Помоги проекту - поделись книгой:
4) Филиппом Даниловичем не именовался.
5) В ноябре [18]81 г. Борейша мог меня встретить в одной из портерных.
6) Прописки на паспорте мещанина города Казани Александра Ив[ановича] Горбунова я не делал, так как не знаю Борейши.
По поводу предъявленных мне показаний Константина Андреева Маслова[469] от 13 марта, казака Черниговской губ[ернии] Якова Петлицкого[470] от 16 дек[абря] [18]81 года и Ивана Михайлова Саранчова[471] от 6-го и 10-го марта с[его] г[ода], поясняю
1) Будучи знаком с Левинским[472], я в бытность свою в Киеве, в феврале [18]81 года виделся с ним на квартирах у разных лиц; при одном из нескольких таких свиданий меня мог видеть Маслов, никаких деловых отношений я с ним не имел. Я лично Владимиром Львовичем не именовался, так могли меня ему назвать. Я никаких заявлений о мотивах моего приезда в Киев не излагал ему, хозяев квартиры, у которых назначались свидания, по фамилиям я не знал, равно как и посетителей, которых я там же встречал. Гориновича[473] лично не знаю.
2) В бытность свою в Киеве я виделся с каким-то рабочим (очевидно, это Петлицкий), расспрашивал его о занятиях, отнесся в высшей степени неодобрительно к выраженному им желанию добывать для партии средства путем похищения денег частных лиц и учреждений, а также к террористическим его замыслам и подготовительным к оным действиям. Причем свое неодобрение к террористическим фактам не связывал с неимением средств. За давностью времени я не помню имени хозяина той квартиры, куда должен был прийти Петлицкий. Вторичного свидания с рабочим я не имел, но совет возвратиться к обычному роду занятий я в первые же свидания высказал ему, так же как и общую мысль, что «террористических фактов непростительно совершать революционеру по своему личному почину и желанию». Эту мысль я развил очень подробно, причем не связывал с какими-то приготовлениями в П[етер]бурге. Петлицкий, будучи без работы, нуждался в деньгах, попросил у меня несколько рублей, которые и были через Левинского переданы. Никого в Киеве я деньгами не снабжал, рабочему же дал свои собственные средства.
3) У Саранчова я действительно был, как меня отрекомендовал ему Маслов, который обо мне никаких сведений не имел, по собственному его показанию, кроме личных своих представлений — я не знаю. Имел с Саранчовым теоретическую беседу, причем я высказал ему принципы программы «Народной воли» в том ее виде, как я изложил в своем собственном показании от 1-го и 4-го мая сего года, но никоим образом не в том виде, как излагает ее Саранчов, не вводя идеи народного представительства в лице Земского собора как наиболее желательной формы осуществления ближайшей задачи партии «Народной воли». По поводу Киева я мог наводить у него справки, о каких именно вещах, я не помню (вероятно, литературный материал по киевским процессам). Мое предположение верно, потому что он называет их вещами партии. История о моих на него подозрениях в «измене» и основанное на этом предположение дать взаймы 1000 рублей, последовавший за тем отказ с его стороны и, наконец, выдача мне 20 или 30 р[ублей] денег — все это вымысел, явствующий из последних частей показаний Саранчова.
Из всех предъявленных мне фотографических карточек признаю:
1) Грачевского[474] — познакомился в 1878 году в г. Одессе, виделся с ним в С[анкт]-П[етер]бурге в последний раз в мае 1881 года, где именно с ним виделся — не помню. Из круга его знакомых некоторые были известны мне, но я их назвать не желаю. О деятельности Грачевского я сведения имел, подробности же я узнавал из процессов.
2) Гринберг Христина[475] известна мне еще с давних пор как землячка (города Николаева), о деятельности ее мне было известно, но со своей стороны никаких объяснений по поводу ее дать не желаю.
3) Быховского[476] встречал во время большого процесса у брата своего Лео; с тех пор никаких встреч с ним и сведений о нем не имел.
4) Личность, называемая вами «Мороз», мне не знакома, но, кажется, ее где-то видел.
5) То же самое могу сказать о личности, именуемой вами г[оспо]жей Горинович[477].
6) Фамилию Прибылев[478] не слышал, но лицо мне знакомо, где встречал, не помню.
7) Калюжного[479], Смирницкую[480] и Юрия Богдановича[481] (Кобозев) не знаю и не встречал.
Зачеркнутое и сверху приписанное в настоящем протоколе сделано мной.
С. Златопольский.
Отдельного Корпуса Жандармов Майор Шеманин
Товарищ Прокурора Н. Богданович
ГАРФ. Ф. 112. Оп. 1. Д. 526. Л. 671–672 об.
Протокол № 154
1882 года августа «11» дня, я, Отдельного Корпуса Жандармов Майор Шеманин, на основании закона 19-го мая 1871 года, в присутствии Товарища Прокурора С[анкт]-П[етербургской] Суд[ебной] Пал[аты] А. Ф. Добржинского расспрашивал нижепоименованного, который, в дополнение своих объяснений прежних, показал:
В предъявленных мне фотографических карточках (
ГАРФ. Ф. 112. Оп. 1. Д. 526. Л. 716–716 об.
Протокол № 161
1882 года сентября «21» дня, я, Отдельного Корпуса Жандармов Майор Шеманин, на основании закона 19-го мая 1871 года, в присутствии Товарища Прокурора С[анкт]-П[етербургской] Суд[ебной] Пал[аты] Г[енерала] Добржинского расспрашивал нижепоименованного, который, в дополнение своих объяснений прежних, показал:
По поводу предъявленного мне показания Василия Меркулова от 11 апреля 1881 года — заявляю, что Василия Меркулова знаю, встречал в Одессе с Колодкевичем, никаких с Меркуловым дел не имел, знал лишь в лицо его; отношений его к Колодкевичу мне не было известно, зимой 1881 года я, не помню когда (но в начале его), я его встретил раз или два на квартире Гесси Гельфман[482], по Троицкому переулку д. № 27/1, куда я приходил несколько раз для свиданий с Грачевским, причем указание квартиры получил от него же; никакого отношения к типографской работе там не имел и, поскольку мне теперь известно, в то время (в начале зимы 1880 г.) типография там не помещалась. Меркулов, очень вероятно, знал мое настоящее имя, в моем присутствии ни Савелием, ни Савкой не называл; насколько я помню, при мне Грачевский никаких жестяных банок не приносил, равным образом в мои приходы на квартиру Гесси Гельфман я ни принадлежностей, ни следов слесарной работы не видел. Что касается указаний Меркулова относительно отъезда моего в Киев, то об этом обстоятельстве я дал Вам показание прежде и ныне добавить ничего не имею, в марте месяце 1881 г. я приехал в Петербург, где оставался весьма непродолжительное время, всего несколько дней, после чего приехал в Петербург лишь в июне месяце, о чем я говорил уже в моем показаний от 4-го мая сего года.
Савелий Златопольский.
Отдельного Корпуса Жандармов Майор Шеманин
Товарищ Прокурора Генерал А. Добржинский
ГАРФ. Ф. 112. Оп. 1. Д. 526. Л. 737–737 об.
Протокол № 169
1882 года сентября «23» дня, я, Отдельного Корпуса Жандармов Майор Шеманин, на основании закона 19-го мая 1871 года, в присутствии Товарища Прокурора С[анкт]-П[етербургской] Суд[ебной] Пал[аты] Г[енерала] Добржинского расспрашивал нижепоименованного, который, в дополнение своих объяснений прежних, показал:
Со времени выхода моего из Технологического института в 1875 году — я проживал в г. Николаеве, занимаясь уроками и отчасти литературным трудом. Сочувствуя революционному движению, выразителем которого был журнал «Вперед!», сочувствуя ему по общей его тенденции — призыв интеллигенции на помощь народу, — я в то же время находил, что теоретическая сторона учения страдает уклонением в чересчур отдаленное будущее, вопросы которого, главным образом, разрабатывал журнал. Это обстоятельство, в связи с сознанием необходимости личного серьезного развития и знакомства с современной русской жизнью во всех ее проявлениях, побудило меня в бытность мою в Николаеве замкнуться и жить отшельником. Совершенно случайно, по литературным отношениям своим к «Николаевскому Вестнику», я столкнулся в 1876 году с корректором его Иваном Ковальским[483] (казненным в Одессе в 1878 году). Это было первое мое основательное знакомство с практическим деятелем. Ковальский также оказался человеком, не разделявшим тенденций лавризма и упрекавшим его теорию в шаткой постановке вследствие кабинетности ее, разобщения с русской народной жизнью. В этом смысле Ковальский нашел во мне единомышленника, так как на «хождение в народ» я смотрел, с одной стороны, как на очистительную жертву за грехи отцов, а с другой — как на депутацию от интеллигенции к народу, представлявшим своего рода «terra incognita». Практическая деятельность Ковальского выражалась исключительно в изучении штундизма как самостоятельного духовно-нравственного движения в малороссийском народе, в отыскании причин возникновения и быстрого распространения этого учения. К этой деятельности примкнул и я после некоторой подготовки в этом направлении. В конце 1876 года Ковальский уехал в Одессу, избегая, как он выразился, «ежемесячных позорных осмотров догола в полиции», а в начале 1877 года я уехал на некоторое время в Одессу, а затем в Калужскую губернию для изучения однородного штундизму учения т[ак] н[азываемых] «воздвиганцев» в среде великорусского населения. В конце этого же года приехал в Петербург для свидания со своим братом и столкнулся у него с Софьей Перовской[484], а потом независимо уже и с некоторыми другими подсудимыми процесса 193-х. Процесс тем более имел глубокий интерес для меня, что большинство подсудимых было арестовано как в бытность свою в народе, так и при деятельности сообразно программе журнала «Вперед!»[485].
Определенного вывода о переломе во взглядах трудно было сделать, но ясно было, что все слабые стороны лавризма оценены по достоинству и что в нарождавшемся направлении исходной точкой программы будет русская жизнь во всем ее отличии от жизни западноевропейской. Первую половину 1878 года я провел в занятиях в Публичной библиотеке и уехал в Одессу ко времени суда над Ковальским, где и проживал легально, не скрываясь, до повальных административных ссылок, введенных ген[ерал-губернатором] Тотлебеном[486]. Возникшая в этот период газета «Земля и воля», хотя и больше, чем «Вперед!», соответствовала моим взглядам, но по своей отчужденности от вопросов чисто политического характера и по преобладанию в ней элементов чисто социалистических не привела к сближению с существовавшими в то время в Одессе кружками «землевольцев». Разногласие коренилось, главным образом, в оценке той роли, которую играет государство в сознании и жизни народа, и тех общих задач, которые партия ставит на очередь. Руководящим взглядом моим было признание за социализмом значения вероисповедания партии и отвести ему соответственное место; ближайшая задача — существующий строй политической жизни видоизменить настолько, чтобы народ получил возможность участвовать в решении вопросов общерусской жизни, т. е. формулировал я: революционная партия не упраздняет ни государства, ни религии, ни собственности, ни семьи, а, исходя из существующего политического и общественного строя, должна все силы направить к введению в России представительных народных учреждений.
Мои воззрения вышеизложенные ставили меня в положение, изолированное от всей «землевольческой» одесской публики, и отсюда же проистекает целый ряд знакомств, имевших задачей выяснить и отстоять эту точку зрения. Так, в конце 1878 года я познакомился с Михаилом Грачевским, а потом и с Андреем Желябовым[487]; были беседы, не приведшие, впрочем, к соглашению по основным вопросам программы; знакомство это было непродолжительно, так как Грачевский был сослан, а Желябов скрылся. Деятельность моя в Одессе за все время пребывания посвящена была пропаганде идеи политического переворота в том его смысле, как я выше упомянул, вплоть до июля 1879 года я не приобрел никаких новых знакомств с лицами уже осужденными, — и, кажется в июле, я познакомился с Николаем Колодкевичем, и через него я впервые имел возможность ознакомиться с характером тех взглядов, которые были преобладающими в С[анкт]-Петербурге; он же сообщил мне, что новое направление имеет выразиться в органе «Народная воля», программу которого он изложил на словах и в общих чертах. Частые разъезды его мешали близкому знакомству с программой. С получением лишь 1-го № «Народной воли» и с поселением Колодкевича на жительство в Одессе знакомство с ним и его взглядами приняло было деятельный характер. Солидарность во взглядах лично с Колодкевичем оказалась полная, хотя полученная впоследствии программа Исп[олнительного] ком[итета] несколько нарушила эту солидарность ввиду отсутствия прямого заявления о политическом перевороте как о задаче, не сопряженной непосредственно с насильственным осуществлением социалистических идеалов; посещая квартиру Колодкевича, я встречал разных лиц, разновременно, причем ни фамилии их, ни деятельность их мне не известны. К этому же периоду относится знакомство с Колодкевичем Герасима Романенко чрез мое посредство; знакомство это состоялось ввиду заявленного со стороны Романенко желания поговорить с «иноземцем», разделяющим необходимость представительных учреждений в России. В августе месяце 1879 года приехал в Одессу Гольденберг, с которым я был знаком еще в Петербурге в 1874 г.; на бульваре меня свел с ним Колодкевич, и встреча эта ограничилась самым обыкновенным разговором. По каким делам приехал Гольденберг, я не знаю, и больше я его не видел за этот приезд. В начале ноября он опять приехал в Одессу — прямо на квартиру Колодкевича, о чем я узнал на другое утро при свидании с Колодкевичем, заявившим мне, чтобы я принес данные им чрез меня на хранение 500 рублей; явившись на квартиру, я не застал Колодкевича, а одного только Гольденберга, а затем пришел Романенко, в присутствии которого завязался разговор обыкновенного революционного содержания, причем продолжался до прихода Колодкевича, которому я и вручил деньги. (Романенко был с Колодкевичем познакомлен мной незадолго до приезда Гольденберга.) Больше я не виделся с Гольденбергом в присутствии Романенко, а в отсутствие последнего я видел его в ресторане «Славянской гостиницы» вместе с Колодкевичем, куда последний приходил обыкновенно ужинать. Таким образом, встреча с Гольденбергом в ноябре месяце ничем по характеру своему не отличалась от встречи в августе месяце, и показание Гольденберга относительно бывшего у него со мной и Романенко разговора о приготовлениях к покушению в Москве является с его стороны ложным оговором, вызванным, вероятно, неприязненным его ко мне отношением. Что же касается Романенко, который Гольденбергом оговорен так же ложно, как и я, то указываю на то обстоятельство, что Романенко приехал в Одессу и познакомился с Колодкевичем уже после поселения последнего на квартире в доме Волконского и, следовательно, незадолго до приезда Гольденберга. Деятельность Колодкевича в Одессе была мне известна лишь со стороны близости его к организации «Нар[одной] воли», так [как] от него первого исходили получаемые издания и всякого рода сведения. Относительно участия его в приготовлениях к одесскому покушению, равно как и о факте самого замысла, мне ничего не было известно. Лишь в конце марта я получил от него из Петербурга письмо, в котором он извещал меня о Гольденберге и о его оговоре; вскоре по получении письма я уехал из Одессы (кажется, в апреле [18]80). Период времени от апреля [18]80 года до начала августа я выяснить не желаю, а в августе [18]80 г. я приехал в Петербург, где и жил до начала ноября. За этот период времени я виделся сначала с Грачевским, а потом с Колодкевичем на квартире в Троицком переулке, которая в мою бытность там служила, очевидно, для свиданий, ввиду того что я встречал там много разных лиц, мне незнакомых, а также и Меркулова, которого я неоднократно видел еще в Одессе, имеющим какие-то деловые отношения с Колодкевичем. Лично я с Меркуловым, как в Одессе, так и в Петербурге, никаких деловых отношений не имел; в квартире Троицкого переулка я не видел никаких принадлежностей типографии и ни в каких типографских работах не участвовал; если же, вопреки моему соображению, что в квартире Гельфман не помещалась, таковая тем не менее находилась там, то предъявленное мне показание Борейши и справедливо, так как я на квартире Гельфман бывал, а следовательно, он мог меня видеть, как выражается сам, в типографии «Народ[ной] воли». В ноябре я уехал в Киев ввиду необходимости, характера которой я выяснить не желаю. Во всю мою бытность там до марта месяца я виделся очень часто с Левинским, через которого я добывал разного рода нужные мне справки и сведения; свидания эти происходили на разных квартирах, указания коих я получал от него же; ни хозяев, ни попадавшихся в квартире посетителей я фамилий не знаю, да и не интересовался знать; помню лишь одного Маслова, который, вероятно по просьбе Левинского, свел меня к Саранчову — так как я с Масловым никаких личных столкновений не имел и не обращался к нему ни за какими услугами, какие соображения руководили Масловым, когда он заочно рекомендовал меня Саранчову, я не знаю; не знаю также и того, откуда почерпнул обо мне Маслов сведения, когда я не имел с ним даже разговора; о себе я ни с кем в Киеве не говорил, так как на эту тему разговоры, по-моему, более чем неуместны. С Саранчовым я желал познакомиться по интересу чисто техническому — получить от него сведения о киевских процессах, материалы которых проходили через его руки. Как всегда бывает при встрече с новоприезжим из Петербурга (я Саранчову этого не объявлял вовсе) — Саранчов обратился ко мне с вопросом относительно взглядов, господствующих в Петербурге. Я очень охотно изложил их ему, но далеко не в том виде, как он представляет, он упустил самое существенное, именно — преобладание в партии «Народной воли» стремления исходить из поступательного развития существующего политического строя к идеальному, и в этом смысле ближайшая задача партии заключается в осуществлении Земского собора как представительного учреждения страны, с правами высшей решающей инстанции, без косвенных посредников между ним и особой монарха. Такая постановка вопроса составляет необходимейшее условие правильного понимания принципов партии «Нар[одной] воли» и ее практических задач. Что же касается остальной части показания Саранчова, то она настолько противоречива в сопоставлениях, что я не нахожу возможности иначе объяснить ее, как продиктованной побуждениями чисто личного свойства, а потому и безусловно ложной. Никаких опасений относительно совершенного Саранчовым предательства у меня не было и никаких угроз я не делал ему; о денежном состоянии революционного фонда я ему ничего не говорил и никаких денег от него не получал ни лично, ни через посредство кого бы то ни было.
Во время одного из свиданий с Левинским я встретился на квартире с каким-то рабочим, как оказывается, с Яковом Петлицким; я расспрашивал его о занятиях, знакомствах, удовлетворив меня по вопросам, ему предложенным, он заявил мне, что намерен добывать средства для партии путем конфискации частного имущества. Я всей силой своего негодования разъяснил ему преступность подобных намерений, после чего он как будто бы в свою защиту объяснил, что равным образом намерен совершить террористические факты, что уже следил за Гессе[488] и Судейкиным[489], надеясь под видом извозчика совершить факты удачно. Я счел своей обязанностью выяснить ему всю непозволительность такого образа действий, при котором всякий по своему единоличному усмотрению и желанию будет совершать террористические факты — невозможно уловить нигде единоличного почина. В конце концов я ему посоветовал вернуться к своим обычным занятиям, оставив в стороне всякого рода слежения и планы, никоим образом не мотивируя своего совета отсутствием денежных средств у Петлицкого для совершения указанных фактов. Виделся я с Петлицким один раз, а не два, как указывает он в показании. Вообще в беседе с Петлицким я не приводил никаких посторонних доводов к тому, чтобы он отказался от своих террористических замыслов, и не упомянул, что эти замыслы могут помешать «чему-то в Петербурге». Это обстоятельство, вероятно, его личное предположение, не более.
В марте месяце 1881 года я приехал в Петербург на короткое время — всего на несколько дней; а в период до конца июня месяца, когда я вновь приехал в Петербург — я разъяснить не желаю. С июня 1881 года до начала марта 1882 года я находился безвыездно здесь, в Петербурге, занимаясь пропагандой принципов партии «Народной воли». В начале марта я выехал в Москву по обстоятельствам личного характера, где и был арестован 19 апреля 1882 года.
Относительно всех предъявленных мне фотографических карточек привлеченных лиц я к сказанному уже мной прежде ничего добавить не имею, равно как и по отношению к тем обстоятельствам, относительно которых был допрашиваем.
В настоящем протоколе приписанные сверху строк слова, а также зачеркнутые принадлежат собственноручно мне.
Савелий Златопольский
Отдельного Корпуса Жандармов Майор Шеманин
Товарищ Прокурора Генерал Суд[ебной] Палаты Добржинский
ГАРФ. Ф. 112. Оп. 1. Д. 526. Л. 774–778 об.
Протокол №
1883 года мая «28» дня, я, Отдельного Корпуса Жандармов Майор Ножин, на основании закона 19-го мая 1871 года, в присутствии Товарища Прокурора С[анкт]-П[етербургского] Окружного Суда М. Р. Романова, расспрашивал нижепоименованного, который показал:
В стенах Петропавловской Крепости я вел сношения с следующими лицами: 1. братом своим Львом Златопольским[490], 2. с Кобылянским[491] и 3. Юрием Богдановичем. Сношения возникли в октябре 1882 года по инициативе служителя Жандарма, фамилии которого я не знаю, но приметы его таковы: среднего роста, брюнет, лет 30–35; первоначальные сношения возникли в октябре, и началом их послужило то, что жандарм передал мне во время возвращения из бани записку, в которой просил меня написать письма к Льву Златопольскому, Мартыновскому[492], Дубровину[493] и Кобылянскому с тем, чтобы успокоить всех поименованных лиц в надежности жандарма как посредника в сношениях. Я написал такие четыре записи, и так возникли сношения внутри Крепости. Я помню, что жандарм убедительно просил осведомиться у брата, для чего именно приходил полковник жандармский (фамилии он не сообщил мне), а также узнать, почему арестован жандарм (из числа служащих). До нового года я, несмотря на ранее изъявленное жандармом согласие вести сношения с волей, не доверял ему еще, и лишь с начала [18]83 года установились сношения с волей следующим образом: я послал упомянутого жандарма в табачную лавку (на Забалканском проспекте рядом с Строительным училищем) к Ольге Михайловне Артемьевой[494], моей личной знакомой еще с 1874 года, когда я был в Технологическом институте, в посланном тогда письме я просил Ольгу Михайловну назначить свидание с жандармом в Архиерейском переулке на Петербургской стороне, поближе к крепости для удобства жандарма. Насколько мне помнится, он ходил в лавку только однажды, а не два раза, как заявляет он в своем показании. Ответ на посланную записку получен был им тоже в лавке, причем нужно заметить, роль жандарма была безопасная, т. е. никаких разговоров он не имел в лавке. С конца января свидания с жандармом велись уже на улице в условленном месте; всего записок мной было послано в разное время от 5–7; а получено в ответ меньше, точно сколько, не помню, но не больше пяти.
Что касается лиц, которые были посредниками между Ольгой Михайловной и жандармом, то роль их была чисто механическая ввиду неудобства барышни видеться с жандармом на улице. Я этих посредников не знаю совсем, я разумею то лицо или те лица (число их мне неизвестно), которые имели свидания с жандармом в Архиерейском переулке или в других условных местах. Лица эти, получая и вручая записки жандарму, с внутренним содержанием их не были знакомы, так как они писались или Ольгой Михайловной Артемьевой для меня, или мной для Артемьевой. Все записки, мной полученные, были писаны одним почерком, хорошо мне известным, и писаны были Артемьевой. От нее же через этого жандарма получено было от Артемьевой вечное перо; и упоминаемый в связи с вечным пером в письме к брату псевдоним «Марья Павловна Елагина»[495] был употреблен мной для того, чтобы брат знал, что я веду сношения с женщиной, а не с мужчиной, причем псевдоним этот Артемьевой, для брата совершенно неизвестной. Содержание записок, полученных мной от Артемьевой, в общем обнимали сообщения о всякого рода событиях в русской жизни, как то: газетные сведения о перемещениях и новых назначениях в администрации, о процессах, как бывших, так и стоявших на очереди; о внутренней и внешней политике и пр. и пр. Что же касается внутренней жизни организации и партии «Народной воли», то Артемьева, как человек не принадлежащий к партии, никаких сведений мне сообщить не могла. Я личного знакомства с матерью и другими родственниками Ольги Артемьевой не имел; посылая жандарма в табачную лавку, я его предуведомлял, чтобы он ни в коем случае не передавал записки матери, а спросил Ольгу Михайловну, если записка попала в ее руки, то это произошло вопреки моему ожиданию и роль матери в этом случае была чисто механическая. Через мое посредство никто другой отношений с волей не имел; по словам жандарма, он получал записки только для меня во время свиданий в Архиерейском [переулке] и других условных местах. Первая записка, имевшая реальное значение, была та, которая послана была в табачную лавку и последующие места, все же предыдущие записки, а также места для свиданий, студент Технологического Института Кротик — все это было лишь средство испытать жандарма. Все записки относятся ко времени, предшествующему суду; после же суда я получил одну записку и одну отправил в конце апреля; кому назначалась последняя записка, мной посланная, не помню. Я помню, что сношения с волей, начавшиеся в январе, были временно прерваны в начале марта впредь до возвращения в Крепость, и я, в свою очередь, через жандарма на волю перестал посылать записки, ограничиваясь маленькими записками к заключенным в Крепости. В записках, мной полученных, без сомнения, употреблялись слова «Крепость», «1 марта», но никакого отношения к каким бы то ни было покушениям в будущем не имели; по словам жандарма, в записках, полученных мной с воли, употреблялся шифр, следовательно, если бы речь шла в них о каких-либо приготовлениях, то все было бы зашифровано. Что касается существования двух жандармов из дивизиона или других служащих в пределах Крепости, бывших будто бы тоже передатчиками записок из тюрьмы на волю, то в действительности я этого не знал, но упомянул об этом в записке к ангелу ввиду той же системы испытания, если же и были сведения о равелине, о котором я расспрашивал ангела, то они относятся к числу тех, которые были очень популярны и были известны мне до заключения. Когда установились сношения, то ангел неоднократно просил денег, причем определял размер денег 500 р[ублями], а также и 2 тысячами; сам я никаких денежных поддержек оказать ему не мог, но, насколько мне известно, он получал на воле, а сколько именно — не знаю; деньги, вероятно, шли от Ольги Артемьевой, при посредстве тех же лиц, которые имели свидания с ангелом, так как другого денежного источника при ведении переписки со мной не могло быть.
Подлинно подписали: Савелий Златопольский, Майор Ножин и Товарищ Прокурора Романов.
С подлинным верно:
Отдельного Корпуса
Жандармов Майор Ножин
ГАРФ. Ф. 102. Оп. 181. 7 ДП. 1884. Д. 641. Л. 40–42 об.
(Начало зашифровано)
Независимо от того, прошу тебя обозначать всегда шифром, которого числа пишешь письмо.
Я забыл тебе сказать, что священник (не тот, с которым ты поссорился, а другой, который тебе понравился) выразил готовность давать деньги; от него при надлежащем воздействии можно получать рублей тысячу в год минимум. Ты произвел на него прекрасное впечатление.
Кроме того, он имеет очень ценные связи, которыми он предлагал воспользоваться (между прочим, его родной тесть). Советую тебе, радость моя, сойтись с ним поближе; он от тебя в восторге, да я еще отрекомендовал тебе вовремя его. Мною он, вероятно, несколько недоволен, потому что я в последнее время обидел его. Когда я сидел в Предварительном, то в читаных книгах ничего не писал.
Обвинительный акт мой украден в Предварительном, а печатный приговор я отдал своему защитнику Грацианскому[496]. Если сестра придет за ним, то он его отдаст наверно. Я бы желал, чтобы приговор этот попал в твои руки как память о суде. Запомни раз навсегда, что клички я даю мужчинам — женские, а женщинам — мужские с начальными буквами фамилий, так что: Грачевский — Глаша, Богданович — Базя, Теллалов — Таня, Буцевич[497] — Булка, Стефанович[498] — Соня и пр., и т. д.
Кобылянский — Катя. Вера Филиппова ведет себя как ребенок. Объявила в Департаменте еще, что она удавится; поэтому при ее каземате день и ночь стоят жандармы и заглядывают в дверную щель[499]. Здесь находится в нижнем этаже какая-то женщина с ребенком, не знаю, новая это или старая (прежде здесь был ребенок у Якимовой (Кобозевой). Если это Якимова с ребенком, то я немало удивлен, что у нее не отняли ребенка[500]. С Алексеевским равелином никаких сношений нет; мне известно лишь, что там сидели: 1) Нечаев[501] 2) Мирский[502], Фроленко[503], Исаев[504], Колодкевич, Баранников[505], Тригони[506], Арончик[507], Морозов[508] и Клеточников[509].
(Ширяев Степан умер в равелине 16-го сентября 1881 г.[510])
Терентьева[511] умерла здесь (в Трубецком) в октябре 1882 г.
Лебедева[512], Якимова, Фриденсон[513], Емельянов[514], Люстиг[515], Тетерка[516] и Златопольский Лев — находятся здесь. Александр Михайлов[517] умер в Алексеевском равелине 6 или 8 декабря 1882 года; есть много оснований думать, что он умер неестественной смертью (после посещения равелина Министром Толстым).
Как ты мог подумать, что имеются сношения с равелином? Неужели бы я не завел сношений прежде всего с Колодкевичем и Фроленко, моими самыми дорогими друзьями?! Само собой разумеется, что все сообщаемые сведения составляют строжайшую тайну, кроме Инда и Жоржа[518]. Я забыл тебе сказать, что из Сибири с каторги в прошлом году (в сентябре)[519] были привезены сюда Кобылянский, Попов[520], Иванов[521], Буцинский[522], Щедрин[523], Волошенко[524], Геллис[525], Орлов Павел[526]. Для чего их привезли, они сами не знают, а люди они все очень достойные!! Вне всяких подозрений!
Из сидящих здесь офицеров я знаю следующие фамилии: Цицианов[527], Якимов[528], Мелетюк[529]. За последнее время навезли много новых офицеров; из Тифлиса сюда привезли 9 человек еще в конце января. Есть основание думать, что офицер Шепелев[530] выдает товарищей. Пусть Жорж примет это к сведению.
Корба с большой уверенностью говорит, что Фомин (муж Осмоловской) стал изменником[531]. За что купил — за то и продаю!! Что ж, ты узнала фамилию сумасшедшего моряка, который молится Богу по целым ночам?[532] Он наверно предатель! Напоминаю тебе, сердце мое, что если Петр Васильевич Гортынский[533] не судится или не сослан, то он наверно изменник! Был ли уже процесс в Киеве? Кто подсудимые? Отчего ты, мой милый, не сообщил вкратце содержание прокламации к согражданам?
В крепости сидит хозяин последней типографии «Народной воли» — Суровцев[534]. Несчастный человек он! Имей в виду, что к следующему процессу было бы недурно предупредить Спасовича[535], чтобы он защищал Суровцева. Мне сообщил Мономах[536]: 1) что наследница[537] собиралась уехать куда-то далеко и выйти замуж и во-2) что Георгиевская[538] арестована. Верно ли это? — Елагина мне сообщила, что здесь в крепости двух повесили (!!?) Откуда такой слух? Теперь, дорогой, незабвенный мой, пару слов о Надежде[539]: боюсь я, боюсь, чтобы ее не проследили шпионы; приняты ли всевозможные меры предосторожности? Ведь стоит Надежде раз дать промах, и тогда Анна[540] не жилица на этом свете!! Милый мой, дорогой, руководи Надей как можно внимательнее!
На всякий случай предлагаю для Анны несколько кличек: черт, сатана, дьявол, русалка, домовой, леший, нечистая сила. Теперь говорю о солдатах: в каждом коридоре стоит солдат часовой, между ними попадаются в таковой степени любознательные, что забывают страх (военного суда) и вступают в разговоры со мной. Часовые бывают известных гвардейских полков; каждый день меняются новые. Например, если сегодня была рота семеновцев, то она вторично будет лишь недели через три, причем тот солдат, который был в моем коридоре, уже будет стоять в другом коридоре, — так что вновь свидеться с знакомым солдатом можно раз в 4 месяца, и то если продолжаешь сидеть в той же камере (а это редко случается, потому что нас переводят очень часто из одной камеры в другую).
Мне судьба благоприятствовала: я 8-мь месяцев сидел в одном каземате. Теперь тебе, мой дорогой, нежно любимый друг, ясно, почему я не мог прислать солдат в назначенные тобой дни. Между всеми солдатами, с которыми я беседовал, наиболее выдающийся тебе известен (я сообщал его фамилию), с ним и пароль заключен (такой же, как с Анной). Я настолько уверен в этом солдате, что если бы даже ты, мой милый, познакомился с ним, я нисколько не смутился бы и не опасался бы. Заметь себе только, что пароль был заключен с этим солдатом в расчете, что он будет на кладбище встречен Елагиным[541] (я ожидал приезда Елагина). Установить сношения можно таким образом: путь придет в казармы какая-нибудь старуха или некрасивая женщина и вызовет его, скажет ему, приходи туда-то (и скажет куда), назначит время.
[Шифр]
Я еще забыл сообщить тебе следующее известие, переданное мне Корба: «Австрийский консул сообщает, что Нечаева отвезли якобы в Шлиссельбург и по дороге умышленно застрелили»[542]. Было бы недурно условиться à L’église cathédrale [
Твой до гроба муж
Привет Инду, Жоржу
ГАРФ. Ф. 102. Оп. 181. 7 ДП. 1884. Д. 641. Л. 25–30 об.
Поделиться книгой: