Помоги проекту - поделись книгой:
Из Петербурга до приисков А. Г. Гинцбург добирался почти месяц, выехав 10 июля и прибыв на место 7 августа 1898 года. Он остановился на Надеждинском прииске, где находился главноуправляющий Л. Ф. Грауман. Гинцбург сопровождал Граумана в осмотре работ, чтобы «вместе с управляющим шаг за шагом вникнуть в самый строй дела», объехав практически все 15 приисков. Во время пребывания на приисках с 7 августа до 12 сентября Гинцбург, сопровождая Граумана в его разъездах, проехал 860 верст одними только дальними поездками, не считая мелких ежедневных междуприисковых разъездов в пределах одной и той же дистанции. Кроме хода работ и технических усовершенствований (вроде электрической станции и других) его интересовало все: состояние мастерских, амбаров, магазинов, больниц, конных дворов, документация и прочее. Естественно, больше всего времени он посвятил знакомству с новыми приисками и разведками площадей. Судя по подробному отчету, Альфред Гинцбург хорошо знал все особенности местной почвы, технологии пробивания шурфов в вечной мерзлоте, историю и ценность существующих приисков, трезво оценивал новые приобретения, делал предположения относительно перспектив разработки приисков, особенно долины реки Ныгри, сопровождая данные рисунками и чертежами[280]. Надо сказать, что Гинцбург высоко ценил главноуправляющего приисками с 1890 по 1901 год Л. Ф. Граумана, поддерживая его программу развития золотого дела, которая, однако, требовала крупных финансовых вложений. Так, например, организация разведки и дальнейших работ в среднем течении Ныгри обошлась Ленскому товариществу примерно в 3 млн рублей[281]. Во время пребывания на приисках в 1898 году Альфред Гинцбург вместе с Л. Ф. Грауманом обсуждали возможность создания «Общества торговли и пароходства по Лене и ее притокам», даже подготовили устав общества, состоящий из 82 статей. Министерство финансов приняло положительное решение и вышло с соответствующим представлением в Кабинет министров, однако проект осуществить не удалось[282]. Только через 12 лет, 14 августа 1910 года, «Лензото» купило «Ленско-Витимское пароходство Ко Сибирякова и Базанова», а 1 октября 1910 года стало его собственником[283].
На общем собрании акционеров Ленского золотопромышленного товарищества 10 ноября 1898 года Альфред Гинцбург отчитался о своей поездке на промыслы в конце лета 1898 года, за что собрание выразило барону свою благодарность. Отчет Гинцбурга перед собранием акционеров отличался не только своей точностью и глубоким знанием ведения дел на приисках, но и перечислением трудностей как объективного (климатические, географические, геологические), так и субъективного (состав рабочих, сложившиеся в золотопромышленной отрасли привычки работы, распоряжения зарплатой и проведения досуга) характера, а также усилий правления по их преодолению или минимизации[284].
На этом собрании был поднят вопрос о снижении доходности Ленского золотопромышленного товарищества. Некоторые акционеры посчитали предположительную прибыль за 1898–1899 годы к размеру добычи крайне незначительной. Правление объяснило, что на операции последних двух лет «нельзя смотреть как на нормальные вследствие обширных подготовительных работ на приисках», имея в виду, что расходы на разведки и подготовительные работы для будущих лет требуют денег (сверхсметные расходы достигли почти 800 тыс. рублей), и обещая, что в недалеком будущем оно постарается «достичь удешевления стоимости добычи золота на промыслах Лензото»[285]. Собрание постановило (в числе прочего) уполномочить правление кредитоваться в Государственном банке под золото будущих операций.
С 1899 года Альфред Горациевич становится директором-распорядителем, ведущим лицом в управлении «Лензото». В его руках было сосредоточено все дело (остальные сыновья Г. Е. Гинцбурга — например, Давид, Александр — владели отдельными приисками, которые они передали в арендное владение АО «Лензото», с тем чтобы получать так называемые «попудные» — по 50 рублей с каждого пуда золота[286]). Это была огромная ответственность, так как дело росло, требовало средств на разведочные работы и организацию производства. 1900 и 1901 годы были крайне неблагоприятными: к концу 1900 года долг Государственному банку составлял около 750 тыс. рублей, так что Г. Е. Гинцбург вынужден был просить у С. Ю. Витте в письме от 9 июня 1901 года добавочной суды размером до 400 тыс. рублей, иначе
товарищество будет поставлено в необходимость немедленно приступить к ликвидированию своих дел, несмотря на то, что в техническом отношении и в смысле обеспечения запасами золота, оно представляет собою предприятие безусловно блестящее, с годичным оборотом с лишком в 10 млн руб. и доставляющее ежегодно в монетный двор на 5 или 6 млн руб. золота[287].
В 1901 году Государственный банк командировал на Ленские прииски инспектора Н. И. Бояновского, который воспользовался этой поездкой для ознакомления с приисками «Лензото». Тогда же Бояновский познакомился и с Иннокентием Николаевичем Белозеровым, который произвел на него впечатление человека «делового, очень сведущего в золотопромышленности и прекрасно знакомого с экономическими условиями края», причем особенно ему импонировало, что Белозеров был «энергичный, счастливый», которому «фартило»[288]. Это и определило выбор главноуправляющего. После возвращения Н. И. Бояновского Государственный банк разрешил «Лензото» пользоваться кредитом при условии назначения главноуправляющего Бодайбинской компанией И. Н. Белозерова главноуправляющим приисками «Лензото». Государственный банк, открывший «Лензото» кредит в размере 11,2 млн рублей, потребовал контроля за ведением дел. В правление был введен представитель банка Н. И. Бояновский, незнакомый с особенностями золотопромышленности (сам он в 1912 году сообщал, что впервые познакомился с золотопромышленностью в конце 1900 — начале 1901 года, когда в качестве инспектора был командирован в Иркутск и Бодайбо). При заключении контракта Белозеров вытребовал себе такие полномочия, при которых мог самовольно распоряжаться текущими делами; ему даже разрешалось отступать от утвержденной правлением сметы, чем он активно пользовался. В своей переписке с правлением Альфред Гинцбург всецело поддерживал все начинания Белозерова, но уже таких личных контактов и взаимопонимания, как с Л. Ф. Грауманом — человеком, близким ему по духу, — не было.
Судя по всему, после назначения главноуправляющим приисками И. Н. Белозерова Гинцбург предпочитал не вмешиваться в дела Управления, всецело полагаясь на Белозерова, которого поддерживал Государственный банк. Внешне все выглядело пристойно, однако отношения с банком не были простыми, так как вся прибыль шла на погашение долга. Правление тяготилось опекой Госбанка и, чтобы обезопасить себя от зависимости, искало другие способы кредитования «Лензото», в том числе и за границей. Гинцбург вступил в переговоры с «Русским горнопромышленным товариществом» (The Russian Mining Corporation, Limited), созданным в 1906 году по инициативе брокерской фирмы «Л. Гирш и Ко» для того, чтобы привлечь английские капиталы в русские горнопромышленные предприятия[289]. Сохранились телеграммы Альфреда Горациевича из Лондона о ходе переговоров о предстоящей поездке на прииски известного горного инженера Ролькера (Charles M. Rolker) для знакомства как с технической, так и хозяйственной и финансовой сторонами дела[290]. Ролькер в июле 1907 года представил в Лондоне отчет о поездке, в котором показал огромный потенциал приисков и представил план их усовершенствований и системного изучения[291].
Русское горнопромышленное товарищество после переговоров согласилось учредить английское общество специально для финансирования «Лензото», взяв на себя долг Ленского золотопромышленного товарищества Государственному банку. 11 июня 1908 года Русское горнопромышленное товарищество подписало соглашение с членами правления акционерного общества «Ленское золотопромышленное товарищество» о покупке 70 % всех его акций, с тем чтобы основать в Лондоне общество «Lena Goldfields Co., Ltd» с основным капиталом в 1405 тыс. фунтов стерлингов. «Лензото» выставило условие: «обмен акций только в том случае, если The Lena Goldfields Limited предоставит в распоряжение Ленского золотопромышленного товарищества на оборотные средства от 150 до 180 тыс. фунтов стерлингов; никаких изменений ни в персонале, ни в способе управления не будет»[292]. Общество «Lena Goldfields» приобрело ¾ всех ленских акций и выпустило в Англии мелкие фунтовые «шеры»[293]. Половина членов правления «Lena Goldfields» были русскими. Председателем правления «Lena Goldfields Co., Ltd» был избран бывший министр торговли и промышленности В. И. Тимирязев. Вице-председателем стал лорд Гаррис (Harris), являвшийся одновременно председателем правления компании «Объединенные золотые прииски Южной Африки». На общем собрании всех членов компании в Лондоне в Солсбери-хаус 4 ноября 1908 года Тимирязев, давая слово Альфреду Гинцбургу (Baron Alfred de Gunzburg, managing director of the Lenskoie Company), представил его как своего друга. Тот описал условия добычи золота в Ленской тайге и сообщил о результатах работы «Лензото» в 1907/1908 годах: «520 пудов золота стоимостью 1 040 000 фунтов стерлингов — крупнейший объем добычи среди золотопромышленных компаний Российской империи за все время ее истории», а также рассказал о возможных перспективах деятельности «Лензото» и новых разведках площадей в районе побережья Тихого океана[294]. С помощью «Lena Goldfields» «Лензото» в 1909 году окончательно выплатило свой долг Государственному банку. Именно Альфред Гинцбург был посредником в отношениях между представителями «Lena Goldfields» и правлением, являясь ответственным агентом Русского горнопромышленного товарищества. Все вопросы в правлении «Лензото» обычно решались без участия представителя английского правления «Lena Goldfields», но Альфред Гинцбург обычно держал его «в курсе всех дел» и отправлял в Лондон «копии протоколов заседания правления Товарищества»[295]. Так, Гинцбург, будучи в Лондоне 10 ноября (28 октября) 1911 года, присутствовал на общем собрании «Lena Goldfields», представив подробные сведения о Ленских приисках[296].
Благодаря новым разведкам и техническим усовершенствованиям «Лензото» удалось понизить стоимость работ по добыче золота. Альфред Гинцбург относил эти успехи всецело к заслугам отца, которого бесконечно уважал[297]. В письме баргузинскому купцу и золотопромышленнику Я. Д. Фризеру от 3 июня 1910 года, уже после смерти Г. О. Гинцбурга, Альфред писал о его дальновидности:
Вникая во все подробности управления приисками, ему удалось поставить Ленское товарищество в техническом отношении во главу всех отечественных золотопромышленных предприятий. По его почину в 1889 г. было поручено М. А. Шостаку произвести опыты (впервые на частном промысле) гидравлической промывки песков, впрочем, не увенчавшиеся успехом вследствие топографических условий залегания россыпей. В 1897 г. по его же инициативе сооружена на приисках товарищества первая электрическая станция. Сооружение этой станции — первой вообще в Сибири — должно быть подчеркнуто как важное событие в истории отечественной золотопромышленности, первая попытка применения электрической энергии к приисковому делу. Впоследствии выстроены на приисках Лензото еще 4 новых станции. Электричество теперь там применяется для водоотлива, освещения, объема и откатки песков. Пример Лензото не остался без последователей.
Из новшеств, применяемых на приисках «Лензото», Альфред Горациевич указал также на паровую откатку песков, телеграфную связь, а также применение в приисковом деле инженерного труда[298]. Необходимо заметить, что большинство нововведений на Ленских приисках можно отнести и на счет А. Г. Гинцбурга как директора-распорядителя «Лензото».
После смерти отца в 1909 году Альфред Гинцбург, оказавшись без его поддержки, почувствовал напряжение между акционерами. Чтобы развеять все сомнения, он написал 10 мая 1909 года доверенному лицу Г. О. Гинцбурга присяжному поверенному М. И. Шефтелю письмо:
Многоуважаемый Михаил Исаакович! Подумав на досуге о некоторых разговорах, имевших место за последние дни и касающихся лично меня, я выношу впечатление, что не пользуюсь со стороны наследников папаши, составляющих пока крупнейшую группу акционеров, доверием, при котором я мог бы продолжать руководствовать делом. Эти сомненья, хотя и не основанные на каком-либо положительном факте, все же во мне настолько сильны, что побудили меня Вас просить выяснить по этому поводу точку зрения наследственной массы. При этом обращаю Ваше внимание на то обстоятельство, что вопрос этот нисколько не может затронуть моего самолюбия, но Вы сами поймете, какое создавалось бы ненормальное положение, если бы я дальше вел дело, опираясь на доверие Э. М. Мейера и англичан, но не встречая поддержки со стороны правопреемников того лица, кем я был на это место поставлен. Я бы поэтому был Вам весьма признателен, если бы Вы взяли на себя до известной степени щекотливый труд передать моим сонаследникам содержание сего письма и спросить их, желают ли они, чтобы я оставался директором-распорядителем, так как в противном случае мне придется заявить в Лондон, что не пользуюсь доверием группой Гинцбургов и просить Правление предложить на обсуждение ближайшего общего собрания вопрос о замещении меня другим лицом. Для меня крайне важно получить Ваш ответ не позже 20 мая, дабы из-за этого вопроса не задержать публикацию о созыве общего собрания[299].
Видимо, сомнения его были рассеяны, так как 25 июля 1909 года Альфреду Гинцбургу была выдана доверенность от директоров правления АО «Лензото» Э. М. Мейера и Н. И. Бояновского:
Избирая Вас директором-распорядителем Ленского золотопромышленного товарищества, товарищество уполномочивает Вас определять и увольнять необходимых для службы лиц, открывать и закрывать в Госбанке и других кредитных учреждениях текущие счета и т. д.[300]
Подобная доверенность, заверенная у лондонского нотариуса 24 марта 1910 года, была получена Альфредом Гинцбургом от директоров правления «The Lena Goldfields Limited» лорда Гарриса (Lord Harris) и Генри Бойла (Henry P. Boyle)[301]. На посту директора-распорядителя АО «Лензото» Альфред Гинцбург оставался вплоть до сентября 1912 года.
Дело разрасталось: с покупкой «Компании промышленности» в 1910 году (переговоры о покупке также вел Альфред Гинцбург) почти вся золотопромышленность края сосредоточилась в руках «Лензото», которое стало самым крупным золотопромышленным предприятием Российской империи. В 1910–1911 годах обществом было добыто 854 пуда золота (общая сумма добытого золота в Олекминском и Витимском округах составляла 1107 пудов)[302]. К 1912 году Ленское золотопромышленное товарищество представляло собой огромное хозяйство: почти 500 приисков (отводов) в Олекминском, Витимском, Забайкальском округах площадью около 40 тыс. десятин, разбросанных более чем на 300 верст по рекам Бодайбо, Ныгри и др. Помимо разработки приисков и добычи золота «Лензото» ведало пароходным и железнодорожным движением, вело обширные операции по торговле, снабжению приисков припасами, заготовке лесных материалов. Правлению приходилось решать много вопросов — кадровых, хозяйственных, финансовых, правовых, политических. И хотя государство нуждалось в золоте, по сути оно не оказывало никакой поддержки золотопромышленности, полагая, что все расходы по устройству (дороги, почта, телеграф, тюрьмы, школы, больницы и прочее), а также расходы по содержанию чиновников — горных исправников, окружных инженеров, урядников, мировых судей, — должны нести сами золотопромышленники. Немалым тормозом для золотого промысла являлась необходимость занимать множество площадей, на которых золото не добывалось.
Как человек, близко знакомый с практической стороной дела, Альфред Гинцбург хорошо понимал все проблемы золотопромышленности. Надо сказать, что, судя по работам Гинцбурга, он прекрасно разбирался в геологии, математике, физике, статистике, следил за всеми открытиями в золотом деле, интересовался иностранным опытом. Так, он принимал участие в Первом всероссийском съезде деятелей по практической геологии и разведочному делу, который состоялся в начале 1903 года в Санкт-Петербурге, выступив 12 февраля 1903 года на объединенном заседании технической и юридической секций с докладом «О нормировке разведочных и статистических данных в золотопромышленном деле». В этом докладе он поднял вопрос об унификации определения среднего содержания золота в песках на примере Нижнего прииска «Лензото»[303]. А. Г. Гинцбург был участником Первого съезда золото- и платинопромышленников, состоявшегося в Санкт-Петербурге в 1907 году, на котором он выступил с докладом «О мерах против излишнего захвата приисков», сравнивая российский и американский опыт[304].
Со времени основания Постоянной совещательной конторы золото- и платинопромышленников (ПСКЗПП) в Санкт-Петербурге в 1902 году А. Г. Гинцбург был избран членом конторы от Витимского и Олекминского съезда золотопромышленников и участвовал в обсуждении всех ключевых проблем золотопромышленности, пытаясь донести до правительства, Государственной думы и Государственного Совета идеи об улучшении условий добычи золота, развитии путей сообщения в Сибири, необходимости геологического исследования площадей, упорядочения налогообложения. Так, в 1908 году при конторе была образована специальная комиссия под его председательством для обсуждения нового законопроекта о прогрессивном налогообложении приисков. А. Г. Гинцбург и Л. Ф. Грауман предложили этот проект в особую комиссию при Горном департаменте под председательством директора Горного департамента Н. Н. Курмакова для выработки законопроекта взамен постановлений статей 103–105 закона от 8 июня 1903 года. В комиссии принимали участие представители Горного департамента, Государственного контроля, Министерства финансов, Кабинета Его Величества, Особенной канцелярии по кредитной части, Постоянной совещательной конторы золото- и платинопромышленников и Исполнительного совета I Всероссийского съезда золото- и платинопромышленников[305]. А. Г. Гинцбург был избран в сентябре 1909 года одним из членов депутации для представления министру финансов И. П. Шипову докладной записки по вопросу об уменьшении вычетов с золота, делаемых золотосплавочными лабораториями, и по вопросу о беспошлинном ввозе машин и орудий для нужд золотопромышленности (приборов для бурения, насосов, электродвигателей, паровых турбин, локомобилей, драг, экскаваторов и прочего)[306]. Одним из важных вопросов, в обсуждении которых он принял непосредственное участие, был вопрос о железной дороге для соединения Сибирской магистрали и Приленского края. А. Г. Гинцбург отстаивал свой проект Ленской железной дороги, отправив в Постоянную контору 6 марта 1912 года две подробные записки[307].
Надо сказать, что в российской прессе, особенно после ленских событий, встречались обвинения, касавшиеся состава Постоянной совещательной конторы. Так, газета «Земщина» в статье с характерным названием «В еврейской кабале» замечала:
Весь состав Совещательной конторы <…> состоит из евреев — Грауман, Литауэр (так!), Захер, Осеновский (так!) и т. д. Неудивительно, что деятельность этого учреждения вполне бесполезна для русских золотопромышленников. Недурен этот образчик еврейского «угнетения»[308].
Надо заметить, что из упомянутых в статье только М. В. Захер был евреем; горные инженеры Л. Ф. Грауман и С. И. Литтауэр были немцами, А. М. Оссендовский был поляком. Хотя действительно в числе членов Постоянной совещательной конторы золото- и платинопромышленников, которые, однако, менялись раз в три года, было много евреев — кроме Альфреда Горациевича Гинцбурга это были баргузинский купец Яков Давидович Фризер, горные инженеры Абрам Давидович Шварц, Исай Ильич Роговин, Авраам Исаакович Красносельский и другие.
Стоит заметить, что имя Альфреда Гинцбурга часто встречается в 1906–1912 годах на страницах журнала «Золото и платина», выходившего в Санкт-Петербурге два раза в месяц и посвященного проблемам золотопромышленности. А. Г. Гинцбург представлял информацию о работе «Лензото», выступал с разнообразными записками, в которых, опираясь на собственный опыт, призывал золотопромышленников к усовершенствованию способов разведки и золотодобычи, финансовой осмотрительности и осторожности. В этот период им было подготовлено несколько работ, посвященных особенностям горных законодательств разных стран — Великобритании, США, Франции, Германии, Нидерландов, Италии, Португалии, Канады, изданных Постоянной совещательной конторой золото- и платинопромышленников[309]. Особенно Гинцбурга интересовали правовые нормы приобретения и владения горной собственностью, обложение налогами горного промысла, законодательные меры против захватов площадей золотопромышленниками и прочее. Кроме того, он не пропускал ни одной технической новинки. В 1908 году членам Совещательной конторы, находившимся в Санкт-Петербурге, была продемонстрирована работа бура Кийстона на Путиловском заводе, на международной художественной строительной выставке и на Обуховском заводе. После этого Гинцбург озаботился приобретением буровых машин Кийстона для новых разведок. К 1911 году на Ленских приисках работала 21 буровая машина, причем Альфред Горациевич предложил усилить разведочный инвентарь еще пятью бурами Кийстона[310]. Будучи на приисках в мае 1911 года, Гинцбург отправил в правление обширное письмо, в котором описал состояние приисков, определил перспективы разведок, предложив изучить Хомолхинскую и Жуинскую россыпи в дальней тайге[311]. Тогда же в письме правлению «Лензото» от 8 мая 1911 года из Бодайбо он поднял важный вопрос о договорных отношениях рабочих с администрацией приисков, правовых аспектах этих отношений. По его мнению, исправники и мировые судьи поддерживали скупщиков и хищников золота и не защищали прав собственников: например, мировой судья оспаривал право золотопромышленников выдворять из казарм рассчитавшихся рабочих[312].
Не ограничиваясь разведочными работами в Олекминско-Витимском районе, правление «Лензото» предполагало распространить деятельность товарищества и на другие районы Сибири и Дальнего Востока, включая Приморскую и Камчатскую области. Товарищество собиралось строить железную дорогу от станции Тулун Сибирской железной дороги до пристани Усть-Кут на Лене; на имя барона Альфреда Гинцбурга были выданы свидетельства на право разведки каменного угля на берегу Лены близ Якутска, но все планы были разрушены ленскими событиями. Несомненно, что с расширением дела многое упускалось из виду, к тому же непосредственный контакт со служащими и рабочими был утерян[313] — все это повлияло на ход дальнейших событий. Последний раз Альфред Гинцбург был на приисках после ленских событий, с мая по август 1912 года, «для принятия неотлагательных мер в целях ликвидации забастовки; для необходимой реорганизации и приведения в порядок дела, нормальный ход которого был нарушен продолжительным перерывом работ», к тому же ему хотелось изучить «возможно подробно быт рабочих и убедиться в правдивости возводимых обвинений»[314]. Он не собирался ставить точку: определял новые места разведок, предполагал дальнейшее изучение и развитие приисков. Небольшой характерный эпизод: в фонде «Лензото» сохранилось удостоверение, выданное 31 августа 1912 года крестьянину Симбирской губернии Евдокиму Матвеевичу Ванюхину в том, что он
…состоял в разряде рабочих-мастеровых на приисках АО Лензото с июня 1909 г. по 1 сентября 1912 г. В первый год работал по специальности слесаря, а затем 3 года и. о. шофера. Ныне по собственному желанию рассчитался с целью, по личному совету распорядителя дел Лензото барона Альфреда Горациевича Гинцбурга, отправиться в Санкт-Петербург для специальной научной подготовки и получения диплома на звание шофера (выданы прогонные до Санкт-Петербурга и обратно и уплачено за курсы)[315].
Здесь же приложена справка от автомобильной школы шоферов при Первых санкт-петербургских политехнических курсах (Первый техникум) о том, что слесарь Ванюхин зачислен в группу. Так уже перед своей отставкой Альфред Гинцбург определил судьбу рабочего приисков. А сколько еще было таких случаев?
Несомненно, Альфред Горациевич тяжело переживал ленскую трагедию, пытался анализировать причины забастовки, обращая внимание на самобытную психологию приисковых рабочих, на договорные отношения и права собственников, но предубежденное отношение к «ленцам» со стороны общества и многочисленные обвинения заставили его выйти из состава правления и отойти от дел, сняв с себя все административные должности по управлению семейным бизнесом в России. После поездки в Лондон осенью 1912 года Альфред Гинцбург осел в Париже. В декабре 1912 — январе 1913 года он признавался в письмах присяжному поверенному М. И. Шефтелю: «В Париже живется очень недурно, и должен сознаться, что вовсе не тянет домой»; «Пребывание в Париже меня все больше и больше прельщает, и уже не скрою от Вас, что я начинаю тут пускать корни и [решил] окончательно здесь устроить свое постоянное жительство. Вас, может быть, даже мало удивит, если я Вам скажу, что мне не стоило больших усилий принять это решение»[316].
В годы Первой мировой войны в соответствии с законом о всеобщем призыве Альфред Гинцбург до 1916 года находился на службе в качестве офицера русской армии в должности капитана эскадрона, что казалось уникальным примером карьеры, которую мог сделать русский еврей в царской армии[317]. О. В. Будницкий в своей книге упоминает, что Гинцбург, узнав о начале войны в Париже, вернулся в Россию с последним пароходом, пропущенным через Босфорский пролив. Он записался добровольцем в ополчение, служил в отдельной этапной роте и находился в действующей армии, принимал участие в осаде Перемышля, был произведен в поручики[318]. Во время Гражданской войны в 1919 году в Одессе 54-летний Альфред Гинцбург вступил добровольцем в Петроградский уланский эскадрон[319].
После окончания Гражданской войны Гинцбург эмигрировал в Париж и активно включился в общественную жизнь российской эмиграции. В феврале 1921 года в Париже было организовано Общество просвещения беженцев из России, и он был избран в правление общества[320]. Немало было сделано бароном Альфредом Гинцбургом для сбора средств в помощь голодающим в России, без учета религиозных различий. В совместном заявлении от имени еврейской консистории и христианской общины Парижа, с участием Международного Красного Креста, был объявлен сбор средств для покупки продовольствия и медикаментов в пользу голодающих в России. В начале октября 1922 года в Париже был образован Французский еврейский комитет в пользу голодающих России под совместным председательством главного раввина Франции Израиля Леви и барона Альфреда Гинцбурга. За первую неделю с момента образования комитетом было получено от евреев Франции свыше 100 тыс. франков пожертвований[321]. При посредничестве французского Красного Креста было достигнуто соглашение с Всеобщим еврейским конгрессом о посылке продуктов питания и медикаментов евреям — жертвам Гражданской войны и погромов на Украине. Помощь была доставлена из Дюнкерка в Одессу и начала распределяться волонтерами Красного Креста как среди евреев, так и среди неевреев — жертв голода и войны[322].
В Париже Альфред Гинцбург возглавлял многие благотворительные и культурные организации: был членом центрального комитета Общества спасения евреев царской России, Общества помощи евреям-интеллектуалам из России, осевшим в Париже, Совета федерации еврейских общин Парижа, Общества по защите евреев Центральной и Восточной Европы, организовал кассу помощи еврейским беженцам[323]. Кроме членства в многочисленных общественных и благотворительных организациях Гинцбург находил время и для научной работы. Им было организовано несколько собраний, где он выступил с докладами по истории евреев России — предмет, в котором он проявил немалое знание и эрудицию[324].
С 1930 года Альфред Гинцбург состоял членом еврейской консистории Парижа (Consistoire Israelite de Paris)[325]. Ею было решено делегировать в Административный совет консистории пять новых членов в дополнение к 20 действующим. Основанием для решения о делегировании новых членов было, с одной стороны, увеличение почти вдвое еврейской общины Парижа с момента последних выборов в 1905 году, с другой стороны — новые члены общины были эмигрантами из Польши, России и Турции в результате войн, революции, голода и погромов. Барон Альфред Гинцбург был избран как представитель еврейства Восточной Европы. При представлении правлению консистории новых членов ему была дана блистательная характеристика как выходцу из «одной из лучших семей современного еврейства»: «Семья Гинцбургов с давних пор избрала своей второй родиной Францию. Господин Альфред де Гинцбург был офицером русской армии, а также видной личностью Парижского общества, сделавшей немало для спасения своих единоверцев в России и помощи им»[326]. А. Гинцбург не пропускал ни одного события в Париже, связанного с евреями — выходцами из России. Он выступал на собрании памяти известного еврейского филантропа барона М. де Гирша в 100-летнюю годовщину его рождения[327]; на юбилейном вечере в честь 70-летия М. А. Кроля[328]; председательствовал на банкете по случаю 70-летия Генриха Борисовича Слиозберга[329]. Его имя не сходило со страниц российских эмигрантских газет в Париже, и этот период его жизни нуждается в дальнейшем изучении.
Альфред Гинцбург скончался 4 апреля 1936 года от рака легких (его не видели без сигареты) и был похоронен в семейном склепе семьи Гинцбургов на кладбище Монпарнас[330]. На службе его памяти, проведенной по еврейской традиции через месяц после кончины, присутствовал весь цвет французского еврейства: главный раввин Франции Израиль Леви, главный раввин Парижа Жюльен Вайль, члены семьи во главе с бароном Петром Гинцбургом (дочь Альфреда Гинцбурга была замужем за племянником главного раввина Парижа), представители культурной ассоциации «Огель Яков», представители Комитета по спасению русских евреев, представители ОРТа (Общества по организации сельскохозяйственного и ремесленного труда), представители ОЗЕ (Общества по распространению земледелия среди евреев), представители Комитета спасения нуждающихся евреев России, представители Федерации еврейских обществ, представители Комитета защиты преследуемых евреев и многие другие[331].
Золотое дело на Лене продолжалось, но о Гинцбургах в советской России предпочитали не вспоминать. Лишь ходил по Лене двухколесный пароход, бывший «Барон Альфред Гинцбург», который был заказан «Лензото» в 1912 году в Сормово, но его в 1920 году переименовали, и «Альфред» стал «Революционным»[332]. В 1920 году все прииски были национализированы, добыча золота упала в 15 раз. В 1925 году был заключен концессионный договор правительства СССР с английским обществом «Лена Гольдфильс лимитед», по которому оно получило в аренду сроком на 30 лет все прииски бывшего Ленского товарищества[333], однако концессия была досрочно ликвидирована в 1930 году. В 1932 году был организован Государственный всесоюзный золотопромышленный трест «Лензолото», который стал крупнейшим золотодобывающим предприятием в стране. Инженер В. Г. Лешков, работавший на Ленских приисках в 1950–1960-х годах, в своих воспоминаниях оценил старания дореволюционного правления АО «Лензото»:
Российские золотопромышленники сумели в крайне сложных природных условиях, в большой удаленности от центральных баз снабжения построить в относительно короткий срок надежную транспортную систему, ставшую основой промышленного развития золотых промыслов в богатейшем золотоносном районе Бодайбинки[334].
Сухой Лог в Бодайбинском районе Иркутской области разрабатывается и сегодня и считается крупнейшим неразработанным месторождением золота в мире: его запасы составили 40 млн унций (1244 тонны) со средним содержанием золота 2,3 грамма на тонну[335]. Ожидается, что до 2039 года разработка Сухого Лога принесет в российский бюджет более 470 млрд рублей[336]. Однако и в постсоветской России имя Альфреда Горациевича Гинцбурга как одного из руководителей золотопромышленного дела в Ленской тайге забыто.
Дж. Клиер в своей статье об изучении дореволюционной истории российского еврейства указал на важность тщательного исследования социальных и экономических аспектов деятельности российских евреев. «Где исследование о Гинцбургах — банкирах, штадланах, филантропах, которое продолжило бы первопроходческий труд Б. Ананьича?» — вопрошал он[337]. Можно считать настоящую статью откликом на этот призыв, хотя, конечно, это только эскиз, первое приближение к теме. Требуется дальнейшая тщательная работа по созданию полной биографии представителя одной из выдающихся еврейских семей России — барона Альфреда Гинцбурга.
Народоволец Савелий Златопольский
В Исполнительном комитете (в дальнейшем ИК) «Народной воли» было два революционера еврейского происхождения; об Аароне Зунделевиче недавно появилась подробная работа[338], Савелию Златопольскому же не посвящено ни одного специального исследования[339] и ни одной мемуарной статьи. Только народоволка Анна Корба, в силу того что они вместе были хозяевами конспиративной квартиры в Петербурге, уделила ему несколько абзацев. Даже народоволец Михаил Фроленко, которого, наряду с Николаем Колодкевичем, Златопольский называл своим ближайшим другом, оставил о нем всего несколько строк. И это несмотря на то, что Златопольский был оригинально мыслящим, ярким, действительно активным революционером. Народоволец погиб в Шлиссельбурге, поэтому от него не осталось практически никаких документов, кроме его показаний, найденных следствием конспиративных записок и коротеньких писем. Эти материалы, впервые собранные вместе во всей их полноте, и предлагаются вниманию читателя.
Савелий Соломонович (Шлемович) Златопольский происходил из еврейской мещанской семьи и родился в Елизаветграде в августе 1856 или 1857 года[340]. Информация о ранних годах его жизни практически отсутствует. Семья Златопольских была большой: у Савелия было три брата — Яков, Лев, Гирш (Александр) — и сестра Сарра (Софья). О родителях Златопольского почти ничего не известно: отец умер не ранее 1872 года, мать на момент ареста сына весной 1882 года проживала в Черкассах у родных. Что касается отношений в семье, то, видимо, они были теплыми. Об этом свидетельствуют публикуемые ниже письма Златопольского к родным, полные нежных слов. Трогательным представляется и такой эпизод: отец, зная страсть Савелия к охоте, подарил ему охотничий нож, который народоволец хранил до самого своего ареста[341].
Важно сказать о том, что старшие братья Александр и Лев, а также сестра Софья принимали деятельное участие в народническом движении, Лев даже был членом «Народной воли» до своего ареста в январе 1881 года (судился по процессу 20-ти, 9–15 февраля 1882 года). И если Лев по отбытии Карийской каторги умер в 1907 году в Чите[342], то Александр прожил гораздо дольше — он умер в 1932 году в Париже[343]. Вера Фигнер в 1907 году обращалась к нему с просьбой прислать какие-либо материалы о брате для сборника «Галерея шлиссельбургских узников»; просьбу свою она повторяла и в другом письме, но, видимо, материалов так и не получила[344].
Анна Корба передавала:
От самого Златопольского я слышала, что он родился в очень бедной еврейской семье в одной из южных губерний России в деревне. С малых лет у него появилось большое стремление к учению, и однажды, видя, что в родительском доме никто не собирается его учить, ни помочь ему поступить в школу, он ушел из дому, пробрался на большую дорогу и, спрашивая у встречных, как добраться до соседнего города, прошел большое расстояние и в конце концов пешком же добрался до Киева, где Златопольскому удалось получить первоначальное образование[345].
Сюда следует добавить, что, по всей видимости, будущий революционер поступил по примеру двух старших братьев: и Александр, и Лев учились в гимназии в Николаеве. Ее Савелий окончил в 1873 году с золотой медалью[346]. Его товарищ по гимназии Николай Кузьмин сообщал, что во время учебы в гимназии Златопольский не примыкал к социалистам[347].
Разумеется, кроме примера старших братьев важно учитывать и ту атмосферу, в которой формировался будущий революционер. Народники вспоминали, что в юные годы на складывание их как личностей решающее влияние оказало чтение — произведения Н. А. Некрасова, В. Г. Белинского, Д. И. Писарева, Н. А. Добролюбова, Н. Г. Чернышевского, В. В. Берви-Флеровского. Уже опубликованы «Исторические письма» П. Л. Лаврова, призывающие критически мыслящую молодежь отдать долг трудовому народу, уже появились «Государственность и анархия» М. А. Бакунина с известным «Прибавлением А», где доказывалось, как емко формулировал автор в другой своей работе, что «народ социалист по инстинкту и революционер по природе»[348]. У многих будущих народников тогда случился и религиозный кризис, приведший к атеизму. Похожие процессы должны были происходить в юности и у братьев Златопольских.
Сочувствие крестьянскому и рабочему населению, острое чувство несправедливости его положения, осознание неоплатного долга перед ним — вот основы этики многих молодых людей той эпохи. Неудивительно, что и высшее образование братья выбирают сугубо прикладное — они поступают в Технологический институт, Савелий присоединяется к ним в 1873 году. Дальнейшая судьба братьев вновь складывается синхронно: в 1875 году все трое оставляют институт. По официальным сведениям, будущий революционер бросает учебу «по слабому здоровью». Однако, скорее всего, братьев захватило общее желание пойти «в народ». В это же время Савелий познакомится в Петербурге с будущим народовольцем Григорием Гольденбергом, показания которого сыграют важную роль в его судьбе.
И Лев, и Александр вместе с сестрой Софьей отправились пропагандировать в деревню. Однако Савелий с ними не идет. Судя по его показаниям, ему очень импонировал призыв интеллигенции идти на помощь народу, но в то же время он чувствовал необходимость саморазвития и знакомства с реальной жизнью, прежде чем приступить к пропаганде. Златопольский возвращается в Николаев, где, по его словам, «занимается уроками и отчасти литературным трудом», сотрудничает с журналом «Николаевский вестник». В это время здесь складывается несколько народнических кружков; Златопольский находится в близком окружении Соломона Виттенберга, казненного 11 августа 1879 года в Одессе за подготовку покушения на императора[349], народниц сестер Феликсы и Валерии Левандовских; здесь с ним встречается будущая народоволка Фанни и ее брат, известный народник Михаил Морейнис. Фанни вспоминала, что именно Златопольский познакомил ее с основами народнической теории и этики, а затем даже направил в Одессу на квартиру Ивана Ковальского (позднее казненного 2 августа 1878 года в Одессе за вооруженное сопротивление при аресте), когда она решила уйти из дома и зарабатывать своим трудом. Бывший товарищ по николаевской гимназии Кузьмин показывал, что в 1877 или 1878 году Златопольский был в кружке Виттенберга и Александра Акимова, бывал на конспиративной квартире в доме Сидоренко и распространял запрещенную литературу[350].
Лев Дейч приводит в воспоминаниях такой образ Златопольского середины 1870-х:
Он до смешного любил корчить из себя большого конспиратора, вечно занятого будто бы таинственными заседаниями. Но каково же было наше изумление и вместе его конфуз, когда, однажды, вслед за его заявлением, что он торопится на какое-то спешное свидание, кто-то <…> столкнулся с ним всего лишь в бане! Легко представить себе, сколько острот, шуток и смеху вызвал этот случай, и как был пристыжен этот юный «конспиратор»[351].
Здесь возникает портрет не только увлеченного, но и увлекающегося Златопольского.
Михаил Фроленко вспоминал, что тогда, в 1875 году, оказавшись в Николаеве, он нашел «небольшую компанию радикалов, во главе которой стоял Ковальский»[352]. Последний был одним из первых народников, серьезно интересовавшихся штундистами. Вместе с Фроленко Златопольский и его товарищи вели среди них пропаганду, заводили связи с молоканами и штундистами, пытаясь обратить их внимание на политическую сторону жизни, отвлечь от сугубо религиозных вопросов. Их считали «носителями неиспорченного идеала народной жизни», как писал народник, а затем социал-демократ Георгий Плеханов[353]. Народникам представлялось, что гонимые правительством раскольники, штундисты, молокане своим положением предрасположены к недовольству существующим строем, а значит, их можно привлечь на свою сторону, внести в их религиозность политические элементы. Однако, по словам того же Фроленко, к концу лета 1875 года результаты пропаганды оказались неутешительными[354].
По всей видимости, Златопольскому этот опыт не показался бесполезным, так как в 1877 году он вновь уезжает, на этот раз в Одессу, а затем в Калужскую губернию для изучения другой секты — «воздвиганцев». При аресте 19 апреля 1882 года у него будут найдены рукописи и заметки, посвященные раскольникам и штундистам. Они были написаны для газеты «Русский курьер», с которой Златопольский сотрудничал под именем Константина Боголепова. Очевидно, интерес к данному направлению пропаганды у него никогда не пропадал. В этом смысле удивительно, что мемуаристы не называют Златопольского среди членов учрежденного в ноябре 1881 года «Христианского братства», которое и должно было вести пропаганду в среде раскольников и сектантов. Возможно, причина в том, что революционер тогда находился в Петербурге, или он просто был слишком занят другими партийными делами.
Вторая половина 1870-х годов — период, когда среди активной молодежи боролись «лавристы» и «бакунисты», сторонники постепенной социалистической пропаганды в народной среде и те, кто был убежден в готовности народа начать восстание уже сейчас. Коснулись ли эти искания Златопольского? Из имеющихся материалов можно заключить, что «лавризму» революционер сочувствовал лишь в смысле его этического наполнения — ему была близка идея помощи интеллигенции народу. Саму же теоретическую концепцию П. Л. Лаврова Златопольский упрекал в «шаткой постановке вследствие кабинетности ее, разобщения с русской народной жизнью»; к тому же Лаврова интересовали вопросы уж слишком отдаленного будущего, полагал он[355]. Одновременно само «хождение в народ» Златопольский воспринимал как «депутацию от интеллигенции к народу, представлявшим своего рода „terra incognita“», то есть чисто бакунистская убежденность в понимании, каков народ на самом деле, также была ему чужда. Таким образом, Златопольский — редкий пример молодого человека с предельно критической позицией по обоим теоретическим течениям того времени. Он отмечал в показаниях, что процесс 193-х (18 октября 1877 — 23 января 1878 года) интересовал его в том числе и как своеобразный итог «хождения в народ», он ждал, что активная молодежь откажется от наивного «лавризма».
Когда появляется программа «Земли и воли», она, по словам Златопольского, в большей степени соответствует его взглядам, но все же не вполне им удовлетворяет. В программе возникает указание на скорейший «насильственный переворот», хотя и говорится об анархии и коллективизме как о конечном политическом и экономическом идеале[356]. Златопольского же не устраивала оторванность программы от «вопросов чисто политического характера» и «преобладание в ней элементов чисто социалистических». Так, в программе говорилось, что политическим идеалом признается полное общинное самоуправление[357]. Таким образом, Златопольский довольно рано приходит к мысли о необходимости постановки перед революционной партией чисто политических задач.
Это приводит к тому, что, проживая в Одессе, одном из революционных центров, Златопольский находится в некоей изоляции. Свой взгляд на то, какие задачи должны стоять перед революционерами, он формулировал так:
Разногласие коренилось, главным образом, в оценке той роли, которую играет государство в сознании и жизни народа, и тех общих задач, которые партия ставит на очередь. Руководящим взглядом моим было признание за социализмом значения вероисповедания партии и отвести ему соответственное место; ближайшая задача — существующий строй политической жизни видоизменить настолько, чтобы народ получил возможность участвовать в решении вопросов общерусской жизни, т. е. формулировал я: революционная партия не упраздняет ни государства, ни религии, ни собственности, ни семьи, а, исходя из существующего политического и общественного строя, должна все силы направить к введению в России представительных народных учреждений[358].
Отсюда становится очевидным, что Златопольский — настоящий политический радикал, представляющий «безгосударственность» как нечто невозможное и отводящий социализму лишь роль вероисповедания партии. Значит, построение социалистического общества ему вовсе не видится обязательным. Из сказанного ясно, почему знакомства в 1878 году с будущими народовольцами Михаилом Грачевским, Андреем Желябовым и споры с ними не привели к его включению в какую бы то ни было организацию.
Оставаясь в Одессе, революционер ведет пропаганду своей сугубо политической точки зрения на задачи борьбы, не встречая, правда, сторонников.
Другой вопрос, волновавший в то время молодежь, касался терроризма как революционного метода. Прямых указаний на то, как развивались взгляды Савелия Златопольского по этому предмету, не имеется. Однако исходя из того, как близок он был сначала к Соломону Виттенбергу, готовившему покушение на императора, а затем и к Ивану Ковальскому, отстаивавшему вооруженное сопротивление как метод «пропаганды действием», можно сделать вывод, что, скорее всего, революционер не был против терроризма. Известный революционер, будущий социал-демократ Павел Аксельрод прямо называет Златопольского в 1878 году террористом[359]. Стоит сказать, что Савелий вполне легально ездил в Одессу во время суда над Ковальским в июле 1878 года (возможно, даже участвовал в спровоцированной известием о смертном приговоре Ковальскому демонстрации на Гулевой улице, вылившейся в стычку с полицией). Ответом на казнь Ковальского стало убийство в Петербурге Сергеем Кравчинским 4 августа 1878 года шефа жандармов Н. В. Мезенцова. Вряд ли Златопольский не поддержал это действие, вряд ли сам он не испытывал желания отомстить за казнь дорогого товарища.
Важной вехой в жизни революционера стало знакомство в июле 1879 года с единомышленником — будущим народовольцем Николаем Колодкевичем. Он рассказал новому знакомому о возникшем течении, которое оформилось в созданную в конце лета того же года «Народную волю». После выхода осенью 1879 года № 1 газеты «Народная воля» Златопольский, видимо, присоединяется к народовольцам. Важно добавить, что первый номер все еще не удовлетворял революционера полностью: его смущало «отсутствие прямого заявления о политическом перевороте как о задаче, не сопряженной непосредственно с насильственным осуществлением социалистических идеалов»[360].
Златопольский действует в Одессе как народоволец и, видимо, довольно быстро выдвигается на первые роли. Так, народоволец Василий Сухомлин вспоминал, что именно Златопольский тогда «поручал ему вести пропаганду среди рабочих Одессы»[361]. А Аксельрод писал, что в 1879 году Златопольский и другие народовольцы просили его отвезти в Харьков револьверы и патроны для Андрея Желябова[362]. Тогда они готовили покушение на императора Александра II под Москвой; в Одессу приехал Григорий Гольденберг, они встретились на квартире Колодкевича с Златопольским. Гольденберг рассказал о планирующемся теракте, Савелий Златопольский дал ему на это дело 300 рублей[363]. Но Гольденберга арестуют 14 ноября 1879 года на станции Елизаветград с полным чемоданом динамита, а через несколько месяцев, вследствие своей доверчивости, он откроет жандармам все, что ему было известно о подполье. Именно Гольденберг расскажет жандармам о том, что Савелий Златопольский в Одессе является центром народовольчества[364] (неудивительно, что народоволка Вера Фигнер будет знать его как одессита[365]), что он не только знал о готовящемся покушении народовольцев на императора под Одессой, но и дал на его осуществление деньги. В марте-апреле 1880 года, когда Колодкевич сообщил другу об оговоре Гольденберга, Златопольский перешел на нелегальное положение и бежал в Петербург[366].
К этому периоду относится его прием в члены ИК «Народной воли» вместе с Колодкевичем (они должны были пополнить ряды комитета вместо уже схваченных полицией Александра Квятковского, Николая Буха и Софии Ивановой)[367]. Любопытную характеристику Златопольскому дает Фигнер: «Мягкий и добрый, он не был импонирующим и влиятельным человеком»[368]. Как будто вторит ей другой народоволец Лев Тихомиров: «Весьма неглупый, с недурными организаторскими способностями, очень хороший человек, но все-таки величины средней»[369]. Вероятно, Златопольский был человеком, не умеющим мгновенно расположить к себе, не слишком харизматичным и ярким.
В то же время есть сведения, что оратором он был очень неплохим: близкий к народовольцам Леонтий Урсынович видел его в числе ораторов на одной из сходок с чернопередельцами; по словам мемуариста, свою эффектную речь он закончил словами: «Принцип революции — дерзайте!»[370] Анна Корба в письме к народовольцу Леониду Залкинду сообщала, что Савелий был «прирожденным пропагандистом», всегда окруженным учениками[371].
Другая интересная сторона революционной работы Златопольского — он некоторое время в 1880 году курировал связь народовольцев с Николаем Клеточниковым, агентом ИК в III Отделении и потом в Департаменте полиции. Арестованный 28 января 1881 года, тот дал откровенные показания на следствии, но установить личность одного из его «связных» жандармы так и не смогли. Клеточников давал такой портрет этого молодого человека, назвавшегося Алексеем Алексеевичем Петровым:
Молодой человек среднего роста, смуглый брюнет с курчавыми волосами, толстыми губами, грубыми чертами лица, почти негритянского типа, но, как по некоторым типическим особенностям, так и по некоторым намекам, я думаю, что он еврей. В июне или начале июля я начал посещать его квартиру на улице Казанской и Гороховой, в том подъезде, где помещается библиотека Иванова[372].
Других подробностей об этой связи Златопольского не имеется, но, учитывая хорошие организаторские способности, он как никто годился для подобной роли, когда Александру Михайлову не хватало сил на единоличное общение с агентом.
В ноябре 1880 года Златопольский отправился в Киев по поручению ИК. Еще в 1879 году, когда в Киеве распространялось народовольческое движение, здесь работал не только сам Златопольский, но и Колодкевич, Михаил Попов, Игнатий Иванов, приезжал сюда и Александр Михайлов с целью привести местные кружки к единому руководству в лице агентов ИК. По словам народовольца Александра Бычкова, здешняя «кружковщина, не желавшая знать ни центра, ни дисциплины», долго отстаивала «свое право на полную автономию»[373]. Особо выделялся кружок Исаака Левинского и братьев Владимира и Александра Бычковых. Указанные революционеры стремились к полной независимости, считая себя при этом народовольцами. Это позволяло им прибегать к известной широте в методах революционного действия. Они вынашивали планы самых разных экспроприаций, например, собирались ограбить студенческую кассу университета, самостоятельно принимали решения о террористических актах[374], так что скоро даже в Петербурге они стали известны как «жульнический кружок»[375]. Когда до ИК дошли слухи об их планах, было принято решение навести в Киеве порядок. Для этого сюда и послали Златопольского.
Сюжет, касающийся пребывания революционера в Киеве, стал известен жандармам благодаря целому ряду показаний предателей. В них возникает такой портрет Златопольского: на вид лет тридцати, брюнет с лохматой головой, кучерявый, с пробором по середине головы, небольшой черной бородой, с большими выразительными глазами и оттопыренными губами. По виду он принадлежал к интеллигенции, очень хорошо говорил, был одет как барин, по лицу и выговору напоминал еврея[376]. Видимо, Златопольский произвел самое сильное впечатление на Левинского, так как тот «относился к нему с уважением»[377]. Рабочему Якову Петлицкому «Владимир Львович», как Златопольский представился, рекомендовал продолжать пропаганду среди рабочих. Узнав о слежке за губернатором Н. П. Гессе и жандармским капитаном Г. П. Судейкиным с целью организовать на них покушение, он настаивал на приостановке всех террористических приготовлений, объясняя это тем, что они могут помешать большому предприятию в Петербурге[378]. Сам Златопольский в своих показаниях последнее уточнение опровергал, делая упор в первую очередь на том, что партийная дисциплина запрещает совершать теракты по своему усмотрению[379].
Другой киевлянин — Иван Саранчов, бывший сыном интенданта Киевского военного округа, сообщал следствию, что Владимира Львовича ему представили как агента ИК, который должен реорганизовать местную революционную группу. Он же знакомил Саранчова с задачами партии:
Начав общеизвестными местами политической экономии, перешел затем к положению рабочего класса в России и, находя его неудовлетворительным, говорил, что целесообразное улучшение его может последовать только «сверху», но т[ак] к[ак] нынешнее правительство неспособно или не желает приступить к этому улучшению, то надо другое правительство, которое обладало бы более широкими взглядами на экономическое положение народа, проникнуто было бы сознанием необходимости коренной перестройки экономического быта русского народа; но такое правительство возможно только после свержения нынешнего путем насильственного переворота, главным образом произведенного в столицах и главных административных центрах. Переворот должен быть произведен распропагандированными рабочими, но не одними, а при помощи войск, для чего необходимо все усилия направить к тому, чтобы приобрести сторонников между офицерами. Затем после переворота и учреждения Временного правительства последнее должно было бы путем декретов преобразовать экономический строй народа[380].
Выше уже было сказано о политических взглядах Златопольского, поэтому очевидно, что Саранчов вольно или невольно перевирает свой с ним разговор, представляя взгляды представителя ИК как чуть ли не якобинские. Опроверг это и сам Златопольский, когда ему были предъявлены показания Саранчова:
…Я высказал ему принципы программы «Народной воли», <…> но никоим образом не в том виде, как излагает ее Саранчов, не вводя идеи народного представительства в лице Земского собора как наиболее желательной формы осуществления ближайшей задачи партии «Народной воли»[381].
Интересно, что Саранчов, видимо, запуганный[382] военным прокурором В. С. Стрельниковым во время следствия, старался выставить себя жертвой интриг и вымогательств со стороны революционеров и, в частности, самого Златопольского. Саранчов показывал, что его подозревали в выдаче полиции информации о некоторых товарищах, а в качестве доказательства невиновности требовали добыть тысячу рублей[383]. Впрочем, Саранчов, видимо, окончательно запутавшись, в своих поздних показаниях все эти сведения сам же и опроверг[384].
К последнему агента ИК привел политический радикал, пытавшийся завязать связи с народовольцами, Константин Маслов. Ему «Владимир Львович» якобы показался «человеком малообразованным»; он же показывал, что представитель ИК занимался изготовлением паспортов и даже достал один по его просьбе[385]. О малообразованности Златопольского судить сложно: с одной стороны, он имел только полное среднее образование, с другой — его индивидуальные политические взгляды, записки из тюрьмы, поведение, сами показания, свидетельства народовольцев не выдают в нем необразованного человека.
Так Златопольский приводил киевскую народовольческую группу к известному централизму, требуя подчинения директивам ИК. Видимо, чувствуя себя стесненным, Левинский на некоторое время отошел от революции: в январе 1881 года он был принят в 126-й пехотный Рыльский полк рядовым[386]. Итог деятельности Златопольского приходится признать удачным. Впрочем, результат этот, по всей видимости, достаточно быстро сошел на нет, поскольку в марте 1881 года были арестованы братья Бычковы, самые активные члены группы[387].
Кроме организационной деятельности Златопольский занимался паспортами и достиг немалых успехов в этом ремесле, так что оно так и закрепилось за ним. Корба писала Залкинду:
Самые ответственные паспорта, как паспорта большой типографии на Подольской улице, Кобозевской лавки, динамитных мастерских, получались из рук Златопольского. И ни разу в течение этого периода его работы, который продолжался более двух лет, ни один паспорт не потерпел крушения и не был причиной провалов, ни даже малейшей запинки[388].
Народоволец сделал паспорт для товарища по партии Николая Желвакова, будущего убийцы генерала В. С. Стрельникова, пока, в 1881 году, отправлявшегося в Ростов-на-Дону для пропаганды[389]. Дававший на следствии откровенные показания народоволец Антон Борейша сообщал о некоем Аполлоне («среднего роста, плотный, брюнет, носил тогда усы и баки черные»[390]), который имел при себе целый портфель с принадлежностями для выделки паспортов, печатями и штемпелями и который сделал фальшивую визировку на его подложном паспорте[391].
Борейша тогда временно жил на квартире на углу Подольской улицы и Малого Царскосельского проспекта, где располагалась народовольческая типография супругов Пришибиных (народовольцы Михаил Грачевский, Прасковья Ивановская и Людмила Терентьева в качестве кухарки). Здесь были напечатаны номера 4 и 5 партийной газеты «Народная воля» и письмо ИК императору Александру III[392]. В апреле 1881 года туда приходил Златопольский и вел с хозяевами разговор о необходимости очистить квартиру, которая перестала быть безопасной с арестом 1 апреля Григория Исаева (он носил сюда литературные материалы)[393]. По всей видимости, Златопольский заменил арестованных членов ИК «Народной воли» Александра Баранникова и Исаева как связист типографии с центром. Кстати, заменяя Исаева, Златопольский вместе с товарищем по партии Петром Теллаловым поддерживал связи и со студенческими кружками, о чем писал народоволец-первомартовец Евгений Сидоренко, который пропагандировал в студенческой среде[394].
Бывал Златопольский и в другой типографии — в Троицком переулке у народоволки Геси Гельфман, где печаталась «Рабочая газета». Там его встречал известный впоследствии предатель — Василий Меркулов[395].
В феврале 1881 года Златопольский возвращается в Петербург из киевской командировки. Здесь они с Анной Корбой становятся хозяевами конспиративной квартиры у Вознесенского моста, где народовольцы собираются вечером 1 марта. На этой квартире обсуждается, в какой именно форме партия должна отреагировать на случившееся цареубийство. Тогда же было решено оставить эту квартиру в целях безопасности. Златопольский с Корбой под видом книгопродавца из Киева и его супруги переселяются на Загородный проспект, в удобный двухэтажный дом с отдельным ходом из квартиры на улицу, напротив Технологического института. На этой квартире был окончательно утвержден текст письма ИК императору Александру III[396]. Здесь также составлялась прокламация ИК к крестьянам, на заседании присутствовали еще не арестованные члены ИК «Народной воли» Николай Суханов, Софья Перовская, Михаил Фроленко, Лев Тихомиров. По словам Корбы, этой квартире суждено было видеть агонию народовольческой организации[397].
Массовые аресты зимы 1880 — весны 1881 года буквально вытеснили ИК из Петербурга в Москву, пришлось ликвидировать и конспиративную квартиру. Видимо, Корба покинула город в мае 1881 года, Златопольский остался здесь единственным представителем ИК. Только 3 января 1882 года Корба вернулась в Петербург. В этот период, по словам Константина Маслова, Златопольский сделался «одним из самых влиятельных членов организации»[398].
В это время он поддерживает связи с военными. Возникшая на рубеже 1880/1881 годов Военная организация «Народной воли» была создана при участии Желябова и Колодкевича, ее задачей было образовать в войсках такую силу, которая могла бы противодействовать правительству в момент восстания. После ареста Желябова и Колодкевича новыми представителями партии в организации стали Златопольский, Корба и Фигнер[399]. Штабс-капитан Николай Похитонов, давший полуоткровенные показания, сообщал, что Златопольский читал ему составленное им воззвание «Исполнительный комитет офицерам русской армии»[400]. Он и лейтенант флота Федор Завалишин дважды встречались с народовольцем, который читал проект этого документа, правда, раскритикованный военными. Он же и принес целую пачку отпечатанных прокламаций для распространения[401]. Другой военный — поручик Николай Рогачев — сообщал следствию, что знал Златопольского под именем Филиппа Даниловича, ему тот также часто приносил подпольные издания, в разговорах объясняя необходимость насильственных действий со стороны организации[402].
Еще одним важным сюжетом, с которым был связан Златопольский, были издание прокламации «Исполнительный комитет украинскому народу»[403] ярко антиеврейской направленности и пояснения к ней, размещенные в № 6 «Народной воли»[404]. Автором этих документов был Герасим Романенко, введенный в партию Златопольским еще в Одессе в 1879 году[405]. Тогда он довольно быстро скрылся в Швейцарию, спасаясь от арестов, вернулся в Россию только летом 1881 года и был принят в ИК. Прокатившуюся по югу России волну погромов Романенко оценивал как народное революционное движение, тем самым обосновывая его поддержку со стороны партии[406]. Прежде народовольцы не высказывали подобной антиеврейской позиции, потому ясно, какое возмущение подняла эта прокламация. Фигнер, находившаяся на юге, уничтожила полученные экземпляры[407]. Тихомиров, по словам Корбы, писал ей, оправдываясь:
Вы уже знаете, что мы приняли в комитет Романенко, и он уже успел сделать много вредного и нежелательного. Он настоял, чтоб комитет выпустил прокламацию по поводу еврейских беспорядков, и выманил наше согласие. Если вы хотите знать мое личное мнение о прокламации, я скажу вам, что я очень против нее, но дело уже сделано[408].
В. Я. Богучарский, исследователь народничества и народовольчества, писал, что текст прокламации был одобрен членом ИК еврейского происхождения, явно имея в виду тогда единственного еврея в ИК Златопольского[409]. Корба же защищала товарища: она
…часто бывала свидетельницей того, как он снова и снова возвращался к теме прокламации. Он не мог говорить о ней спокойно и всякий раз переживал сильное и тяжелое волнение. Он говорил, что это — несмываемое пятно на репутации ИК, что он не в состоянии простить комитету такое деяние. Когда прокламацию издали в Москве, Златопольский был в Петербурге, поглощенный текущими делами. Однако узнав о появлении ее, он все бросил, поехал в Москву, и там тотчас состоялось решение об ее уничтожении[410].
Можно увидеть, насколько принципиальным в этой истории предстает Савелий Златопольский, вероятно, горько переживавший свою ответственность за привлечение Романенко в партию. При этом неясно, о каком уничтожении прокламации говорит Корба, ведь никаких опровергающих сообщений так и не было опубликовано.
Любопытный материал о Златопольском в то время дает в своем «Дневнике карийца» чернопеределец, позднее народоволец Яков Стефанович. Между ним и Тихомировым тогда возникла конфликтная ситуация: последнему казалось, что Стефанович претендует на ведущую роль в партии. В связи с этим Тихомиров в письме к Златопольскому «развивал <…> необходимость» против Стефановича «сплоченной коалиции»[411], письмо это ему стало известно случайно. Одновременно он пишет, что Тихомиров Златопольскому не доверял, считая его способным «разыграть роль второго Гольденберга, и вскоре после рассказанного инцидента возбудил даже вопрос о высылке товарища за границу под предлогом какого-нибудь фиктивного поручения»[412].
Очевидная несообразность этих двух свидетельств ясна самому Стефановичу, но, судя по тексту «Дневника», она его не смущает. Принимая во внимание приведенный выше исключительно положительный отзыв Тихомирова о Златопольском, трудно поверить этим свидетельствам. Да и вообще товарищи характеризовали его как искренне преданного человека: его качества, по словам Корбы,
…состоят в безусловной и полной отдаче себя революционным делам. В пору своей работы в качестве народовольца он не знал ничего более важного, более необходимого, даже более священного, чем революционная работа. При этом не было такой работы, если она была необходима для партии, которую он считал бы мелкой или неприятной для себя[413].
В своих конспиративных письмах к Дейчу от января 1883 года Стефанович писал:
Вездесущий, всесведущий Златопольский, — но не на далеком пространстве. Его голова вмещала в себе массу имен, множество шифров и все улицы города Петербурга. Это был прекрасный адресный стол и справочное бюро, — качества, далеко не лишние в механизме организации. К сожалению, он имел слабость выходить из своих естественных границ и присваивать себе роль истолкователя направления и даже грозного обличителя самих творцов его в отступничестве от первоначальных принципов и освященной временем политики. Это делало его смешным, а его красноречивые письма, испещренные восклицат[ельными] и вопросит[ельными] знаками…[414]
Конспиративные и организаторские способности Златопольского здесь отражены довольно выпукло. Что же касается слов Стефановича относительно стремления обличать, то, видимо, речь идет о вышеупомянутой истории с антиеврейской прокламацией. Трудно упрекнуть Златопольского за несогласие с ней.
В конце зимы 1882 года ИК планировал покушение на генерала Э. И. Тотлебена, бывшего одесского генерал-губернатора, известного жесткой политикой по борьбе с крамолой на юге. Следить за генералом должен был народоволец Михаил Овчинников. Он вспоминал, как по приезде в Москву Грачевский направил его на свидание со Златопольским, описав его так: «Невысокого роста, бритый подбородок, черные „котлеты“ (бакенбарды. —
Тот же Завалишин сообщал, что Златопольский обращался к нему, надеясь найти человека, который согласился бы съездить в Москву с поручением. Задание взялся выполнить лейтенант Леонид Добротворский: он привез из Москвы свежеотпечатанный номер 8–9 «Народной воли»[418].
Самое прямое отношение имел Златопольский к попыткам «Народной воли» устроить покушение на жандармского майора Г. П. Судейкина, переведенного в Петербург с юга. Он был талантливым сыщиком и своей деятельностью опустошал ряды народовольцев; начинал свою карьеру он в Киеве; как было сказано, уже киевляне подумывали о покушении на жандарма.
Во время массовых арестов весны 1881 года с прокламациями схватили Владимира Дегаева; его старший брат Сергей был членом Военной организации, сам же Владимир не вникал серьезно в дела партии. Допрашивал его Судейкин. Движимый желанием поставить под контроль и постепенно обезоружить революционное подполье, сыщик искал себе агента из народовольческой среды. Такую роль он и предложил юному Владимиру Дегаеву. Выставляя себя либералом, выступающим исключительно против террора, Судейкин просил Владимира лишь ставить его в известность о готовящихся терактах и о настроениях среди революционеров, обещая не арестовывать никого. Владимир обещал подумать и был освобожден. Рассказав обо всем старшему брату Сергею, он надеялся обернуть сложившуюся ситуацию на пользу партии: добившись доверия Судейкина, подобраться к нему и устроить покушение. Дегаев-старший нашел Златопольского. Последний одобрил эту идею, по свидетельству Корбы, предварительно разъяснив «юноше всю трудность пути, на который зовет его Судейкин, указывал на возможность того, что его самоотречение останется без всяких результатов для партии и пройдет бессмысленно»[419].
Однако Володя был готов. Он начал встречаться с жандармом, но серьезной информации сообщить не мог. Да и трудно поверить, что опытный сыщик не раскусил своего юного агента. Скорее всего, он просто приставил к нему шпионов и выяснял обо всех знакомствах Володи в революционном подполье. Результатов для партии это контршпионство Дегаева-младшего не принесло, зато оно поставило местных народовольцев под угрозу. Узнав о сложившейся ситуации, члены ИК в Москве требовали у Златопольского прекратить всякую связь с Судейкиным. Он соглашался, но просил отсрочки, надеясь извлечь хоть какую-то пользу для партии. Корба писала, что он «был поглощен идеей залечить рану, нанесенную партии арестом Клеточникова. <…>…он упускал из виду, что искусственно и скороспело не создаются Клеточниковы, и в особенности не создаются из детей!»[420] Поразительно и то, как Златопольский принял подобное серьезное решение в одиночку — ведь принято было советоваться с товарищами. Нелепое контршпионство Дегаева-младшего закончилось весной 1882 года тем, что незадачливый агент, не приносивший Судейкину пользы, был отправлен служить в Саратов[421].
Имя Златопольского связано с еще одной попыткой партии подобраться к Судейкину. На этот раз идея стать контршпионкой принадлежала юной Пелагее Осмоловской. Ее арестовали в феврале 1882 года в Москве. Судейкин повел с ней беседу в своем обычном направлении, предлагая сотрудничество. Осмоловская же решила найти способ устроить покушение на сыщика[422]. В Москве она нашла Златопольского, который пришел в восторг от этой идеи, хотя и усомнился, решится ли барышня собственноручно убить жандарма. Впрочем, на следующем свидании он пообещал ей динамитный снаряд[423]. Дальнейшее участие в этом деле Златопольского было прервано его арестом. Сотрудничество Судейкина с Осмоловской для партии кончилось плачевно: изготовленный в народовольческой динамитной мастерской Александра и Раисы Прибылевых снаряд Осмоловской передан не был, а в ночь с 4 на 5 июня 1882 года не только мастерская и все ее посещавшие были арестованы, но и еще много петербургских народовольцев. Во время следствия и суда Корба полагала, что Осмоловская и ее муж Алексей Фомин были предателями, однако следственные материалы это не подтверждают[424].
В обоих сюжетах Златопольский предстает как человек, не слишком хорошо разбирающийся в людях: ведь свои услуги партии предлагают абсолютные юнцы, хотя и близкие к «Народной воле». Вероятно, народоволец действительно мечтал о новом ангеле-хранителе партии в Департаменте полиции. Увлекающийся человек, он будто не отдавал себе отчета в том, какую опасность представляли организации подобные связи. Здесь приходится согласиться со словами Стефановича в его образной характеристике Златопольского: «Вездесущий, всесведущий — но не на далеком пространстве»[425].
Поделиться книгой: