Японские писатели – предтечи Новейшего времени

С тех пор отец не возвращался. Каждый день мать спрашивала у своего трёхлетнего ребёнка: — А папа где? Ребёнок поначалу ничего не говорил. Через некоторое время он стал отвечать: — Там. Когда мать спрашивала: — А когда он вернётся? Ребёнок снова говорил: — Там, — и улыбался. Тогда мать тоже улыбалась. Тогда он. Раз за разом повторяла ребёнку: — Он скоро вернётся, но ребёнок запомнил только слова «скоро». Иногда, когда она спрашивала: — А папа где? — он отвечал: — Скоро.

Когда спускалась ночь, и снаружи всё затихало, мать перевязывала свой пояс оби, затыкала за него короткий меч с рукояткой, обтянутой акульей кожей, другим, более узким оби привязывала ребёнка к спине и выскальзывала наружу через боковую дверь. Она всегда надевала на ноги дзори,[28] звука от шагов в которых иногда хватало, чтобы убаюкать ребёнка.

Затем мать шла на запад, оставив позади земляные стены строений, покуда не спускалась до подножия холма, где росло большое дерево гинкго. Свернув от него направо, она проходила ещё где-то 1 тё,[29] покуда справа не показывались ворота тории[30] в конце дорожки, с одной стороны которой было рисовое поле, а с другой только бамбуковые заросли. Рядом с тории стояло несколько тёмных криптомерий. Затем она проходила ещё где-то 20 кэн по вымощенной камнями дорожке, покуда не оказывалась в начале лестницы, ведущей к древнему храму. Повыше ящика для подношений, отмытого до бледно-серого цвета, свисала верёвка от большого колокола, а днём рядом с колоколом была видна надпись в рамке: «Хатимангу». Из восьми её иероглифов первый, означавший «голубя», был написан в интересном стиле, как будто две птицы смотрели друг на друга. Там висели и другие надписи в рамках. Большинство из них были домашними кинтэки, покрытые золочёной бумагой, с именами воинов, которые пробили их своими стрелами. Местами в виде подношений висели мечи. За тории, в ветках кедровника всегда копошились и ухали совы. Грубые дзори женщины шлёпались на землю. Как только они доходили до храма и все звуки прекращались, мать сперва звонила в колокол, а потом сразу же сгибалась в поклоне, сложив перед собой ладони. Обычно в этот момент совы замолкали. Затем женщина начинала горячо молиться о спасении своего мужа. По её убеждению, он был самураем, а Хатиман — богом лучников; разумеется, такие ревностные молитвы не могли остаться совершенно незамеченными.

Обычно от звука колокола ребёнок просыпался и начинал плакать, испуганный окружающей темнотой. Женщина при этом не переставала бормотать молитвы, но принималась успокаивающе покачивать ребёнка на спине. Иногда этого было достаточно, что бы тот перестал плакать. Иногда же это его только раззадоривало. В любом случае, мать далеко не сразу распрямлялась из своего склонённого положения.

Один раз она прочла все молитвы о благополучии мужа, которые знала, затем ослабила пояс и переместила ребёнка вперёд, удерживая его руками, покуда сама поднялась по ступенькам до самого храмового здания. Поднеся губы к щеке ребёнка, она сказала: — Хороший, хороший; подожди немного! После этого, она совсем сняла маленький оби, обвязала один конец его вокруг тела ребёнка, а другой прикрепила к храмовому крыльцу. После этого она спустилась вниз и принялась ходить взад-вперёд по вымощенной камнем дорожке в 20 кэн. Чтобы её просьба исполнилась, надо было пройти так 100 раз.

Ребёнок, которого оставили привязанным к храму, ползал по его крыльцу, насколько позволяла длина оби. Для матери такие ночи были большим облегчением. Когда же ребёнок начинал кричать и плакать, она приходила в расстройство. Её шаги в ходе ста проходов становились всё более убыстрёнными; она задыхалась. Иногда ей не оставалось ничего иного, кроме как прервать своё хождение, подняться на крыльцо, как-то успокоить ребёнка и начать всё заново.

Мать провела бесчисленное число таких бессонных ночей, беспокоясь об отце своего ребёнка, а тот был давно уже мёртв, зарубленный неизвестным ронином.

Эту грустную историю я услыхал от своей матери во сне.

Десятый сон

Сётаро вернулся домой на седьмой день после того, как его увела женщина, и сразу же слёг в постель с температурой, — об этом мне рассказал Кэн, зашедший, чтобы сообщить новости.

Сётаро был самым хорошо выглядевшим мужчиной в округе; честным и искренним. У него был лишь один недостаток: когда наступал вечер, он надевал панаму, садился перед фруктовой лавкой и начинал глазеть на лица проходивших мимо женщин. Очень он это любил. Других причуд у него не было.

Когда женщин не появлялось, он начинал вместо этого смотреть на фрукты. Каких там только не было: персики, яблоки, мушмула, бананы… все аккуратно разложенные по корзинкам в два ряда, готовые к использованию и в ожидании покупателей. — Красиво! — бормотал Сётаро, глядя на корзинки. — Если бы я занимался торговлей, то, конечно, выбрал бы фруктовую лавку. Впрочем, он не занимался вообще ничем, а просто шатался без дела в своей панаме.

— Какой чудесный цвет, — говорил он, глядя на нацумикан. Но он никогда не откладывал денег, чтобы купить фрукты; конечно, даром бы ему эти фрукты никто бы есть не позволил. Похвалить их за цвет было максимум, что он мог.

В один из вечеров у лавки появилась женщина. Она, похоже, занимала определённое положение в обществе и была прекрасно одета. Сётаро был совершенно восхищён цветами её кимоно. Он также любовался её лицом. Коснувшись панамы, он вежливо её приветствовал; она же ответила, указывая на самую большую корзинку с фруктами: — Вот эту, пожалуйста. Сётаро немедленно передал ей корзинку. Она взвесила её на руке и сказала: — Ах, ну и тяжёлая же она!

Сётаро, не связанный никакими обязательствами и заботливый по характеру, вызвался помочь женщине донести корзинку, ушёл вместе с ней из лавки и не вернулся.

Сётаро всегда был безответственным, но даже для него это было слишком. Через семь дней его семья и друзья стали опасаться худшего, но как раз когда они собирались уже поднимать тревогу, он как ни в чём не бывало явился домой. Все сгрудились вокруг него, спрашивая, куда он исчез, и он рассказал им, как ездил на поезде в горы.

Это, должно быть, была очень длительная железнодорожная поездка. По словам Сётаро, когда поезд остановился, он сошёл с него и очутился на лугу, таком большом, что во все стороны была видна лишь зелёная трава. Вместе с женщиной они прошли по траве, пока внезапно не очутились на обрыве скалы. Тут женщина сказала Сётаро: Попробуй прыгнуть отсюда! Заглянув через край, Сётаро смог увидеть стену скалы, но земли внизу видно не было. Снова сняв свою панаму, он вежливо отказался. — Если не прыгнешь, — сказала женщина, — тебя лизнёт свинья, понял? А Сётаро не переносил двух вещей: свиней и исполнителя песен в стиле рокёку[31] Кумоэмона. Тем не менее, свою жизнь он ценил всё же больше, и поэтому снова отказался прыгать. В этот момент появилась свинья, обнюхивавшая всё по сторонам. Сётаро ничего не оставалось делать, и он ударил свинью по рылу палкой, на которую опирался при ходьбе. Свинья с визгом скатилась со скалы. Только Сётаро перевёл дух, как появилась другая свинья и принялась его обнюхивать большим пятачком. И снова ему ничего не оставалось, как поднять свою палку. И снова свинья с визгом свалилась вниз. Тут опять появилась новая свинья. На этот раз Сётаро взглянул вверх и увидел целое стадо свиней, очередь из бесчисленных тысяч, протянувшуюся по заросшему травой лугу, которые шумно продвигались к нему, стоявшему на краю скалы. Ужас сжал его сердце. Но делать было нечего, и он одну за другой бил подходивших свиней по рылу. Чудесным образом, свиньи скатывались со скалы в тот самый мир, когда их касалась палка Сётаро. Посмотрев с обрыва, он увидел целую колонну свиней, висевших вверх ногами и опускавшихся вниз в бездонную глубину. Та мысль, что он сбросил со скалы так много свиней, испугала даже его. Но свиньи были безжалостны. Они походили на тёмное облако со своими ногами и визгом, и бесчисленными на свежем травяном лугу.

Шесть ночей и семь дней Сётаро храбро сражался со свиньями, нанося им удары по рылу. Но, наконец, его силы иссякли, руки ослабли и стали похожи на конняку, и в конце концов какая-то свинья его лизнула. После этого он свалился со скалы.

— Так что, видите, сколько неприятностей может принести глазение на женщин, — сказал Кэн, завершая рассказ. Я не мог не согласиться. Но Кэн принялся говорить о том, как хотел бы получить от Сётаро его панаму.

Сётаро уже ничем нельзя было помочь. Он мог считать, что его панама уже стала вещью Кэна.

(печаталось с продолжением в газете «Асахи» в июле-августе 1908 г.)

Нисида Китаро

(西田幾多郎)

НИСИДА Китаро (19.05.1870 — 07.06.1945) — выдающийся японский философ.

Окончил Токийский университет; 10 лет работай учителем в отдалённой префектуральной школе. Доцент Киотосского университета с 1910 по 1928 г.

Был очень душевно близок с супругой: жена (когда была здорова) охраняла спокойствие мужа, его научную работу, а когда болела, Нисида набирал книг, тихонько ложился рядом с забывшейся супругой и читал. В 1925 она умерла, а через год от перитонита умер его старший сын.

Нисида решил стать философом ещё в школе (хотя имел способности к математике; в дальнейшем он пользовался математическими приёмами в философских рассуждениях). В своих трудах он пытался совместить западные философские категории с элементами восточного мировоззрения, в частности — с буддизмом школы Дзэн, с которым был знаком не только теоретически. В промежутке с 1896 по 1902 г. он интенсивно занимался дзэнскими практиками и медитацией. Муга (букв. «не-я», аналог санскр. термина анатман) для Нисида было состоянием, результатом и необходимым условием медитативных практик, в котором подвижник как бы возвращается к исходному просветлённому состоянию всего сущего, единого в своей основе. Такому состоянию чужд любой дуализм, любые противопоставления типа «материальное — духовное», «я — все остальные».

Нисида был уверен, что «лишь состояние муга есть необходимое условие красоты; когда оно отсутствует, любое ощущаемое удовольствие не может вызвать чувства прекрасного».

Среди друзей был известный пропагандист дзэн-буддизма на Западе Судзуки Дайсэцу.

В 1920-х гг. Нисида вёл диалог с марксистами, что не повлияло на его мировоззрение. Его беспокоил рост милитаризма; он пытался построить философское осмысление роли нации-государства, объяснить «исторический мир» идеей «абсолютного Ничто». «Мотивом философских исследований, — считал Нисида, — должно быть не любопытство, а глубокое человеческое страдание».

С конца 1950-х взгляды Нисида были представлены на Западе и стали известны как «Киотосская школа».

ТОЛКОВАНИЕ КРАСОТЫ[32]

Что есть красота? С эмоциональной точки зрения ощущение красоты есть не что иное, как род удовольствия. И вот, начиная в основном с Бёрка,[33] британские психологи особо подчёркивали, что красота есть нечто, вызывающее чувство удовольствия, и что ощущение прекрасного идентично эгоистичному удовольствию. И хотя нельзя сказать, что в этом объяснении нет известной доли истины, его нельзя рассматривать, как адекватное определению красоты. Ощущение прекрасного есть удовольствие, однако удовольствие далеко не всегда сопровождается чувством прекрасного. Всякий согласится, что, независимо от того, как много удовольствия такие вещи, как слава, богатство, пища и питьё нам дают, мы совсем не обязательно рассматриваем их, как эстетическое удовольствие. Недавно человек по имени Маршалл[34] написал книгу, озаглавленную «Боль, удовольствие и эстетика» где в деталях объяснено чувство прекрасного, как разновидность удовольствия. В соответствии с доводами автора, эстетическое удовольствие не ограничено лишь тем моментом, когда его ощущают, но радостно ощущается точно так же, когда воссоздаётся позже [в памяти]. Это, если можно так выразиться, неизменное удовольствие. Хотя я могу согласиться, что объяснение автора в достаточной степени соответствует фактам, в основе своей оно ничем не отличается от предыдущих положений. Я всё же не могу принять в виде полного объяснения теорию, гласящую, что специальные характеристики красоты обнаружимы просто в постоянном [чувстве] удовольствия, либо — что эта теория в состоянии полно объяснить природу красоты.

Тогда каковы же характеристики этого типа удовольствия, из которого образуется прекрасное; в чём особое отличие чувства прекрасного? В соответствии с объяснениями немецких идеалистов начиная с Канта, ощущение прекрасного есть удовольствие, обособленное от «эго».[35] Это — удовольствие, ощущаемое в тот момент, когда забываются собственные интересы, такие, как преимущество и уязвимость, обретение и потеря. Лишь это состояние муга[36] есть необходимое условие красоты; когда оно отсутствует, любое ощущаемое удовольствие не может вызвать чувства прекрасного. Давным давно некто выразил желание «в изгнании глядеть на луну, хотя и не был виновен ни в каком преступлении,[37]» — это замечание очень хорошо иллюстрирует предмет. Даже если человек — художник выдающихся способностей, с древнейших времён ещё никто из обладавших злым сердцем не становился великим мастером. В противоположность этому, когда нас ни в чём не стесняют мысли о нас самих, удовольствие не только вызывает ощущение прекрасного, но всё, что было сначала неприятным, претерпевает полное изменение и располагает к эстетическому удовольствию. То, что мы глубоко ощущаем всё большее и большее эстетическое удовольствие, читая грустную поэму, испытываем всё большую и большую ненависть или печаль в отношении ненавистного или грустного, происходит в основном благодаря вышеуказанной причине. Великий человек, талант не просто далёкий от внешних дел, но также чуждый любому помышлению о собственной выгоде, достигает уровня, на котором всё в жизни — и большое, и малое — вызывает ощущение прекрасного. Как говорится, «место, куда следует добродетельный человек, всегда радостно.» Таким образом, если кто-либо желает обрести подлинное ощущение прекрасного, ему следует противостоять всем вещам в состоянии чистого муга. Ощущение прекрасного возникает из этого необходимого условия, известного в искусстве, как «божественное Inspiration.[38]»

* * *

Если ощущение прекрасного таково, как я описал выше, что именно его производит? Другими словами, какого рода явления мы называем прекрасными? Все согласятся, что красота есть истина, что это нечто, возникающее в идеальной Reality.[39] Однако, как было предложено Баумгартеном[40] из школы Лейбница, истина и идеалы, формирующие основу прекрасного, не должны быть рассматриваемы, как идентичные логической истине и идеалам. Если сказать, что они идентичны, тогда высшую степень искусства займёт анатомическая карта, а это достаточно нелепо, чтобы насмешить весь мир. Истина, заложенная в красоте, не обретаема силой мысли, это — интуитивная истина. Как я заметил выше относительно мира муга, это — вид истины, возникающий из глубин сердца, как внезапное побудительное воздействие. Причина того, что, по мере чтения монолога Гамлета, мы каким-то образом ощущаем истинность и симпатизируем [герою] всё больше и больше, заключается не в том, что слова Гамлета совпадают с психологическими теориями. Происходит это потому, что что-то непосредственно трогает струны наших сердец. Истина такого рода не может быть выражена человеческими словами. Это на самом деле так называемая «явленная тайна» — offenes Geheimnis — Гёте.[41] Иногда люди тщеславно превозносят логическую истину, отрицая интуитивную, как не более, чем выдумку поэтов. Однако, по моему мнению, эта интуитивная истина обретается, когда мы отстраняемся от собственного «я» и становимся едиными со всеми вещами; это, иными словами, истина, видимая глазами Бога. Поскольку такой вид интуитивной истины проникает в глубочайшие тайны вселенной, он гораздо глубже и величественнее, чем логическая истина, обретаемая посредством обыденного мышления и проницательности. Даже если однажды придёт время, когда учёные не станут обращать никакого внимания на великую философию Канта и Гегеля, разве не будут произведения Гёте и Шекспира продолжать передаваться на протяжении сотен поколений, как зеркало человеческого сердца?

Суммируя всё вышесказанное, видим, что ощущение прекрасного есть чувство муга. Сама же красота, вызывающая это чувство муга, есть интуитивная истина, превосходящая интеллектуальную проницательность. Вот почему красота возвышенна. В этом смысле красота может быть объяснена, как отбрасывание мира с установленными различиями и прихождение к единству с Великим Путём муга; в действительности, таким образом, это то же, что и религия. Единственное различие состоит в ощущении глубокого и мелкого, великого и малого. Муга прекрасного есть муга момента, тогда как муга религии есть вечное муга. Хотя и мораль изначально выходит из Великого Пути муга, она всё же принадлежит миру с установленными различиями, поскольку идея долга, являющаяся сущностным условием морали, построена на разделении между собой и другими, добром и злом. Она (мораль) ещё не достигла величественных чертогов религии и искусства. Однако, когда на протяжении многих лет преданно исповедуют мораль, в результате достигают уровня, который описан Конфуцием, как «…омыться бы в водах // И, побыть бы на ветру у алтаря // Дождя и с песней возвратиться.[42]» Иными словами, когда мораль развивается и входит в религию, нет никакой разницы между религией и моралью.[43]

Эдогава Рампо

(江戸川乱歩)

ЭДОГАВА Рампо. настоящее имя ХИРАИ Таро (平井太郎) (21.10.1894 — 28.07.1965) — писатель, критик, основатель японского детективного жанра. Родился в г. Набари преф. Миэ; учился на экономическом факультете токийского университета Васэда; работал торговым агентом, клерком, редактором журнала, корреспондентом газеты.

Увлёкся произведениями Эдгара Алана По и взял псевдоним, созвучным имени любимого автора. Главным действующим лицом многих его произведений является детектив Когоро Акэти.

В 1926 г. напечатал свой первый роман, в 1931 г. выпустил первое собрание сочинений. В 1947 г. стал одним из основателей «Клуба японских детективных писателей», в 1954 г. учредил литературную премию за лучшее произведение в детективном жанре.

«Медная монета в 2 сэн» стало первым его опубликованным произведением.

МЕДНАЯ МОНЕТА В 2 СЭН[44]

1

В то время обстоятельства были такими стеснёнными, что мы даже говорили: «Хорошо грабителям живётся!»

Похожий разговор произошёл у нас с приятелем Мацумура Такэси, когда мы сидели без дела в комнатке на окраине города. На первом этаже располагалась бедная лавка деревянных сандалий-«скамеечек» гэта, а на втором давали волю воображению мы — в комнатушке всего на шесть татами,[45] где из мебели было только два столика с облупившейся лакировкой.

Идти нам обоим было ну совершенно некуда, и мы сидели практически без движения, ничего не делая, когда как раз в то время наделало много шума крупное ограбление. Совершённое с большой ловкостью, оно вызвало в нас зависть, проявив, надо признаться, низменные стороны наших душ.

Поскольку это ограбление имеет прямое отношение к содержанию рассказа, приведу здесь вкратце его описание. Всё случилось в день, когда работникам одного большого завода электроприборов, расположенного в округе Сиба, должны были выплатить заработную плату. Десяток с лишним счетоводов — учётчиков зарплаты разбирались с почти десятью тысячами карточек учёта рабочего времени, высчитывая зарплату каждого работника за месяц. Как раз когда служащие, потея, набивали китайские деревянные ящички купюрами по 20, 10 и 5 иен, доставая их из мешка гигантских размеров, привезённого в этот день из банка, у входа в контору появился некий господин приличного вида.

Когда дежурная спросила о цели его прихода, он сказал, что является корреспондентом газеты «Асахи» и хотел бы видеть управляющего. Дежурная сообщила об этом управляющему, передав ему визитную карточку посетителя с указанием его работы в качестве корреспондента сектора социальных проблем токийского отделения газеты «Асахи».

Управляющий гордился тем, что хорошо знает, как обращаться с газетчиками. Хоть он и подумал, что не приобретёт большой популярности, даже если в газете опубликуют материал «беседы с господином…» по содержанию его разговора с корреспондентом, но не почувствовал ничего плохого. Напротив, он радушно пригласил в свой кабинет того, кто назвался корреспондентом сектора социальных проблем.

На стул перед управляющим сел человек, весь вид которого выдавал опытность: в больших очках в черепаховой оправе, с небольшими красиво подстриженными усиками, в чёрной визитке и с модным портфолио. Достав портсигар, он вытащил из него дорогую египетскую сигарету, ловко чиркнул спичкой из коробка, лежавшего в пепельнице на столе, и выпустил струю ароматного синего дыма прямо в лицо управляющему.

«Хотелось бы узнать ваше мнение об отношении к работникам вашего предприятия».

Вообще-то, это прозвучало несколько самоуверенно и пренебрежительно в отношении собеседника, но всё же в словах корреспондента звучало невинное дружелюбие. Управляющий стал пространно говорить о проблемах трудовых отношений, о сотрудничестве труда и капитала, о патернализме, но мы опустим это как не имеющее отношения к нашему рассказу. Управляющий произносил свою речь минут тридцать; когда он закончил, газетчик сказал: «Прошу прощения» и направился в туалет, после чего его больше не видели.

«Невежливый тип», — подумал управляющий, но не стал о нём особо задумываться. Как раз наступил обеденный перерыв; он отправился в столовую и через некоторое время уже жевал бифштекс, заказанный из ближайшего ресторана европейской кухни, как вдруг прибежал счетовод, на котором не было лица, и доложил:

«Деньги на зарплату исчезли! Украли!»

Потрясённый управляющий забыл про еду и помчался на место событий — узнать, как исчезли деньги. Обстоятельства этой кражи представлялись приблизительно следующими.

Заводская контора в тот момент перестраивалась, и процедура выдачи зарплаты, обычно проводившаяся в специальном помещении с наглухо закрываемыми дверями, на этот раз должна была пройти в приёмной комнате рядом с кабинетом управляющего. По некой причине во время обеденного перерыва там не оказалось ни одного человека. Вообще-то, кто-то из служащих, да и не один, должен был там находиться, но все пошли в столовую, оставив комнату, даже не запертую на ключ, с ящичками, набитыми купюрами, без присмотра приблизительно на полчаса. В этот-то промежуток кто-то и проник туда и вынес все деньги. Причём он не тронул конверты с уже разложенными зарплатами и мелкие бумажки, но взял из ящичков только купюры в 20 и 10 иен. Ущерб составил где-то 50 000 иен.

Стали выяснять, и конечно прежде всего подозрительной показалась фигура газетчика. Позвонили в редакцию и — как и ожидалось — там ответили, что такого сотрудника у них не числится. Стали звонить в полицию; откладывать выдачу зарплаты было нельзя, поэтому снова заказали в банке купюры по 20 и 10 иен; в общем, суматохи было много.

Тот человек, что назвал себя корреспондентом газеты и вёл пустые разговоры с добродушным управляющим, в действительности был крупным вором, о котором писали газеты, почтительно именуя его «грабителем-джентельменом». И вот, когда ответственные лица из полицейского участка приступили к расследованию, оказалось, что нет ни одной зацепки. Грабитель подготовил всё, вплоть до визитных карточек; этого парня голыми руками было не взять. Он не оставил после себя никаких следов. Всё, что было известно, это оставшийся в памяти управляющего облик и поведение мужчины, но на это сильно полагаться не приходилось. То есть, он конечно мог изменить стиль одежды, а то, что по мнению управляющего было отличительными признаками — очки в черепаховой оправе и усики — по здравому размышлению представляло собой набор примет, которые было легче всего изменить, так что и здесь ничего не выходило.

Что ж, делать нечего; пришлось заняться поиском вслепую — опрашивать стоявшего неподалёку рикшу, хозяина табачной лавки, владельца торгового ларька: не видели ли они вот такого мужчину? А, если видели, то куда он пошёл? Само собой, по всем полицейским будкам города раздали его описание, создали даже полицейские кордоны, и всё безрезультатно. Прошёл день, второй, третий; были задействованы все средства; на каждой остановке велось наблюдение; во все префектуры и области были разосланы предупредительные телеграммы.

Так прошла неделя, но грабитель не проявлялся; было от чего опустить руки. Похоже, не оставалось ничего другого как ждать, когда он совершит ещё одно преступление. Из заводской конторы в полицейское управление каждый день шли звонки с обвинениями в том, что те пренебрегают своими обязанностями; начальник управления совершенно извёлся, ему уже казалось, что это он сам совершил преступление.

И вот в этой атмосфере полного расстройства один следователь из управления скрупулёзно обошёл и проверил каждую табачную лавку и магазин в городе. В городе иноземными сигаретами торговали в магазинах на каждой улице; каждый округ имел несколько десятков таких точек и только в нескольких округах их было плюс-минус десять. Следователь обошёл их почти все; оставались только те, что располагались в округах Усигомэ и Ёцуя района Яманотэ. В тот день он отправился туда с мыслью: ну, если и здесь не будет результата, то можно сдаваться. Он топал и топал от лавки к лавке, испытывая чувства человека, проверяющего лотерейный билет: то ли придётся радоваться, то ли горевать. Иногда он останавливался возле полицейского участка, спрашивал — где здесь торгуют сигаретами, и шёл дальше. В голове у него крутилось и повторялось раз за разом популярное название сигарет: FIGARO, FIGARO, FIGARO.

Собираясь заглянуть в одну табачную лавку в квартале Кагурадзака округа Усигомэ, он направился от трамвайной остановки Иидабаси вниз по Кагурадзака. Шагая по этой большой улице, следователь случайно остановился возле одной традиционной гостиницы рёкан. Менее внимательный человек этого бы не заметил, а наш следователь усмотрел лежавший на гранитной мостовой рядом с люком водослива сигаретный окурок. Он был точно того же сорта сигарет, которые искал сыщик.

И вот, проследив путь этого окурка, в полиции довели дело до того, что «грабитель-джентельмен» занял место в тюремной камере; вообще-то путь от сигаретного окурка до ареста грабителя имел некоторый привкус детективной повести с продолжением, публиковавшейся в одной газете того времени на основании похвальбы детектива такого-то — собственно, мой рассказ тоже основывается на таких газетных статьях — так что я крайне сожалею, что имею здесь время только для очень короткого пересказа одних выводов, дабы поспешить дальше.

Как наверное уже представил себе читатель, этот прилежный следователь начал поиски с окурка редкой сигареты, которого грабитель оставил в кабинете управляющего заводом. Затем он обошёл почти все табачные лавки в округах, и оказалось, что эти сигареты FIGARO и в самом Египте-то пользуются не особо большим спросом, а у нас за последнее время их покупали всего в нескольких местах, и было точно известно: где и кто их покупал.

Но вот, как я уже рассказывал, в самый последний день он совершенно случайно заметил на дороге рядом с гостиницей в районе Иидабаси окурок точно такой же сигареты и, когда на всякий случай зашёл в гостиницу справиться, ему блеснул луч неожиданной удачи; это был первый шаг к поимке преступника.

После многих трудов по выяснению личности хозяина окурка, остановившегося в гостинице — он оказался совсем непохожим на описанного управляющим — его определили; в номере под хибати[46] обнаружили визитку и другие предметы одежды, очки в черепашьей оправе, накладные усы, в общем — прямые улики, и этого так называемого «грабителя-джентельмена» можно было арестовывать.

В ходе следствия грабитель признался, что в тот день — разумеется, он знал, что это день выдачи зарплаты — в момент отсутствия управляющего он проник в соседнюю комнату счетоводов, взял деньги и уложил их в портфель, откуда достал плащ-дождевик и спортивную кепку. Снял очки, отклеил усы, скрыл визитку под дождевиком, вместо мягкой шляпы надел кепку и с независимым видом вышел через другую дверь, не ту, в которую входил. Стали спрашивать: как ему удалось незаметно вынести столько денег? Ведь сумма — 50 тысяч — была большая, а купюры мелкие… На это «джентельмен-грабитель» пренебрежительно хмыкнув ответил: «Мы из своего тела делаем мешок. Не верите — посмотрите визитку, что у меня отобрали. Со стороны — обычная визитка, но это — как волшебная одежда: к ней подшиты тайные карманы и мешочки. Пятьдесят тысяч, говорите? Да китайские фокусники целую цистерну с водой могут на теле спрятать!»

В общем, на этом инцидент с ограблением можно было считать законченным; ничего интересного в нём больше не было, разве что одна тонкость, которой этот случай отличался от «обычного» грабежа. Именно она и имеет прямое отношение к содержанию моего рассказа.

Тот «джентельмен-грабитель» никак не признавался — куда он спрятал украденные 50 тысяч иен. И полицейские, и следователи, и судьи, меняясь и используя различные приёмы, пытались у него выведать, а он всё держался одного: знать ничего не знаю. А в конце, где-то через неделю, вообще понёс какую-то чепуху.

Не оставалось ничего, кроме как следственными действиями пытаться найти деньги. Искали долго и тщательно, но ничего не нашли, а этот грабитель-джентельмен получил довольно большой тюремный срок за сокрытие похищенного.

Наиболее пострадавшим был завод, который хотел от грабителя возмещения украденной суммы. Разумеется, полиция не прекратила поисков, но занималась этим уже спустя рукава. Тогда главный ответственный — управляющий завода — объявил, что назначает премию нашедшему деньги: 10 % от всей суммы, то есть 5 тысяч иен. Вот тут-то и началась любопытная история, имевшая отношение к нам с Мацумура и к инциденту с ограблением.

2

В самом начале я говорил, что в то время мы с Мацумура Такэси сидели в комнатке площадью в шесть татами на втором этаже лавки деревянных сандалий на окраине города, никуда не ходили, ничем не занимались и отчаянно нуждались.

Вообще-то в разных видах убожества есть какая-то доля счастья; вот и тогда по крайней мере была весна. Есть один секрет, который знают только бедные: с конца зимы и до начала лета они хорошо зарабатывают. Ну, скорее, у них просто есть такое ощущение. В это время можно отнести в ломбард то, что было совершенно необходимо зимой: тёплую куртку хаори, кальсоны, а в крайнем случае и постельное бельё, и очаг хибати. Вот и мы, под воздействием такого состояния отставили прочь беспокойные мысли о том, что будет завтра, откуда возьмутся деньги, чтобы в конце месяца заплатить за проживание, и немного перевели дух. Такое наступило время, что захотелось сходить в баню (давненько не были), постричься, а в харчевне съесть не надоевший суп из протёртых бобов мисо, а сасими, да ещё и рюмочку пропустить.

Однажды, когда я в хорошем настроении вернулся из бани и с маху сел за наш переломанный стол, Мацумура Такэси, остававшийся до этого в комнате один, спросил меня с каким-то странным возбуждённым видом:

— Послушай, тут на моём столе медяк в 2 сэн оказался — это ты его положил? Откуда он взялся?

— A-а, да, я. Недавно покупал сигареты, дали на сдачу.

— А в какой табачной лавке?

— Да рядом с харчевней, что держит та бабка; и дела у неё, вроде, не очень.

— Вот оно как…

И Мацумура погрузился в свои мысли, но затем снова стал настойчиво спрашивать про этот медяк:

— Слушай, а когда ты брал сигареты, там других покупателей не было?

— Точно не было. Нет. Да не должно было быть: в это время бабка обычно ложится поспать.

Выслушав это, Мацумура вроде бы успокоился.

— А ещё, в той лавке кроме бабки есть ещё кто-нибудь, не знаешь?

— Вообще-то, я с ней в хороших отношениях. Её угрюмая физиономия как раз подходит к моим неестественным наклонностям, потому мне хорошо известно, что делается в лавке. Там кроме неё есть ещё более нищий старик, и больше никого. А ты что это спрашиваешь? Там, часом, никто не умер?

— Да ладно, есть одна причина. Кстати, раз ты уж так хорошо всё знаешь, не расскажешь ли о лавке ещё немного?