Помоги проекту - поделись книгой:
Добравшись до вокзала города Киева, условились с извозчиком доехать до улицы Гоголевской, квартира <в доме> 30. К моему счастью, встретила Павлушу, которого считала уже умершим. Он направился на лечение в четвертый санаторий. Оказалось, что у него образовалась гангрена, и в Кисловодск он не смог поехать и остался в Киеве полечиться. Мы с ним провели у тёти Эстер несколько дней, боли были у него невыносимые, и пришлось поступить в больницу. Благодаря хорошему хирургу его спасли от ампутирования ноги. Мы вдвоём с Розочкой вернулись на дачу. Путёвку в Кисловодск <муж> не использовал. Короче, лето прошло без удовольствия, но рады были, что вернулись домой, и Павлуша, подлечивший ногу, начал работать. В Бердичеве он уже, после председателя «Пищевкуса», работал замкомхозом[180]. В его распоряжении был театр[181]. Приезжал из Москвы на гастроли Еврейский художественный театр[182]. Его возглавлял артист Михоэлс[183]. Нам повезло, что все вещи — «Колдунью», «Двести тысяч», «Путешествие Вениамина III»[184] и т. д., мы всё посмотрели, у нас было два места во втором ряду. Какие только оперетты были в то время, нам <все> удалось посмотреть, а также выступления лучших артистов.
В объеме деятельности председателя комхоза <муж> занялся строительством нового дома, впоследствии ревизия нашла, что допущен перерасход по смете, и его сняли с работы и предали суду. С одной стороны, мы были рады случаю и переехали из Бердичева в Киев, где жили родные и <где, как мы надеялись,> мне удастся поступить в высшее учебное заведение. <С другой стороны>, сразу трудно было устроиться на работу, и квартиры у нас не было. Вопрос квартиры не волновал нас, сестра Павлуши <Эстер> встретила, как говорится, с распростёртыми руками. Работу он скоро нашёл лучше ранних. Был суд, и <Павлушу> присудили к одному году условно. Когда закончилось строительство дома, был дан приказ: объявить благодарность Шойхету Пинхосу Нахмановичу.
Итак, стремление наше переехать в Киев была достигнуто в феврале 1928 года.
Эстер, внимательная к нам и вообще, как было свойственно ей, встретила нас, и сразу нам не повезло. Идти по Гоголевской было скользко, и Розочку тётя <Эстер> вела за ручку: они поскользнулась и вдвоём упали. У Розочки получился вывих в тазобедренном суставе. Всю ночь кричала, ей было очень больно, и приговаривала: «Зачем вы поехали сюда, дома у меня ничего не болело!» Сразу не обратили внимания, но она ходить не сумела, и после рентгена наложили гипс, и в конце концов все пришло в норму и начала ходить, как ни в чём не бывало. Все эти переживания были в начале переезда из Бердичева в Киев.
Павлуша начал работать в артели строителей. Получили в общей квартире одну комнату и застали одну соседку (Калашникову). У нее, кроме мужа, были два мальчика и одна девочка (младшая). У Эстер девочки, Сонечка и Лиля, подружились с Розочкой. Мы с Эстер ходили с ними на утренние спектакли в Оперный театр и в Пролетарский парк[185]на эстраду. Один раз нас комары так покусали, что еле прибежали к нам домой, куда было близко, налили в корыто воду и наложили примочки.
Павлушу перевели в артель «Текстильщик», а я не работала, гуляла с Розочкой.
13 мая 1929 года исполнилось Розочке четыре года. В этой связи, что у Эстер и дяди Мотла была большая квартира, устроили там именины. Было много гостей, весело. Квартира была по улице Карла Маркса, <дом> номер 1, а со стороны Крещатика — <дом> номер 19.
Провели этот день <весело, Розочка> получила много подарков: коляску детскую с большой куклой и еще много игрушек. Нас проводили домой.
Вслед за этим поехали к моим родителям в Гайсин и повторили тоже день рождения. У меня не было лучшего курорта, чем у них. Очень любили друг друга. Мне было очень приятно с ними.
Мама была прекрасная хозяйка и готовила для нас самые лучшие блюда.
Мама получила домашнее образование, умела читать, писать. Пока поженились с папой, ей было 18 лет и папе 21 год. Они переписывались, но мама писала письма из письмоводителя[186]. Зато папа получил образование такое, в то время, на высшем уровне. Знал Библию, Талмуд и ко всему относился <серьезно>, вникая во всё, анализируя каждую строчку.
По немецкому учебнику Глезера и Пецольда научился писать адреса в Пруссию и разные города Прибалтики.
В Дашеве гимназии не было, я и братья в детстве учились экстерном, нанимали знатных учителей нам за плату. <Папа> предлагал, чтобы раз в неделю читали литературу. По субботам проверял всё, что в течение <недели> изучали. Для меня это было больше наказания, боялась свихнуться. Мама моя меня не привлекала кулинарничать, дорожила моим временем.
До 1914 года, Первой отечественной войны, была у нас няня и девочки[187] (одна нас, между прочим, объедала). Когда жизнь стала тяжелой, мама всё сама тянула, особенно тяжело <было> воспитывать мальчиков, они были шалунами, рвали штанишки, ботинки. Жаловалась папе, когда он возвращался домой. Приговаривала: «Как живут матери, у которых много детей?»
Мама опрятно вела квартиру: у нас было чисто, уютно. Одевала меня особенно, но и мальчиков красиво. <Мама> была быстрая, и до трех-четырех часов переодевалась, обязательно надевала передник и после обеда уходили к дедушке Аврааму и бабушке Риве. Не было ни кино, ни радио, книг она тоже не читала, единственным развлечением был дом дедушки, там собирались люди, как на бирже. Папа к вечеру приезжал к ним после разных дел, и возвращались домой подчас поздно вечером.
Хочу описать пребывание наше в Киеве, и радости, и горести. 18 мая 1928 года в последний раз в жизни отметили день рождения Розочки. Ещё на именинах была тётя Хана. После чего мы её провожали в Астрахань, где работал дядя Гриша фотографом (после Гайсина). Лето провели с Розочкой на даче в Будаевке, а Павлуша — в Кисловодске. В декабре 1929 года, 3-го, внезапно заболела наша единственная, дорогая, любимая Розочка и 19 декабря скончалась. Диагноз предполагали — туберкулезный менингит. Врачи уверяли, что в нашей стране еще лечения не было в те годы. Можно себе представить наше горе. Папа (Павлуша) болел, лечил ногу и в 1930 году достал путевку в санаторий в Сочи. Я, будучи убита горем, сначала не согласилась поехать с ним. Однако он уговорил меня, и мы вдвоём поехали в Сочи, на обратном пути заехали в колхоз к моим родителям, недалеко от Никополя, Чистополь[188].
Вкратце, пару слов. В Гайсине работы для папы не было. Было время коллективизации. В Москве для евреев было американское общество «ЕКО»[189], которое дало возможность устроиться на земле, если можно так выразиться, и папа с мамой решили оставить всё своё имущество и выехали из Гайсина.
(
Нас приняли очень хорошо. У них были две коровы, куры. Застала свежую булку, парное молоко, творог, сметану, масло, куриный суп. Павлуша отметил, что живут лучше, чем мы в Киеве.
Павлуша провел три дня и спешил на работу. Я осталась еще на некоторое время и начала готовиться для поступления в институт: учебники у меня были. Рядом с нашей семьей жили в колхозе тётя Рахиль, дядя Хаскл и дети: Фанечка, двоюродная сестра, и её муж Миша Молдавский. Мне часто приходилось прибегать к нему за помощью по математике: он закончил техникум и был очень способный. В колхозе его очень любили и обращались к нему по всем вопросам: кому надо было швейную машинку исправить и т. д. Видимо, Фанечка его ревновала и не ходила к нам, поворачивалась спиной ко мне. У мамы я здорово поправилась и начала собираться домой. Павлуша подал мои документы в Украинский текстильный институт[190]. Меня освободили от экзаменов, поскольку у меня были:
1) Свидетельство за 8 классов бывшей гимназии, перешедшей в трудовую школу;
2) Справка за год обучения в электротехническом техникуме;
3) Отпускной билет из Мединститута одесского за полгода.
Постепенно я успокоилась, учеба в институте удовлетворила моё стремление достигнуть высшее образование. Учились со мной окончившие рабфак и такие, у которых было низшее образование. Политэкономию я знала очень хорошо, а диамат — трудно, и ещё электротехнику — получала тройки. Зато немецкий язык — выделялась своими знаниями, <знала его> благодаря папе ещё с детства и многим помогала, как говорится, взяла на буксир некоторых студентов. Один студент (Губский), секретарь <нрзб.> обкома, злился на «немку», грозил, что её убьёт. Учились мы в Киеве до тех пор, пока столица Украины из Харькова <не> была переведена в Киев[191], а наш институт — в Харьков. Я была на четвертом курсе и решилась продолжить: окончить институт в Харькове. Вспоминаю, что Павлуша был расстроен, не хотел, чтоб я жила в общежитии, но мне удалось устроиться у студентов, Белостоцкой Поли и Шифрина, имевших комнату. Я училась на швейном факультете в связи с тем, что Павлуша работал директором на трикотажной фабрике имени Розы Люксембург[192], и мне не хотелось сталкиваться с ним, избегая разговоров, что успехи мои — по его заслугам.
Все командировки, то ли в Москву, <то ли> в другие города, у Павлуши протекали с заездом ко мне в Харьков, я во время каникул, праздников приезжала домой, в Киев.
Писала диплом по теме «Швейный цех с соответствующим разделом закройного цеха».
На защите получила «четвёрку» — очень волновалась. Разрешили мне писать <диплом> на русском языке, учли мою просьбу, что русский язык я знала лучше украинского.
31 марта 1936 года ночью я позвонила домой о моих успехах, а также родным Вали Лисовой, с которой дружила. Я ещё была несколько дней <в Харькове>, был выпускной вечер. Павлуша был приглашен, но у него не было возможности приехать, а был главный инженер Брискман. Он выступил с речью обо мне: надеется, что я буду работать, принесу пользу швейной промышленности. Хвалил меня, что я решилась оставить мужа и родных, уезжая в Харьков.
Направили меня на работу на Швейную фабрику имени Горького.
По окончании института мы с Павлушей поехали в Сочи отдыхать. На работу меня направили в плановый отдел Швейного главка Наркомата легкой промышленности — экономистом. Я была сразу очень нагружена: задерживалась до 10–12 часов ночи. Иногда Павлуша приходил и ждал меня, так как я уже боялась поздно одной возвращаться домой. Я работала на пятом этаже, куда ему трудно было подниматься, лифта не было. И он сидел внизу, на первом этаже.
Прошёл год, и на выборы месткома выдвинули мою кандидатуру. Поднял руку один из работников планового отдела и сказал, что сейчас Шойхет нельзя выбирать в местком, её мужа сегодня арестовали. Я начала возражать: «Это неправда, мы с ним вместе одновременно вышли из дома, он поехал машиной на фабрику, а я трамваем сюда!» Это уже был знаменитый 1937 год.
Я совсем растерялась и, не показывая вида, продолжала работать. Наконец, с большой тревогой возвращаясь домой, думала, что если это правда, что Павлушу арестовали, а Розочки нет, то брошусь в Днепр — утоплюсь. Вхожу в ворота двора по Михайловской улице, а навстречу идёт Павлуша. «У тебя уже был хороший день сегодня? Это арестовали директора швейной фабрики. У нас на фабрику были беспрерывные звонки телефонные. Интересовались». Можете себе представить мою радость. Всё равно покоя у нас уже не было. Ночью, когда Миля домой поздно приходил[193], мы от стука в двери пугались, предполагали, что пришли арестовывать его[194].
В 1938 году, когда отдыхали в Сочи, проезжали машины, мы вздрагивали: «А может, его[195] арестуют?» Особенно тяжело стало, что арестовали главного инженера Клейнера и начальника трикотажного цеха. Их пытали, что будто на ткани были фашистские знаки[196], задавали разные вопросы, но они отвечали, что наш директор был настолько квалифицирован, что такого не мог допустить.
18 июля, чтобы рассеять эти переживания, решили поехать в Кичеево[197], где были детские учреждения, и это было хорошее место для отдыха. Неожиданно пришли Боря[198] с Соней, у которой начались родовые схватки.
У нас с 1931 года жили родители, которых мы вызвали к нам в связи с тем, что папа начал болеть.
Учитывая, что <Соню> без нас отвезут в роддом, <прежде чем> мы успеем вернуться, не могу передать моё состояние. Мы поехали, но я там, в Кичеево, не могла удержаться, и мы вернулись домой (ехали фабричной легковой машиной). Как только доехали до нашего дома, вышел навстречу нам Боря и сообщил, что Сонечка родила девочку. Мы тут же усадили Борю и помчались к роддому.
Навстречу шла медсестра и сказала, развернув руками: «Вот такую девочку родила!»
Мама забрала свои манатки и начала ухаживать за Сонечкой и Марочкой, как ее назвали по имени <моего> папы Моисея, умершего в 1938 году. Мы их наведывали на Рейтарской <улице>. После армии Боря переехал от нас с Михайловской улицы. Мы жили с ними очень дружно. Павлуша продолжал работать на фабрике имени Розы Люксембург, а я после сокращения, будучи материально более обеспечена, работала в управлении «Швейодяг».
В сентябре 1938 года я забеременела и 15 августа 1939 года родила долгожданную девочку Мариночку. Назвала её так же, как и Марочку, именем папы на первую букву «М» — Марина. Была большая радость для нас и всех родных. Я, конечно, не работала, кормила её грудью.
Марочка была старше на год Мариночки.
Наступил 1939 год. Шло восстановление Западной Украины[199], и Боря был направлен туда, Сонечку вызвал к себе в Хотин[200]. Марочка осталась с нами, она привыкла с нами, <они> росли с Мариночкой как две сестрички. Миля по окончании Института легкой промышленности женился на Жене вскоре после смерти папы, в 1938 году. В 1939 году его призвали в армию и направили во Владимир-Волынский[201], и ещё с ним — три товарища танкиста, как поется песня: «Три танкиста, три веселых друга…»[202]
Все бы хорошо, если бы не нагрянула война в июне 1941 года. Можно себе представить, какая поднялась паника. Это было воскресенье, Павлуша пошёл в баню. Мама ушла на рынок (Сенной базар)[203], а я и Мариночка остались дома. Наши соседи Голубовы направились в Васильков[204] к сестре Насти — Мине и вернулись с вокзала. Начали обстреливать город Киев. Я была в ужасе. Но тут прибежали Павлуша и мама. Боря получил повестку явиться в военкомат. Он прибежал к нам с Рейтарской попрощаться с нами и обратился ко мне с просьбой не оставить Соню и Марочку.
На третий день по радио Левитан передал, что наши войска оставили город Владимир-Волынский. Павлушу и многих других коммунистов вызвали в горком и дали задание направиться в Бровары[205], где уже рыли противотанковые рвы. Наркомат легкой промышленности готовил для семей эшелон для эвакуации. Можно представить его прощание с Мариночкой, которая ещё спала в кроватке. С нами договорился держать связь с ним через Москву, где жил тогда его младший брат Митя. В связи с тем, что болел, перестал курить, а после прощания с нами у первого киоска купил папиросы и закурил.
Я начала готовить вещи для эвакуации. Родные начали приходить к нам узнать: можно ли будет к нам присоединиться? Эстер привела Лилю, чтобы взять ее с собой. Тетя Шева приходила узнать: сможем ли мы их устроить вместе с нами? Пропускали при входе в поезд строго по списку. Только тетя Соня по паспорту была по фамилии Левакова, её не хотели пропустить. Однако мама силой прорвалась с криком: «Это моя невестка!», и мы сели в толкучке в поезд. Над нами уже летели самолеты. Настроение наше было ужасное. Поезд передвигался очень медленно. Из Харькова начала звонить нашим знакомым-трикотажникам. Не хотелось ехать в неведомые края, но нам объяснили, что с ними будет то же самое, что лучше держаться эшелона. Мы продолжили путь. Вскоре Марочка заболела. Мама и Соня обращались ко мне: что делать?
После долгих дум решили пробираться в Астрахань к нашим дяде Грише и тете Хане — подальше от фронта. В Саратове мы решили уйти из эшелона, пошли на риск.
Узнала, как пробираться в Астрахань: поездом или пароходом? Мы решили ехать поездом, поскольку <хотели> быстрее попасть <туда>. Марочку и Мариночку повели на ночь в комнату ребёнка, а мы, взрослые, дежурили на вокзале: <ждали> прихода поезда, расписания не было. Из Саратова успели дать телеграмму в Астрахань, и нас на вокзале, к большому счастью, встретили тётя Хана и дядя Гриша. После всех волнений, когда очутились в нормальной обстановке, <когда нас встретили> с распростёртыми руками, нашей радости не было предела.
Марочка и Мариночка увидели снимки родных, знакомых, воскликнули: «Мы приехали домой!» Мы умылись, нас покормили и уложили спать. Меня и Мариночку <хозяева> уложили в свою кровать, Соню с Марочкой — на диване, маму с Лилей — на стульях, на подушках. Ромочка устроился на выступе площадки, входящей в квартиру. Гриша и Хана устроились в коридоре на полу. В Астрахани <было> ещё спокойно, но было уже затемнение, и начали привозить раненых. Мы спрашивали: «Нет раненых <по фамилии Резник> в госпитале?»
В Астрахани мы оставались, пока Павлуша не приехал, когда начали эвакуироваться из Харькова. Он успел эвакуировать трикотажные фабрики Украины, и из Полтавы уехал уже последним поездом. Не успел приехать в Харьков, уже по радио передали, что наши войска оставили Полтаву. Оборудование трикотажных фабрик частично эвакуировали в Саратов, а трикотажной фабрики имени Розы Люксембург — в Алма-Ату. В Астрахань вместе с Павлушей приехала и Женя — бывшая жена Мили. Видя, что нас хорошо принимают Хана и Гриша, а поехать с нами в неведомый край страшно было, задумал <Павлуша> пока поехать один. Я же настояла, чтоб поехали вместе, что будет — то будет. Тогда он согласился, чтобы тетю Соню и Марочку временно оставить, пока устроимся. Это расставание меня очень расстроило, я подумала, что Павлуша, может, и прав, в Астрахани было ещё спокойно — далеко от фронта, и нам у наших было хорошо.
Дорога у нас была тяжёлая. Пока доехали до Алма-Аты, эшелон уже не остановили и завезли до Или[206], станции у китайской границы. С нами за компанию поехали и соседи-киевляне[207]. Мужчины начали ходить искать, где бы переночевать. Нас приняли в хибарку женщины. Мы расположились спать на полу. Голодны мы не были. Неприятно было, что девочка хозяйки чесала голову и была вшивой. Утром Павлуша и Исаак Голубов решили поехать в Алма-Ату, куда уже прибыло трикотажное оборудование. Вместе праздновали годовщину Октября, поскольку далеко от фронта, а у нас на душе было очень тяжело.
Прошло несколько дней, и к нам приехал рабочий из эвакуированной фабрики имени Розы Люксембург. И так мы очутились в столице Казахстана.
На вокзале встретили начальника снабжения с женой, Спекторов, которые другим путем эвакуировались, а единственный сын Пинюся был на фронте, а младший в 14 лет умер в Киеве. Несчастные очень обрадовались, что нас встретили.
Здесь нас приютил главный инженер трикотажной фабрики «Красное Знамя» (Ленинград)[208], который раньше прибыл и успел получить комнату.
С течением времени оборудование перевезли в город Чимкент[209], и мы уже были «на горе», как говорится. Пока мы жили в общежитии, а Голубовы нашли себе жильё. Мы получили хлебные карточки, постепенно разместили фабрику, открыли столовую.
Не успели оглянуться, как Мариночка заболела корью. Всё же повезло: болезнь прошла без осложнений.
Чулочная фабрика начала работать, план выполняла. Лётчики перевели свои семьи из домика, который находился на территории фабрики, и нам посчастливилось переехать из общежития в этот домик. До этого к нам приехал дядя Муня с детьми, Ню-мочкой и Раечкой, вследствие случившегося горя — умерла тётя Шева, сестра покойного отца. Они эвакуировались из Киева в Сталинабад[210]. Нам было их очень жалко, и Павлуша послал им туда вызов[211].
Нас было в одной комнате общежития восемь человек. Не помню, как долго жили в этой тесноте, но терпели до тех пор, когда переехали в двухкомнатную квартиру, и ещё с кухней. Крыша была глиняная, на которой росли тюльпаны.
Павлуше неудобно было поселить такую большую семью, и он предложил Муне нанять вблизи для себя с детьми комнату, обещал, что уход за детьми и пользование столовой останется по-прежнему.
Я вспомнила, что тогда приехала по вызову Павлуши тетя Соня с Марочкой. Я и мама очень переживали, что мы оказались врозь с ними. Марочка заболела воспалением лёгких или бронхитом, и им пришлось уступить место московской Миле и родителям Ирочки (семьи брата тети Ханы, Бориса). Тогда нам счастье улыбнулось. Сонечка устроилась на работу и получала аттестат[212], Марочка и Мариночка жили вдвоём, как две сестрички. Я тоже работала в плановом отделе экономистом, и мы материально жили хорошо. Мама для детей покупала мясо, готовила для них обед. Сахара не было, вместо чая пили молоко (30 рублей за литр), ели редьку, она была сладкая и недорогая.
Я себя вела наравне со всеми рабочими фабрики, ходила рыть канал, помогала в цеху. К девяти бежала на работу с куском хлеба во рту. Когда фронт начал приближаться к Астрахани, дядя Гриша был мобилизован на фронт под Сталинградом, а тётя Ханна с Ромочкой приехали к нам. Тётя Ханна устроилась кассиром на фабрике, Ромочка — в мастерской слесарем.
Ещё приехала к нам сестра Сонечки Гита с девочкой Эллочкой, которую эвакуировали другими путями. Павлуша ее устроил на районной ткацкой фабрике близко от Чимкента.
Гита желала быть с Соней вместе, но это было неразумно. По воскресеньям она приезжала к нам, мама ей уже готовила тарелку супа, кусок хлеба.
Еще один эпизод: мы с Павлушей и девочками прогуливались по главной улице мимо киоска и остановились попить водички. И что оказалось: увидели Рахиль, дочь тёти Зисл (сестры дедушки Авраама), продающей газированную воду. Понятно, как обрадовались друг дружке. Она сразу закрыла киоск и повела домой к своим, в числе которых была тётя Зисл. Несмотря на военную обстановку, усадили нас, угостили. Мама уже начала беспокоиться, что мы задержались, и с того времени началась дружба между нами. Свыклись с обстановкой, устраивали именины Марочке 18 июля и Мариночке — 15 августа. Подарки преподносились одинаковые, угощение было скромное. На фабрике план выполняли, питались плохо, но в столовой получали суп, затируху[213]; утром, в связи с отсутствием сахара, чай не пили. Мясо на рынке было очень дорогое, но мама моя на рынке обменивала продукты из пайка на мясо и готовила для детей дома обед. Ходили иногда в театр, в кино, слушали передачи по радио. Очень плакали, когда узнали, что немцы заняли Киев, не верилось, что можно <будет> когда-нибудь вернуться на родину. С Москвой была, конечно, связь. Павлуша ездил <в Москву> и главный инженер, а также выдвинутых работниц <посылали>, из них запомнила Юдашкову. Несколько раз местные казахи, работающие на фабрике, принимали нас на обед. По традиции угощали нас, сидя на земле. Считалось за честь, когда глава семьи угощал начальника фабрики из ладони, а не из ложки. Поскольку этот прием был непривычным, старались увильнуть от него.
О климате не считаю лишним написать, так как Чимкент был городом Казахстана. Очень тяжело было Павлуше. Летом — жара невыносимая, к тому же еще москиты сильно, особенно ночью, надоедали. Мы устраивались спать на стульях во дворе. В 1944 году снизилась[214] температура, и началось таяние снега на вершинах гор, и началось наводнение. Поднялась паника. Поскольку мы жили в одноэтажном домике под глиняной крышей, пришлось переселиться на фабрику, построенную на высоком фундаменте, слышно было, как под полом журчит вода. Марочку и Мариночку уже перенесли на руках. Более ценные вещи — в чистых крепких мешках. Крыша кухни сразу развалилась. Всё это сказалось на здоровье Павлуши: его определили в больницу Свинцового завода[215]. Пряжу из склада на подводах вывозили лошадями, которые захлебывались водой. Жуткая картина наблюдалась: видели, когда плавали в городе бочки с аптекарскими лекарствами и рядом <много> других полезных вещей. Проходили эшелоны с военным снаряжением, которое доставляли прямо на фронт. Распространялись слухи, что в исполкоме стоял вопрос: спасать ли город с населением? Тогда придётся затопить железную дорогу, то есть лишить возможности доставлять всё необходимое для фронта. Такие слухи дошли к Павлуше в больницу, в 12:00 ночи он звонил по телефону на фабрику, чтоб убедиться: правда ли это, действительно ли грозит такая опасность? Долго боролись с этой стихией, очень много пострадали жители от наводнения, город производил впечатление как после бомбежки.
Был уже 1944 год, начали уже думать о возвращении в Киев. Павлуша долго не мог прийти в себя. Гриша воевал под Сталинградом: там заболел сыпным тифом, 17 дней пролежал в голоде. Наконец и его отпустили к семье, тоже к нам в Чимкент. По дороге к нам поясок от брюк поменял на кусок хлеба; не описать его мучений, пока он добрался к нам.
В связи с заболеванием его перевели на трудовой фронт. От нас вместе с тётей Ханой и Ромочкой, пятнадцатилетним, уехал по назначению в Макат[216] (Казахстан). К нам в Чимкент проездом побывал младший брат Миля. Ему было поручено отвезти одну семью офицера. Как известно, у нас жила его первая жена Женя. Я об этом уже писала, что она эвакуировалась вместе с Павлушей и тоже, как и мы, приехала в Астрахань, тоже к Хане и Грише. Женя раньше нас уехала в Киев на работу в горком. По дороге она с трудностями пробивалась в военчасть к Миле под Москвой. Была зима, поезда не отапливались, и если б ее военный не угостил морковкой, она не выдержала бы. Золовка Соня с Марочкой оставались у нас, Боря (брат средний) демобилизовался лишь в 1947 году. Павлуша получил вызов от наркома легкой промышленности УССР на должность директора киевской трикотажной фабрики имени Розы Люксембург.
Однако нарком легкой промышленности Казахстана сразу же не соглашался его отпустить.
Павлуша бравировал его словами: «Директора можно найти, но честного[217] — нельзя». Нам помогли материально выехать на наш край. Оставшиеся работники нас хорошо проводили, и мы пассажирским поездом поехали через Москву, где, как я уже упомянула, жил брат Павлуши Митя с семьей. Какое это было для нас счастье! Мы отдохнули с дороги и поехали домой в Киев. Когда приехали в Киев, квартира наша была еще занята. Нас приняла к себе жена Мили, Женя, в свою квартиру, где жили до войны. Дрова у них были, не надо было стоять в очереди за керосином. Мать ее предупредила <нас> чувствовать себя как дома, хозяйничать на кухне и везде как дома.
Ночью на 9 мая 1945 года Женя нас разбудила, поднялся шум на улице: «Победа!»
Утром мама пошла на рынок, купила свежую рыбу, курицу и приготовила вкусный обед, пригласила тётю Эстер и дядю Мотла и девочек — Доню, Сонечку и Лилю. За круглым столом, конечно, присутствовали Женя, ее мама и близкая Аня, с которой поменяли квартиру, они <вместе> работали на обувной фабрике, и она живёт у неё в качестве домашней работницы <нрзб.>.
В нашей квартире жил начальник милиции, и, к счастью, он каким-то чудом освободил квартиру. У нас были все права, поскольку Боря и Миля были прописаны как постоянные жильцы в этом домоуправлении (я уже упомянула, что они были на фронте).
Соня с Марочкой сразу же вернулись в свою квартиру на улице Рейтарской, и вскоре Боря вызвал их к себе в освобожденные от немцев Румынию и Австрию. Боря был ранен в руку, его направили на лечение в Ростов. Когда вылечили, он продолжал быть на фронте. С течением времени Соня с Марочкой приехали к нему в Румынию, где родилась вторая девочка, её назвали Светочка. Хорошо устроились, питались хорошо, и в 1949 году Борю демобилизовали. Они всей семьей вернулись в Киев и заехали к нам. За заслуги получил орден Красной Звезды и много медалей за освобождение городов от фашистских врагов.
В Киеве им долго у нас не пришлось жить, и переехали в свою квартиру. Устроился на работу директором продуктового магазина. Он был очень способный и честный, благодаря чему пользовался уважением и любовью у своего заведующего торговым отделом. В юбилей, шестьдесят лет, райком преподнес часы, отметили праздник на высшем уровне. Второй раз дома у него собрались все родственники, очень весело провели вечер. Тетя Фаня, сестра мамы, танцевала, она копировала одну соседку с кривыми ногами, ее называли, как тогда в местечке, Перл-Бранче[218]. Но счастье его недолго длилось. Он начал болеть, у него была гангрена на толстом пальце правой ноги. Его определили в больницу, мы просили Митю и Бориса, чтоб посодействовали по устройству его в госпиталь.
К сожалению, не удалось. В феврале <1972 года> на 61-м году жизни, в день Советской Армии (23 февраля), в 10 часов вечера, после шумно проведенного приема гостей <в больнице>, он почувствовал себя плохо, была одна дежурная врач, и его не спасли. Это был инфаркт, и он умер. Я была у него накануне вечером, поняла, что на следующий день будет много гостей, а мне хотелось с ним посидеть, поговорить. Он сидел на постели, держал себя за ногу (она болела) и беспокоился за меня, что поздно: как я доберусь домой? И всё, больше его не видела уже.
Как я его любила!
Когда окончил школу, надо было иметь рабочий стаж[219], и он приехал к нам в Киев устраиваться. Родители тогда были в колхозе. Сначала устроился на строительстве. С транспортом было плохо, ходил пешком, и было очень тяжело. К несчастью, Розочка заболела, с ним легче переносили беду. Трудно вспомнить, сколько времени прошло, что его призвали в армию, уже встречался с девочкой, на которой впоследствии женился.
Интересно было, я уже училась в институте и, возвращаясь домой, застала за столом маму, Борю и Соню. На столе было очень скромное угощение (это был 1932 год): четвертушка водки, хлеб, холодное[220], купленные в магазине-гастрономе. Меня пригласили садиться с ними.
Поделиться книгой: