Миссия России. В поисках русской идеи

На родине Вольтера и Руссо это закончится «великой» кровавой, безбожной и чудовищной по своим зверствам Французской революцией, но в России для революции еще не подошла «мера беззакония» (Быт. 15:16). Напротив, для нас эти французские события станут отрезвляющим душем. Екатерина отреагирует на них жестко, и пыл вольнодумия будет сильно охлажден в государстве «закручиванием гаек» цензуры, усилением спецслужб и разными запретами.

Рождение нового этикета, портреты и нарышкинское барокко

В 1764 году Екатерина создает Смольный институт для благородных девиц, чтобы воспитывать в нем «нового человека», новую дворянскую элиту. Но в итоге Смольный, из которого девицы выходили с умениями, чаще непригодными для жизни, только усугубит раскол между простым народом и все более паразитирующим слоем дворян.

Символично, что именно этот институт станет базой большевиков через полтора века! Здесь продекларируются все принципы действительно «нового», светского, а радикально – советского человека. Все вызревало в элитах, которые становились все более оторванными от своих корней и остального народа.

Коррупция в верхах расцветет именно в этом «светском» веке. Офицеры запросто воруют солдатское жалованье. Дворяне записывают в гвардию своих еще не родившихся детей, чтобы к 16–18 годам те уже имели чин! Это про нынешнее состояние общества скажет его современник Карамзин одним словом: «Воруют!» А документ эпохи – комедия Капниста «Ябеда», где есть такие слова:

Бери, большой тут нет натуги,Бери, что только можно взять.На что ж привешены нам руки,Как не на то, чтоб брать?Брать, брать, брать?!

Из среднепоместных дворян выйдет новый русский слой – интеллигенция. Окончательно оформится он только через 100 лет, после отмены крепостного права, обеднения тысяч дворян по всей стране, появления прессы и горожан-разночинцев. Тогда же, в 1860-х, родится и само название «интеллигенция», но первые апостолы нового слоя появляются уже сейчас. Потому что дворянство свободно, полно неги, никому ничего не должно и имеет много времени на размышления.

В живописи начинается эпоха портретов. Ими заполнены все первые залы Третьяковки, но в русском портрете еще легко разглядеть первоисточник – икону[29]. Живописцы пока сохраняли главную задачу: возводить от внешнего мира к внутреннему. С другой стороны, и сами иконы начинают писаться более светскими, чувственными, вроде икон Симона Ушакова, а новая Строгановская икона и вовсе вводит исторические светские сюжеты в иконопись. Это – тоже от Запада, от католичества. Там сюжеты вроде того, что написан в Сикстинской капелле – «Святой Фома Аквинский прерывает Благовещение, чтобы представить Мадонне монсеньора Оливьеро Карафу», – уже давно в ходу.

Что-то буйное отображается и в совершенно новом русском стиле архитектуры – нервном нарышкинском барокко. Церковь Покрова в Филях, церковь Спаса в селе Уборы, церковь в селе Троице-Лыкове, Строгановский дворец в Петербурге – шедевры этого стиля. Да, он очень красив, но трудно не заметить в нем потерю тихого, наполненного смыслами и отражением Духа Божия строя древнерусской архитектуры.

Кодекс нового светского мира фиксируется в своде этических правил «Юности честное зерцало»: прикладных инструкциях, регламентирующих разные ситуации общения с людьми. При этом книга насквозь пронизана идеей, что не обязательно внутренне быть тем, кем себя представляешь окружающим. Это, конечно, отражает общее перефокусирование жизни общества с внутреннего на внешнее, с духовного – на мирское. Или обмирщенное. Книга учит, например, членов семьи беседовать друг с другом на иностранном языке, чтобы слуги ни о чем не догадались.

Дуэли и вся будущая абсолютизация понятия чести выйдут тоже из этого нового этикета!

Как поменялась страна всего за век

Чтобы понять, как изменилась страна за одно столетие, нужно вглядеться в жизнь самой царицы и ее двора и сравнить ее с распорядком жизни русского царя в недалеком прошлом. Хроники сохранили нам подробную опись.

Вот как складывался день царя Алексея Михайловича:

«Он вставал обыкновенно часа в четыре утра. Выходил в Крестовую палату. Духовник или крестовый священник благословлял Государя крестом, начиналась утренняя молитва, духовник окроплял царя святою водою… Читались поучения дня. Потом царь посылал за царицей, и они вместе слушали в одной из верховых церквей заутреню, а иногда и раннюю обедню.

Потом – царская Дума. Заседали. Потом Государь в сопровождении всего собравшегося боярства шествовал, в часу девятом, к поздней обедне в одну из придворных церквей. Обедня продолжалась часа два.

После в комнате в обыкновенные дни Государь слушал доклады, челобитные и вообще занимался текущими делами. Заседание и слушание дел в комнате оканчивалось около двенадцати часов утра. Далее – обед.

После обеда Государь ложился спать и обыкновенно почивал до вечерни часа три. В вечерню снова собирались во дворец бояре и прочие чины, в сопровождении которых царь выходил в верховую церковь к вечерне.

После вечерни иногда тоже случались дела, и собиралась Дума. Но обыкновенно все время после вечерни до ужина Государь проводил уже в семействе или с самыми близкими людьми. Во время этого отдыха любимейшим занятием Государя было чтение церковных книг: поучений, житий святых, летописей…

Оканчивая день после вечернего кушания, Государь снова шел в Крестовую и точно так же, как и утром, молился около четверти часа»[30].

И при таком молитвенном строе жизни Алексея Михайловича Россия вышла из тяжелейшего кризиса и стала, по сути, великой империей! Спустя всего век у новой императрицы ничего не осталось от этого одновременно неспешного и сурово-аскетического ритма жизни.

Екатерина вставала рано. Долгий утренний туалет, следом – крепкий кофе, который ей подавали в кабинете. После она традиционно кормила сахаром и гренками своих собак. После слушала доклад обер-полицмейстера о происшествиях в столице. Затем являлись генерал-прокуроры, президенты коллегий, петербургский губернатор. Покончив с делами, она переходила в комнату, где ее ждали слуги и ближайшие вельможи.

В один-два часа дня царице подавали обед. Она любила жирные кушанья, например, мясо с соленым огурцом, а также вишни, яблоки, смородиновый напиток. С ней обычно обедали человек восемь-девять: статс-дамы и несколько знатных вельмож – князь Потемкин, фельдмаршал Разумовский, граф Строганов, князь Юсупов, дежурный генерал-адъютант.

После Екатерина уходила в кабинет, где занималась вязаньем, пока кто-то из придворных читал ей книгу.

Около шести вечера во дворец съезжались приближенные играть в карты. Один из камер-пажей сидел около императрицы с кошельком и оплачивал ее проигрыши.

Обычно в 10 вечера, выпив стакан кипяченой воды, она ложилась спать.

Бога в этом распорядке жизни не было вовсе, а свято место пусто не бывает. На место, оставленное Богом, приходит дьявол. Слухи о развращенности двора и нравственной подвижности самой императрицы едва ли были только слухами.

Распущенный и разнузданный фаворитизм екатерининского двора метастазами распространялся на всю элиту. Дворяне искали выгод через лесть новому фавориту, пытались провести в фавориты «своего человека», да и в быту подражали дворцовым нравам.

Любовь к ближнему без любви к Богу – романтическая и сентиментальная. Поэтому в русской литературе этого времени расцветает сентиментализм. Карамзин, устроивший самоубийство своей «бедной Лизы» в пруду, к которому потом стекались почитатели его таланта, тоже был верным последователем Руссо. Певец чувствительности, он проповедовал, что счастье состоит в том, чтобы слушаться своих первых побуждений; в доверии своим чувствам, ибо они натуральны, а «натура добра». Это, конечно, все тот же принципиальный разворот от православного мировоззрения, которое, напротив, знает о том, что наша природа порчена грехом, зовет к борьбе с этой порченностью и предлагает лекарства от духовных болезней. Только в этой победе над грехом верующий находит подлинную свободу и подлинное счастье. Карамзин же призывает перед грехом капитулировать, что кончается еще более страшным грехом. История самоубийства соблазненной девушки, которую покинул любовник, – любимый сюжет эпохи сентиментализма.

Другой популярный жанр эпохи – юмор. В моде разные шутихи, потешные полки, утехи, балы и даже фальш-фрукты в вазах. В литературе расцветают пародия и сатира: тот же Антиох Кантемир вовсю высмеивает охранительные тенденции. Стоит задуматься, почему в России юмор всегда расцветает на сломе эпох – что в революцию, что в перестройку, что в пору потрясений… «Человечество смеясь расстается со своим прошлым»[31]?

Отпадавшие от веры элиты увлекались эзотерическими учениями и мистиками-лжеучителями вроде графа Алессандро Калиостро – международного плута. Он был этаким Кашпировским XVIII века – очаровал петербургскую знать сеансами «животного магнетизма», как называли тогда гипноз. Сеансы проводил чаще всего с внушаемыми – с детьми. Он «изгнал дьявола» из юродивого Василия Желугина, «вернул к жизни» новорожденного сына графа Строганова, предложил Потемкину утроить его золотую наличность с тем условием, что одну треть золота возьмет себе. Поначалу все получалось. Но в «оживленном ребенке» обнаружили подмену, вскоре разоблачили и другие магические фокусы и погнали шарлатана из империи.

Увлечение эзотерикой всегда вытекает из безбожия и гордыни – потому что эзотерика использует флер «тайного знания», к которому причастны могут быть лишь избранные. Вот и при Екатерине наступает расцвет мистических тайных обществ, прежде всего – масонских. Это потом масоны станут синонимом богоборцев и даже сатанистов, а первые масоны на планете ставили веру во главу угла.

История этих лож началась недавно, в прошлом, XVII веке, в Англии. Поначалу это был обыкновенный очередной закрытый клуб, которые англичане очень любят. Старейшая на земле лондонская масонская ложа существует до сих пор, называется она «Объединенная великая ложа Англии». Интересно, что провозглашена она была в День святого Иоанна Крестителя во дворе церкви Святого Павла в Лондоне, и первый пункт ее конституции звучал так: «Вольный каменщик никогда не станет неразумным атеистом или неверующим вольнодумцем, он обязан подчиняться нравственному закону».

Когда во второй половине этого, XVIII века английские масоны оказались в России, митрополиту Московскому Платону (Левшину) было поручено допросить их лидера Николая Ивановича Новикова. Поразительно, но отзыв московского митрополита был просто восторженным. Екатерине Великой он написал: «Молю всещедрого Бога, чтобы не только в пастве… мне вверенной, но и во всем мире были христиане такие, как Новиков». Святитель, конечно, не поддержал философские умствования русских масонов, но их просветительским трудам был рад.

То есть в России конца XVIII века, как и в Англии, в масонском движении видели обыкновенное просвещенчество и филантропию, этакий модный интеллектуальный клуб. Отсюда масонская символика на стенах православных храмов этой поры – тогда она никого не смущала: антихристианского духа в масонстве не было.

Но в этом же веке возникает другая тайная организация – масонская ложа «Великий восток Франции». В отличие от своих коллег-британцев франкмасоны в 1877 году вычеркнули из своей масонской конституции требование веры в Бога и следование библейским нравственным принципам. Вот это уже была откровенно антицерковная организация, которая все больше втягивала своих адептов в мистические культы сатанинского содержания, а за красивыми лозунгами «свобода, равенство, братство» скрывались амбициозные планы по переустройству христианской Европы[32]. Все это с годами разовьется в масонский оккультный мистицизм, замешанный на иудейской каббале и древней иудейской мистической идее восстановления третьего храма Соломона (отсюда и название «вольные каменщики»).

В ряды русских «каменщиков» устремляется почти вся знать, высшие и средние чиновники, военные, нарождающаяся интеллигенция. Мотивы были самыми разнообразными: мода, честолюбивые помыслы, корыстное стремление найти высоких покровителей, иногда – искренняя вера в эти учения, надежда получить импульс к самосовершенствованию, стремление использовать ложи для распространения идей просвещения в России, желание организовать благотворительную деятельность, виды на использование масонских связей для политических интриг.

Влияние их стремительно растет. Замысел проникнуть в элиты стран, подчинять их своему контролю и достигать этим своих целей в полной мере раскроется в ужасах безбожной Великой французской революции.

Но пока еще деистка (или атеистка) Екатерина не чувствует угрозы от этого учения. В середине 1782 года четыре русские ложи («Трех знамен», «Озириса», «Латоны» и «Сфинкса») получили от иноземных масонских руководителей право самостоятельного учреждения лож.

Мы уже вывели закон – благополучие страны зависит от благочестия народа. За падением нравов неизбежно следовали потрясения для России. Почему же время Екатерины возвеличено историками?

Екатерина точно Великая?

Да, страна при ней стала сильно больше. Мы раздвинулись на запад (разделы Речи Посполитой) и на юг (присоединили Новороссию, Причерноморье, Кубань, Крым, Калмыкию, Грузия попросилась под протекторат). По численности населения мы стали самой крупной европейской страной, на которую приходилось 20 % населения Европы.

Мы дважды разобрались с Турцией и осадили шведов – сожгли их флот, когда они захотели вернуть себе часть бывшей территории.

В июне 1770 года, в ходе русско-турецкой войны, состоялась Чесменская битва. Самая славная победа нашего флота в истории – мы до сих пор ее празднуем каждый год 7 июля. Российская средиземноморская эскадра тогда уничтожила корабли турок.

Благодаря этим победам, принесенным талантом наших выдающихся полководцев и адмиралов (часто – людей святой жизни), Екатерина и прозвана Великой. Велика Екатерина и в своих замыслах и масштабах мышления: ей принадлежит идея громадного и очень амбициозного «греческого проекта». Она хотела поделить руины Османской империи между крупнейшими мировыми державами, а в Константинополе возродить Византию. Памятник этой задумке – огромный Софийский собор в бывшем городе София, а ныне районе города Пушкин. Этот величественный храм и город вокруг него строили не только как памятник в честь побед в русско-турецких войнах, но и как некое зеркало Софийского собора в Константинополе.

Почему замысел не удался? Возможно, потому что мессианской, православной эта идея была лишь в своей обертке, а внутри – исключительно геополитической. Пророчеству о том, что Константинополь когда-нибудь освободят русские войска, еще не пришло время сбыться. «Греческий проект» остался лишь «великой идеей», знаком внешней мощи России и памятью о неспособности осуществлять действительно большие духовные идеи. Проще говоря – духу не хватило и «не заслужили» в глазах Бога.

Разглядеть логику Божию в этих столетиях нашего отрыва от Него непросто. Казалось, по железным духовным законам, которые мы пытаемся рассмотреть в этой книге, страну следом за отступлением от Христа должны были ждать потрясения и потери, но история сохранила образ екатерининского времени как поры чрезвычайной крепости. Выходит, что это только полуправда?

Потрясения в Екатерининскую эпоху все-таки были, очень сильные и отрезвляющие. Господь явно стучался в сердце теряющего Его народа, и на оскудение веры Он отвечал среди прочего и хроническими неурожаями. Начались они с первых же лет царствования Екатерины: голод в деревне, массовые разорения крестьян. Особенный размах голод приобрел в 1780-е гг., когда им были охвачены большие регионы страны.

Россию потрясали и тотальные крестьянские войны. Одна из них стала по-настоящему гражданской катастрофой: после семи лже-Петров появился восьмой – Емельян Пугачев. А в 1774–1775 годах к этому списку добавилось еще «дело княжны Таракановой», выдававшей себя за дочь Елизаветы Петровны.

В 1771 году в Москве произошла крупная эпидемия чумы. Закончилась она взбешенной толпой – Чумным бунтом. Главнокомандующий Москвы сбежал, восставшие разгромили Чудов монастырь в Кремле, взяли приступом Донской монастырь, убили скрывавшегося в нем архиепископа Амвросия, громили карантинные заставы и дома знати.

Весь государственный механизм при Екатерине оказался расшатан, несмазан и негоден: в наследство от этой царицы нам остались катастрофическая коррупция и колоссальный внешний долг (а до нее такого вообще не было). Рубль был обесценен, инфляция зашкаливала. Впервые за всю историю страны беспокоили подвешенные и обострившиеся национальные вопросы, например еврейский. Да, введенная Екатериной – «просвещенной», как считали, императрицей – «черта оседлости» для евреев, вошедших в состав империи с бывшими польскими территориями, была не такой уж драконовской мерой, как ее представляли позже большевики и либеральные интеллигенты. Но в целом решение явно было не идеальное и недодуманное – ни сейчас, ни в будущем.

Бюрократический аппарат распух при Екатерине до неслыханных размеров. При ней вообще многое существовало только на бумаге: например, публикуемая статистика роста промышленности в ее царствование была откровенно завышена. Екатерине приписывают создание многих городов, но большинство из них – это просто переименованные в города бывшие деревни вроде Подольска. Словом, когда центр человеческой жизни перемещается от внутреннего (как было раньше в России) к внешнему, материальному, то начинается одна сплошная «потемкинская деревня» – тоже ведь явление этой эпохи. Жить внешним – это жить по лжи, а если врать уже начал, то врешь во всем.

Именно в те века впервые стало таким явным все, что в современности цветет бурным цветом: когда желаемое выдают за действительное, когда на обертку, а не на внутреннюю суть, работают целые пропагандистские аппараты и пиар-службы. То были столетия фокуса на внешнем и его сурового, кричащего несоответствия с внутренним, время лжи и нестыковок. Скажите, как можно было прослыть «просвещенной» императрицей и светочем свобод, но погрузить страну в тотальное рабство? При Екатерине (хоть и не без помощи ее предшественников) оказались закрепощены окончательно более 90 % населения страны. Это еще одна мина, которая разорвется в будущем.

Чуть отрезвит царицу то, что похожий взрыв произойдет на ее глазах в столь любимой российскими придворными «просвещенной» Франции.

Великая французская революция и культ Верховного Существа

Все «майданы» и революции мира питаются энергией и примером той первой европейской революции, прозванной Великой.

Уже сейчас в Европе главным принципом в строительстве нового мира была объявлена отмена «старого» Бога. Франция первой отождествила антимонархические и антиклерикальные протесты и сносила не только императора и его семью, но и Церковь – об этом почти не говорят, потому что это как-то неловко и стыдно. Но не учитывая «отмену Бога», нельзя понять Французскую революцию и те чудовищные зверства, которые царили в ее дни, – это был настоящий бал сатаны, окончательная потеря человеческого облика толпой и погружение ее в расчеловеченный сатанинский обряд.

К моменту революции умами страны уже владели философы-вольнодумцы вроде Вольтера. Его призыву «раздавить гадину» – то есть уничтожить «деспотичную» Церковь – толпа теперь и последовала.

В парижской церкви Сент-Этьен-дю-Мон в наши дни стоит пустая рака от мощей святой Женевьевы, покровительницы Парижа, которую с V века почитают и западная, и восточные Церкви. В рамках революционной «борьбы с предрассудками» мощи сожгли на Гревской площади – традиционном месте казни преступников. Так новая Франция казнила себя прежнюю. Рака и фаланга руки святой сохранились чудом. Церковь Святой Женевьевы перестроили в Пантеон «новых святых» революции – особо почитаемых революционеров (первым был антикатолический писатель Мирабо, там же погребли и Вольтера). По недосмотру на стене Пантеона осталась целой фреска святой Женевьевы, взирающей на Париж.

Как под копирку, но в бо́льших масштабах, мы все это переживем в будущем, в нашем XX веке. Точно так же большевики будут поступать с мощами: жечь, осквернять, прятать в музеях атеизма и выставлять напоказ публике, желая разоблачить «предрассудки». Точно так же мы будем создавать новую советскую религию из поклонения тем, кто делал революцию.

С низвержения святынь начинается низвержение государств и всей страны. Разве не то же самое было недавно на Украине – с рубки крестов и осквернения колоколен полуобнаженными девицами под улюлюканье СМИ начались майдан и украинская война? Достоевский в «Бесах» устами героя Верховенского описывает эту схему: «Мы провозгласим разрушение… Мы пустим пожары… Мы пустим легенды… и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… А главное – новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут…»

Вот как шла великая европейская «раскачка». Уже после пущенных «легенд» и работы с душой народа вот как стартовала, уже в открытую, бесовская деятельность.

Все началось со взятия Бастилии. Крепость-тюрьма символизировала в общественном сознании репрессивную мощь государства. Реально же там находились семь узников и чуть больше сотни солдат гарнизона, в основном инвалидов. Реформы не удались, Национальное собрание не договорилось. Утром 14 июля толпа захватила 32 000 ружей и пушки в Доме инвалидов. После нескольких часов осады комендант де Лонэ капитулировал. Гарнизон потерял только одного человека убитым, а парижане – 98 убитыми и 73 ранеными. После капитуляции семеро из гарнизона, включая самого коменданта, были растерзаны толпой. Вела толпу на штурм и Дома инвалидов, и Бастилии Ламбертина Теруан – обыкновенная бандитка и сумасшедшая. Скоро она умрет в Сальпетриэре (на тот момент – крупнейшая богадельня в мире и тюрьма для проституток, а ныне университетский больничный комплекс в Париже). «Первая ласточка революции» умирала, ползая голая по полу и роясь в находящихся там нечистотах.

Ламбертина вошла во все учебники по управлению толпой. Вообще роль женщин в этом и во всех следующих восстаниях особенная – может, это часть манипуляций, ведь женщина представляется беззащитной и от нее не ждешь опасности, тогда как за ее спиной действуют прагматичные мужчины. А может, и правда просыпалось пугающее многих женское начало – прообраз апокалиптической вавилонской блудницы, ведь одним из самых страшных событий этой революции был поход женщин-парижанок на Версаль, в резиденцию короля.

Его спровоцировала еще одна технология, которая потом будет использована и в Октябрьской революции, причем как под копирку: искусственно созданный дефицит хлеба в столице в дни переворота. Урожай в 1789-м был хороший, но подвоз хлеба в Париж не увеличился – точь-в-точь как в Петрограде 1917 года. Взбешенные очередями у булочных, люди потребовали короля в столицу. 6 октября из Версаля в Париж шла шокирующая процессия: впереди королевская Национальная гвардия; на штыках у гвардейцев было воткнуто по хлебу. Затем следовали женщины, одни – восседая на пушках, другие – в каретах, третьи – пешком, и, наконец, карета с королевской семьей. Женщины плясали и пели: «Мы везем пекаря, пекаршу и маленького пекаренка!»

Все! Нет больше уважения к власти, нет больше сакрального отношения к королю как помазаннику. А принятая незадолго до этого Декларация прав человека и гражданина вообще провозгласила, что источник власти – нация! Эта декларация, которую король отказался подписывать, считается одним из первых демократических манифестов. Она взрывала весь прежний христианский мир, в котором худо-бедно, но еще жило библейское представление о том, что источник власти – лишь Бог. Король – Его помазанник.

Поэтому низвергнуть их надо было вместе: сначала короля, затем Бога!

С королем расправились быстро. В Варенне, на границе с Бельгией, у башни с часами, на которой теперь памятная табличка, узнали переодетого в слугу Людовика XVI. Почтовый служащий забил тревогу, и королевскую семью, обвиненную в попытке бегства, вернули назад в Париж. История с «побегом короля» помогла революционной пропаганде. Он стал врагом! Разве не похоже на историю с Николаем II, которого предали вдалеке от Петрограда, а потом заявили о его «отречении»?

Утром 21 января Людовик XVI, человек действительно чистой жизни и нравов, очень отличных от нравов разложившегося двора и общества, был обезглавлен на площади Революции (теперь площадь Согласия). Приговор звучал так: «От имени французского народа Национальный конвент объявил Людовика Капета виновным в злоумышлении против свободы нации и общей безопасности государства». Сколько еще чудовищных вещей будет потом сотворено в мире под этим же предлогом – защиты «свободы нации» и «безопасности государства».

Говорят, последними словами короля были: «Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Говорю вам это с эшафота, готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти».

Следом «расправились» и с Богом.

Начали издалека: конфисковали все церковное имущество, якобы для погашения госдолга. Так же и Ленин ограбил Церковь – якобы для помощи голодающим Поволжья. У Церкви забрали право регистрировать браки, рождения и смерти – для этого создали гражданские учреждения, точь-в-точь как у нас после революции. Главные события жизни человека перестали быть сакральными. Законным признавался только гражданский брак. Упразднялись все церковные титулы, кроме епископа и кюре (приходского священника). Да и их стали не назначать, а избирать выборщики. Мнение папы было не в счет.

«Раздавив гадину», родили новую религию. Вместо Бога в революционной Франции появляется культ Верховного Существа. Учреждает его президент Конвента, революционный лидер нации, Максимилиан Робеспьер – он же и был главным лидером на празднике в честь этого Верховного Существа. Вся эта антимесса прошла впервые 8 июня 1794 года на Марсовом поле в Париже и выглядела как полуязыческий оккультный ритуал.

В голубом фраке и трехцветном республиканском шарфе, с большим букетом цветов, плодов и колосьев Робеспьер впереди всех членов Конвента двигался к специально построенной «Священной горе», на вершине которой находилось «Древо свободы», символ единства и верности революции. Робеспьер произнес речь о важности этого дня для объединения всей Франции, после чего поднес факел к моделям статуй, которые символизировали Атеизм, Честолюбие, Эгоизм и Невежество. Памятники были сожжены.

Центральными элементами этого нового странного культа наравне с «Древом свободы» были статуя Свободы (да, та самая) и статуя Мудрости. Все это подпитывалось древними энергиями женских божеств и перемешивалось с новыми революционными смыслами.

На первом фестивале в честь Верховного Существа из всего 600-тысячного Парижа собралось более 400 тысяч! Что интересно, новый культ не отрицал Бога напрочь и не утверждал строго материалистические философии. Он ложился на сердце все-таки еще верующего народа и Бога как бы пока только подменял, своего рода атеизм до атеизма. Он вышел корнями все из того же деизма – из эпохи Просвещения, из философии Вольтера и Руссо, допускавших Божественный промысл, но провозглашавших «естественную религию» и «рационализм». Опять же все это повторится в октябре 1917 года, когда все тезисы большевиков будут в своих глубинных смыслах в чем-то евангельскими, мимикрируя под религиозные идеалы, и потому еще найдут отзыв у миллионов русских людей.

Волна осквернений и свержения святынь покатилась по Франции. Затронули даже Реймский собор, где столетиями короновали французских королей, начиная с самого первого, Хлодвига, помазывая миром из Святой Стеклянницы. Этой европейской реликвии было не меньше 700 лет – на протяжении всех веков к древнему святому миру подмешивали новое, и преемственность не обрывалась. В октябре 1793 года член Конвента Рюль собственными руками разбил сосуд с миром, швырнув его о стоявший на площади Руаяль постамент от памятника Людовику XV. Сам памятник уже увезли на переплавку. Оставшиеся осколки святыни в качестве доказательства были отправлены в Париж.

Фуше, бывший эмиссаром в Невере, велел ввести по всему городу культ Республики и естественной морали, а расправившись с храмами (следы расправы до сих пор видны в руинах церкви Сент-Этьен), издал постановление даже с кладбищ убрать религиозные символы.

Маленькая деревенская коммуна Риз-Оранжи (сейчас часть Парижа) легко расправилась со своим святым покровителем, святым Блэзом. Жители, наслушавшись рассказов одного молодого добровольца о предателе Бруте, низложили своего святого, заменили его Брутом, именем которого они назвали даже свой приход, и уволили своего священника. Соседние коммуны сделали то же… и так всюду на алтарях вместо статуй святых и апостолов водружали статуи Свободы, гнали своих священников.

Культ Верховного Божества при этом как-то переплетался с культом Разума. Все эти «здравые смыслы» вместо Бога – нарративы, также знакомые нам по советской поре. Христианские церкви массово закрывались с ноября 1793 г., подвергались разграблению, объявлялись «храмами Разума», в них проводились праздники в честь «Богини Разума», которую в ходе театрализованных представлений изображали актрисы.

В Париже в Нотр-Дам де Пари в дни революции отпраздновали «праздник Свободы и Разума». В алтаре вместо Богоматери водрузили статую Свободы. Все христианские символы и изображения были задрапированы, воздвигнута была искусственная гора, увенчанная греческим храмом с надписью «Философии» и четырьмя бюстами философов: Вольтера, Руссо, Франклина и Монтескье.

На самом алтаре горел «факел Истины». По горе двигались вереницы молодых девушек, одетых в белое, с трехцветными поясами, с цветочными коронами на голове, с факелами в руке. Затем из храма вышла красивая женщина – актриса оперы, одетая в синий плащ, с красным колпаком на голове. Это было олицетворение Свободы, принимающей поклонение республиканцев, которые, протягивая к ней руки, пели гимн Мари-Жозефа Шенье:

О, ты, святая Свобода, приди обитать в этом храме,Будь богиней Франции!

После всего этого должностные лица департамента и коммуны отправились к решетке Конвента, где заявили, что народ «…не хочет больше священников, не хочет больше иных богов, кроме тех, которых нам дает природа». Тут же приняли декрет называть Нотр-Дам храмом Разума, а следом издали декрет закрывать христианские храмы, оставляя только храмы Разума. Так было, например, в Страсбурге.

В кафедральном соборе в Клермон-Ферране при входе до сих пор цела надпись: «Французский народ признает Верховное Существо и бессмертие души» – это цитата из Декларации прав и свобод. Революционеры намеревались разрушить церковь, однако бенедиктинцу Вердье-Латуру удалось убедить их, что здание церкви является отличным местом народных собраний. Тем не менее предметы обстановки кафедрального собора, за исключением пасхального подсвечника работы Филиппа Кафиери, были полностью уничтожены революционерами. Также были разрушены три башенки трансепта. Башню Байетт не тронули по сугубо прагматичной причине – ее часы показывали время. Особенно примечательна судьба амвона, полностью демонтированного и снова использованного на фасаде дома № 46 по улице rue Fontgiève.

Собор в Клермон-Ферране стал очередным храмом Разума. Но вот потрясающее и символичное совпадение: в 1095 году именно здесь папа римский Урбан II провозгласил Первый крестовый поход – одно из больших преступлений западной церкви, которое окончательно оторвало ее от восточной и породило волну будущих ересей и ошибок. Это закончилось полным недоверием к Церкви и нынешним обезвериванием революционной Франции.

Как много ранняя советская власть переняла у французских безбожников! Это здесь, во Франции, после революции прежде всего реформировали календарь – начали летоисчисление не от рождения Христа, а от республиканской эры. Отменили воскресенья, чтобы ничто не напоминало о Боге, дали другие названия месяцам – у нас тоже все это было. Сперва во Франции, а потом у нас переливали колокола на пушки, издавали публичные отречения священников, запрещали священнослужителям ходить по улице в облачении. На Монмартре 90-летнюю монахиню принуждали отречься от Христа и казнили за то, что стойко держалась, отказываясь.

Любое изгнание Бога из страны или из собственной жизни всегда крепко замешано и с ненавистью к человеку. Одно вытекает из другого. Чтобы расчеловечиться, надо озвереть.

Вот лишь один эпизод озверения человека в дни революции.

30-летняя красавица-принцесса Мария-Тереза-Луиза де Ламбаль, вдова правнука Людовика XIV, была ближайшей подругой и обергофмейстериной королевы Марии-Антуанетты. В предреволюционные годы Париж был буквально наводнен брошюрами, вернее, пасквилями против королевы, где говорилось о распутных нравах, царивших при дворе. Брошюры были ложью – и королева, и король были людьми чистыми. А мадам Ламбаль – горячая католичка, оставшаяся рано бездетной вдовой, возможно, была одной из самых благочестивых и добрых женщин Франции. Народ ее любил, и даже в революционной смуте ее, как известного благотворителя и человека с безупречной репутацией, не трогали. Она находилась рядом с королевой и в замке-тюрьме Тампль. Но лишних оттуда потребовали удалить, Ламбаль перевели в тюрьму Форс.

Оттуда она уже попала в руки убийц из толпы и была обречена. Есть множество документальных свидетельств от очевидцев, цитаты из допросов – все они описывают жуткие подробности, издевательства и, как завершение, многочасовое глумление над трупом несчастной женщины. Она была растерзана буквально на куски, а ее голова, напудренная и завитая (уже после смерти) парикмахером, была отнесена к Тамплю – толпе очень хотелось, чтобы Мария-Антуанетта взглянула на останки любимой подруги и поняла участь, которая ждет и ее.

Мария-Антуанетта действительно вскорости найдет свою смерть на гильотине площади Революции. Вырежут весь двор. Младшую сестру короля принцессу Елизавету, набожную католичку, благотворителя и святой жизни женщину, так похожую на нашу великую княгиню Елизавету Романову и нравом, и судьбой, тоже казнят на гильотине.

Только недавно, в 2004 году, в базилике Сен-Дени, усыпальнице французских королей, захоронили сердце Людовика XVII – мальчика, сына казненного короля, наследника престола, который умер в тюрьме Тампль в 1795 году. Сердце это хранилось два столетия в сосуде, переходило от семьи к семье аристократов и было символом всех невинных жертв революции.

17 августа 1792 года революционеры создали Чрезвычайный трибунал – по сути, карательный орган, уполномоченный арестовывать сторонников монархии (роялистов). Среди них были почти все представители дворянства и аристократы. Со 2 по 5 сентября длилась зверская бойня, казнены были несколько тысяч человек, практически весь цвет французского дворянства.

Вся революционная Франция стала одним жутким языческим капищем с массовыми человеческими жертвоприношениями. Масштабный революционный террор унес жизни около 300 тысяч человек. А во всех его последствиях, включая Наполеоновские войны, Франция потеряла еще около двух миллионов или даже больше.

Это массовый террор всех против всех (сегодня казнит Робеспьер, завтра казнят Робеспьера), дьявольская энергия толпы, торжество безумия под знаменами разума, рабство греха под знаменами свободы, человеконенавистничество под знаменами братства. Перевернувший мир лозунг «Свобода, равенство, братство» писался кровью и испражнениями осатаневшей толпы и ее черных манипуляторов.

Под этим лозунгом легко расправлялись с неугодными священниками и простыми людьми. Как и наша революция, французская дала миру мучеников за веру. В местечке Вандея на церкви закреплена доска с именами всех убитых в революцию жителей деревни: за один день 28 января 1794 года вырезали 564 человека – всех здесь живущих! Вандейское восстание простых крестьян было крупнейшим бунтом против революционеров. На одежде местных жителей была нашивка «За Бога и короля» и сердце Христа. Они не могли стерпеть поругания своей веры и репрессий над духовенством. Новая «демократическая» власть расправилась с ними с неслыханной жестокостью: около 5000 человек в Нанте затопили на баржах, в том числе 84 священника. В деревне Шанзон священника застрелили прямо во время литургии – пуля прошла через чашу, и в местной церкви на витражах теперь есть это событие[33].

А что же стало итогом этой революции? Стоила ли она стольких жертв? Исследователи уверяют, что жизнь во Франции и через полвека была по всем показателям намного хуже, чем при короле.

Любая революция – это не спонтанная народная энергия, а итог долгих кропотливых манипуляций сознанием людей. Чаще всего – итог обмана. Полагают, ровно этими манипуляциями и занимались столь популярные в этом веке тайные общества – масоны и им подобные[34].

Видимо, испугавшись успеха Французской революции, Екатерина II в первую очередь именно по ним, по масонам в России, нанесла сокрушительный удар: ложи были запрещены, многие видные масоны репрессированы. Императрица говорила тогда: «Закроем высокоумные наши книги и примемся за букварь». Бесконтрольный ввоз книг из Франции был запрещен. А антихристианский дух новейшей европейской философии, который до революции почти насаждался в высшем обществе, теперь был признан опасным и подрывным. Екатерина II даже всерьез готовилась к войне с Францией – она не состоялась только из-за смерти императрицы в 1796 г.