на шесть лет отодвинул действительную военную службу, каковую я мучительно проходил с 1972 по 1973 год в Забайкальском военном округе. Женился довольно рано, в двадцать один год. С Лорой Злобиной мы прожили четыре года легко и весело, а расставшись, сохранили добрые отношения на всю жизнь. Те же отношения сохранил и со второй женой, Соней Иртеньевой, хотя прожили мы значительно дольше и расставались, соответственно, куда тяжелей. Нашей дочке Яне сейчас девять лет, и сказать, что папу она видит только по телевизору, было бы сильным преуменьшением. С третьей, и, надеюсь, последней, моей женой, известной, тщеславно отмечу, журналисткой Аллой Боссарт, мы вместе восемь лет, а Вера, которой сейчас уже семнадцать, стала мне второй дочкой.
Отец был большим любителем поэзии. Писал и сам, причем вполне складно, но, по природной скромности, не придавал этому серьезного значения, во всяком случае, никаких попыток напечататься не предпринимал, не считая нескольких публикаций во фронтовых газетах. Дома у нас имелась очень приличная поэтическая библиотека, многие книжки были с автографами. К пятнадцати годам я все это хозяйство перечитал по несколько раз, но странным образом избежал юношеской болезни стихописания, во всяком случае, ее наиболее тяжелой для окружающих лирической разновидности.
Писать начал в тридцать с небольшим, публиковаться — почти одновременно. Дебют состоялся в 1979 году. В еженедельнике «Литературная Россия» в то время юмором заведовал блестящий автор знаменитого «Клуба 12 стульев» «ЛГ» Владимир Владин. Он и напечатал мой рассказик «Трансцендент в трамвае», став, так сказать, крестным литературным отцом. Рассказы я писал до середины восьмидесятых параллельно со стихами, пока Андрей Кучаев, на чей семинар я ходил и чьим мнением дорожу до сих пор, мягко не объяснил мне, что стихи у меня получаются ловчей. В 1982 году я ушел с телевидения и пару лет проработал в газете «Московский комсомолец», в отделе фельетонов у Льва Новоженова.
В середине восьмидесятых познакомился с группой поэтов схожего с моим направления — талантливейшей, но рано умершей Ниной Искренко, Евгением Бунимовичем, Юрием Арабовым, Владимиром Друком, Виктором Коркией, Дмитрием Александровичем Приговым, Андреем Туркиным (его сегодня тоже нет в живых), Тимуром Кибировым и другими широко известными сегодня литераторами. Все вместе мы создали, в пику тогдашнему Союзу писателей, наделавший немало шороху в перестроенные годы клуб «Поэзия», который просуществовал до начала 90-х. Присущий мне общественный темперамент на этом не иссяк. Вот уже восемь лет я редактирую иронический журнал «Магазин», учрежденный Михаилом Жванецким. На этом посту сменил прежнего главного редактора Семена Лившина, проживающего ныне в г. Сан-Диего, штат Калифорния. Журнал этот имеет мало общего с традиционными юмористическими органами. Это по-настоящему литературное. как утверждают недоброжелатели, снобистское, стильно оформленное издание, напечататься в котором для многих — вопрос престижа. Для нас же с моим другом, главным художником журнала Андреем Бильжо, это предмет гордости, способ самовыражения и бесперебойный источник головной боли.
Последние три года каждую неделю я появляюсь на экране в популярной программе «Итого», куда пригласил меня другой мой друг, Витя Шендерович, придумав для меня мрачный образ «поэта-правдоруба». Некоторые из этих стихов, написанных по поводу конкретных политических событий, как мне кажется, имеют самостоятельное значение, поэтому я и включил их в предлагаемую вашему вниманию книгу.
Кроме того, в нее вошли также фотографии из моего семейного альбома. Хотя, честно говоря, как такового альбома у меня нет. Его составлением я, видимо, займусь, когда окончательно отойду от дел. А пока все фотки бессистемно рассованы по пакетам и лежат в самом нижнем ящике моего письменного стола.
Кто-то из людей, изображенных на них, знаком читателю больше, кто-то — меньше, кто-то не знаком вообще. Впрочем, это не важно. Важно то, что все они в той или иной степени оставили след в моей жизни, которая, что уж там лицемерить, удалась.
1979–1985
Вертикальный срез
Посвящается А. С.
Странный гость
А. Кучаеву
Похвала движению
О. Чугай
Съедобное
* * *
Страшная картина
Поделиться книгой: