Мое не мое тело. Пленница

Свет вспыхнул так неожиданно, что я ударилась затылком, на мгновение ослепла и зажмурилась, чувствуя проступившие слезы.

Наконец, я открыла глаза, увидела перед собой экран, мягко горящий в темноте. Обведенный светом квадрат, в котором с неимоверной скоростью проносились незнакомые мне символы. Белые на черном. Порой мелькание было настолько быстрым, что начинало резать глаза и подташнивать.

Оставалось только глубоко дышать. Я закрыла было глаза, но вновь открыла. Чтобы видеть этот проклятый экран. Он был для меня ориентиром в этой черной пустоте. Маяком. Наконец, движение символов замедлилось, тошнота отступала. Я вглядывалась в монитор, но это было совершенно бесполезно — я не знала, что это за символы. Я даже не знала, буквы ли это. Вероятно. Потому что, если прищуриться, все это походило на страницы книг.

Я оторвала взгляд от монитора и с ужасом заметила, что все мое тело было разлиновано световыми квадратами, как школьная тетрадка. Казалось сотканным из белой сетки, которая начинала жечь. Сначала не сильно, будто припекало ласковое солнце на пляже. В перекрестиях линий загорались крошечные красные точки, и жжение усиливалось. Теперь мне казалось, что из каждой красной точки в мое тело впивались тонкие длинные иглы, которые пронзали насквозь. Раскаленные. Было терпимо, но я до одури боялась, что жар усилится, и я попросту заживо сварюсь. В голову лезло все самое страшное.

Вдруг все погасло. Резко, одномоментно. Вздох застрял в горле. Я снова оказалась в кромешной темноте. Ни звуков, ни запахов. Не знаю, сколько времени прошло. Будто целая вечность. Но открывать этот проклятый ящик, казалось, никто не намеревался. Это было единственным, о чем я сейчас мечтала. Хотела увидеть толстого Зорон-Ата, обшарпанный кабинет. Сейчас мне было плевать на то, что будет после, если я выйду из этого гроба. Я хотела сначала выйти. И чем больше времени проходило, тем несбыточнее казалась моя мечта.

Ящик тряхнуло, и я, наконец, увидела полосу света, которая ослепила.  Я зажмурилась, проморгалась. Зорон-Ат откинул крышку, посмотрел на меня:

— Можешь выйти и одеться, — он кивнул на стул у стола, на котором валялась грязным комом моя одежда — он принес ее из приемной.

Я лишь кивнула, прикрылась руками и кинулась к своим вещам. Застегнув пуговки на платье до самого горла, я почувствовала себя значительно лучше. Чуть менее беззащитной. Но это была лишь видимость — нельзя укрыться от грозы единственной соломинкой.

Виссарат посмотрел на меня:

— Сядь здесь, на стул. Надеюсь, ты помнишь, что за дверью охрана? Не станешь делать глупости?

Я кивнула, стараясь ничем его не раздражать. Сейчас это было глупо, тем более у меня не было никакого внятного плана. Поэтому я сочла самым разумным изображать смирение и повиновение, делать так, как он просит. Тот факт, что удалось выйти из этого черного ящика живой и невредимой, окрылил меня. Сейчас казалось, что еще не все потеряно. Я даже воспряла духом. Нужно быть внимательной, осторожной — и обязательно появится возможность сбежать.

Старый завод… В таких строениях всегда была масса ходов, лестниц, дверей и окон. А под потолком неизменно пролегали трубы и шахты вентиляции. Наши отступали на восток — я знала, куда бежать. Нужно было лишь пробраться за территорию.

Зорон-Ат уселся за стол, придвинулся на скрипучем стуле. Достал из нагрудного кармана с блестящей круглой эмблемой какую-то черную плоскую палочку, не длиннее трех дюймов, положил ее на стол перед собой и провел пальцем. В воздухе развернулся безрамочный экран, в котором поплыли символы, очень похожие на те, которые я видела в ящике. Виссарат какое-то время смотрел, тыкал пальцем, проматывал, кивал, вытянув губы. Казалось, ему нравилось то, что он увидел. Наконец, все свернул, и я услышала голос карнеха:

— Слушаю, Зорон-Ат.

Толстяк почтительно склонил голову, хоть и не видел собеседника. От этого мне стало совсем не по себе, и зародившаяся только что уверенность лопнула, как мыльный пузырь, едва я вспомнила глаза карнеха. Вернулся страх.

— Мой карнех, я закончил анализ. Заключаю, что это лучший экземпляр из всех, что были. Самое большое совпадение в процентном соотношении. Есть вероятность, что она выживет.

— Прекрасно.

Я сглотнула, понимая, что за этими словами не кроется ничего хорошего. Вероятность выжить? После чего?

Зорон-Ат вытер блестящую лысину ладонью:

— За одним исключением, мой карнех… — казалось, ему не приятно было это говорить.

— Не тяни.

— Она девственница. Вы уже знаете, что это снизит вероятность и увеличит сопротивление.

Я сжалась, стараясь стать меньше. Я солгала карнеху и, кажется, теперь это добавит проблем. Но что они собирались со мной делать?

Карнех молчал. Зорон-Ат какое-то время почтительно слушал тишину, но рискнул заговорить:

— Я могу все устранить прямо сейчас, но не решусь без вашего одобрения.

Я похолодела. Даже инстинктивно сжала колени. Устранить? Этот ужасный толстяк? У меня не было никаких иллюзий — я видела слишком много.

— Не торопись. Я хочу еще раз посмотреть на нее. Тем более, если ты обещаешь такие вероятности. Я бы не хотел ошибиться. — Карнех какое-то время помолчал, потом добавил: — А больше ты ничего не заметил?

Толстяк посмотрел на меня и даже улыбнулся. А меня передернуло и бросило в пот.

— Наир… Лакомый кусок. Давно так не сшибало. Даже я ясно уловил.

— Сколько?

Зорон-Ат вновь развернул свой дисплей, потыкал пальцем:

— Пик был на пятьдесят семь.

— Надо же… — карнех казался приятно удивленным. — Они давно почти все растеряли.

Зорон-Ат кивнул невидимому собеседнику:

— Увы…

— Я тебя понял. Ничего не делай без моего приказа и приведи ее в порядок. Дайте поесть — она слишком худая. Этери это не понравится.

— Будет исполнено, мой карнех.

Толстяк отключился, засунул черную палочку обратно в нагрудный карман. А я сидела, сгорбившись, сцепив ледяные пальцы. Что это за Этери? Кто это такой? Если сам их карнех озабочен тем, что ему что-то не понравится?

Зорон-Ат поднялся из-за стола:

— Сейчас пойдешь в душевую. Отмойся хорошенько, ты выглядишь, как дикарка. Свое тряпье выкинешь — мы подыщем что-нибудь другое. Все поняла?

Я кивнула.

— Надеюсь, ты не наделаешь глупостей?

Я покачала головой.

— Прекрасно. Здравомыслие — оно всегда лучше.

Толстяк вышел в приемную, передал меня охране и велел не сводить с меня глаз. Добавил, едва я вышла за порог:

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло.

Глава 3

Я шагала по заводскому коридору, глядя в спину одного из рядовых, затянутую в короткий синий китель с кожаными вставками и бесконечной стеганой прострочкой. И зачем-то задавалась глупым вопросом: сколько нужно времени, чтобы пошить один экземпляр? И сколько нужно труда?

Бабушка учила меня шить. У нас была старинная швейная машинка с ножным приводом. Красивая. С золотой гравировкой по металлу, с полированной столешницей и узорными ножками, увитыми диковинными чугунными цветами. Бабушка обожала ее, просиживала целыми днями и будто не уставала. Но мне ее таланты не передались. Мы с Ритой все детство что-то шили. В основном, из старых платьев ее матери. Но хорошо, так, как у бабушки, у меня никогда не получалось. У Риты тоже. Не хватало усидчивости, терпения. Бабушка говорила, что я упертая там, где не надо.

Я будто очнулась. Поймала себя на мысли, что думаю совсем не о том. Но хотела думать. Будто сбегала в прошлую жизнь, которую никогда не вернуть, отгораживалась. Ничто не вернет бабушку, наш дом. Жива ли Рита — я не имела ни малейшего понятия.

Мы шли вниз. Зорон-Ат велел мне помыться. Вероятно, мы спускались в заводскую душевую. Да, я хотела помыться, очень. Даже не пыталась прикидывать, сколько времени не имела этой возможности. И я наконец-то смогу остаться в одиночестве. Хотя бы недолго. Я намеревалась все там осмотреть в поисках любой лазейки. Выбраться за территорию и бежать на восток.

Я была счастлива, что вышла живой и невредимой из ужасного черного ящика. На какое-то время  у меня появилась отсрочка, а каждая отсрочка, это надежды и возможности. Даже путь в душевую — возможности, потому что я могу осмотреться. Но я вместо этого таращилась на ровные строчки и выпуклые кожаные вставки кителя виссарата… Впрочем, вокруг не было ничего примечательного: голые стены и грязь запустения. Лишь под высоким потолком виднелась полоса узких прямоугольных окон, но они ничем не могли мне помочь.

Я запретила себе раскисать и причитать еще там, в камере. Смотрела на девочек, слушала их бесконечный вой и сходила с ума до такой степени, что хотелось заткнуть им рты. Нам всем было страшно. Каждая справлялась, как могла. Они все имели на это право. Но это было невыносимо. Теперь, когда я вышла из клетки, я должна была попробовать. Побороться за себя. Хотя бы попытаться.

Нет! Не так. Я. Намереваюсь. Выжить. Выбраться. И я выберусь.

Повеяло теплой влажностью. Знакомый запах, будто из прошлой жизни. Будто в школьной душевой. Мы прошли по коридору, облицованному глянцевой белой плиткой, остановились у крашеной двери. Один из виссаратов дернул за ручку, впуская меня. Молодой, выбритый, с рельефным неприятным лицом и нависшими темными бровями. Когда я проходила мимо, он повел носом и едва не закатил глаза. Ноздри трепетали.

Все ни делают так. И карнех. И Зорон-Ат. И рядовые псы. Может, потому меня не трогали? Берегли для кого-то поважнее? Для их всемогущего карнеха? Если бы я понимала, что именно они чувствуют… Если бы могла это использовать…

Мы вошли в раздевалку. Обычную, каких тысячи в учебных заведениях и на предприятиях. Кафельный пол, узкие ящички вдоль стен. В дверцах некоторых торчали ключи. В углу — открытый стеллаж, в котором стопками лежали чистые полотенца. Серо-коричневые. Как земля. И какие-то плоские желтые листы с ворсом. Вероятно, такие мочалки. На столике рядом стояла металлическая коробка, полная маленьких серых тюбиков. Чужеродная вещь.

Виссарат потянулся, всучил мне полотенце, лист, два тюбика и втолкнул в очередную дверь. Просторная душевая. Несколько лавок рядами, вдоль одной из стен — знакомые открытые кабинки, облицованные кафелем. В каждой — большая плоская лейка душа на кронштейне.

Один из виссаратов толкнул меня в спину, кивнул в сторону кабинок. Я с ужасом увидела, что мои провожатые расположились на лавке и, судя по всему, не собирались уходить.

Я остановилась, прижав к себе полотенце:

— А вы останетесь здесь?

Тот, неприятный, который открывал мне дверь, поднял голову:

— Тебе велели мыться.

Я сглотнула и медленно побрела к кабинке. По большому счету, чего мне уже стесняться. Казалось, голой меня видел уже весь гарнизон. Но меня не заботило стеснение — я намеревалась осмотреться и, при случае, сбежать. А в присутствии охраны это было невозможно.

Я обернулась:

— Господа охранники… — я даже не знала, как к ним обращаться. — Очень прошу, позвольте мне помыться в одиночестве. Я очень стесняюсь.

Второй поднял голову: круглолицый, рыжеватый. Чем-то похожий на Зорон-Ата.

— Мойся, или мы оба тебе поможем. Пошла!

Ответ был предельно понятен — без шансов. Я пошагала к самой дальней кабинке за сплошной перегородкой, чтобы им было хуже видно. Но рыжий меня окликнул:

— Эй, ты! Не туда. — Он вытянул шестипалую руку и указал пальцем на кабинку прямо напротив: — Сюда.

Возражать было бесполезно.

Я повесила полотенце на крюк, положила тюбики на кафельную полочку и принялась раздеваться, повернувшись к конвоирам спиной. Ну да… тут не до стыдливости. Но как же это было мерзко. Они сидели рядом и будто смотрели представление в театре.

Я расстегнула пуговки и стаскивала с плеч платье. Уже было плевать на сорочку. Как это говорится: стыдно только в первый раз. Или взгляды этих двоих не прожигали так, как взгляд их карнеха. Сейчас было просто противно и дико, но я не цепенела от их присутствия.

— Эй, ты!

Я испуганно обернулась.

— Развернись, нам не видно.

О… Девчонки поговаривали, что в городе есть ночные заведения для мужчин, где девушки раздеваются за деньги и танцуют. А потом идут в номера. Эти рассказы казались такими пикантными… Но сейчас не было никакой пикантности. Только страх и мерзость. Это даже не стыд.

Я подчинилась — не было выбора. Старалась представить, что их нет. Или воображала, что между нами мутное стекло. Сняла платье, сорочку. Повесила на гвоздь. Шагнула в кабинку и повернула кран.

В тот же миг стало почти плевать на виссаратов. На меня полились потоки чистой теплой воды, и я почувствовала блаженство. Намочила волосы, подставляла лицо. Плевать. Пусть смотрят. Пусть. Но все равно, из-под ресниц я время от времени поглядывала на них. Они смотрели пристально, с застывшими лицами, на которых было какое-то отстраненное выражение.

Я намочила желтый лист, и он разбух на глазах, превращаясь в толстую мочалку. Я свернула крышку одного из тюбиков, попробовала содержимое пальцами — мыло. С едва уловимым синтетическим запахом. Наше мыло пахнет фруктами, цветами, духами… А это — просто пенится.

Я физически ощущала, как с меня смывается грязь. Будто груз. Промытые волосы скрипели под пальцами. Я намыливалась снова и снова. На виссаратов больше не смотрела — меня интересовала вторая половина душевой, отделенная перегородкой. Вероятно, пространство было поделено на мужское и женское. Значит, с другой стороны тоже должна быть раздевалка с отдельным выходом. И кто знает, может, в той части окажется пусто. Опасно? Без сомнения. Но я бы рискнула.

Я услышала скрип открывающейся двери. Виссараты подскочили, выпрямились, и тотчас вышли, оставив меня в одиночестве. Я даже боялась поверить в такую удачу, но следом увидела другого рядового. Он не смотрел на меня, даже демонстративно держался спиной. Что-то положил на лавку:

— Чистая одежда. Переоденешься. Как закончишь — выйдешь.

Он скрылся за дверью, все так же подчеркнуто не глядя на меня. Стеснительный виссарат? Маловероятно. Но я, наконец, осталась одна и почти ликовала.

Я вышла из кабинки, не выключая воду. Пусть слышат шум. Наспех вытерлась, кинулась к одежде. Обнаружила чистую сорочку, панталоны и безликое серое платье с длинными рукавами на манжетах. Уродливое, но чистое, хлопковое. Я оделась, даже толком не застегнувшись, сунула ноги в башмаки и бросилась на другую половину.

Я была права — закрытая дверь. Я приблизилась, прижалась ухом, стараясь различить звуки. Кажется, тихо…

Опасно. Может, безрассудно. Но я не хотела сидеть сложа руки и ждать возможности «выжить», как говорил Зорон-Ат. Я им нужна. Не знаю, зачем, но это было очевидным. И едва ли меня может ждать за побег что-то страшнее, чем они мне уже уготовили. Сейчас я хотела только одного — чтобы не было заперто.

Я глубоко вздохнула и со всей силы дернула ручку.

Дверь не поддалась. Чуть дрогнула под моим напором, но осталась на месте. Я  нагнулась, заглядывая в широкую замочную скважину. Стандартную, под незатейливые типовые ключи. Я увидела темноту. Прямо напротив прорисовывался  дверной проем и освещенный мутным дневным светом коридор. Мне почему-то казалось, что эту часть здания виссараты не заняли. И это могло оказаться шансом.

Я дергала крашеную ручку снова и снова, будто хотела сорвать дверь с петель:

— Ну! Давай же!

Снизу дверь немного отходила. Я посмотрела наверх — щеколда. Самая обычная, уходящая в отверстие в косяке. Но сплошь залитая масляной краской, как и дверная ручка. Застывшая намертво. Я потянулась, встала на цыпочки — слишком высоко. Я огляделась. Лавки на этой половине душевой были свалены у облицованной кафелем стены. Я подбежала, потянула крайнюю, неожиданно тяжелую. Взялась за один конец и потащила волоком, думая только о том, чтобы включенный душ заглушил звук.

Я с трудом отодрала присохшую щеколду, едва не сбила пальцы. На мгновение по гулкому помещению пронесся звонкий короткий щелчок, будто выстрел. Я замерла, прислушиваясь. Казалось, в тот же миг сюда ворвутся виссараты. Сердце бешено колотилось. Я не имела ни малейшего представления, сколько прошло времени. Меня в любую секунду могли хватиться. Но, кажется, было тихо. Лишь яростный шум воды и удары сердца. Я приоткрыла дверь, скользнула в пустую темную раздевалку и поспешила к дверному проему, исходящему мутным серым светом. Прислонилась спиной к стене, осторожно выглянула. Пусто, как я и предполагала.  Ничто здесь не напоминало о присутствии виссаратов.

Я сжала кулаки и выскочила в коридор, стараясь как можно тише цокать каблуками. Хотела даже снять туфли, но не решилась — пол был покрыт толстым слоем пыли и мусора. Я прибавила шаг, стараясь уйти как можно дальше от душевой. Время от времени останавливалась и прислушивалась. С жадностью смотрела по сторонам, но видела лишь голые стены и полосу грязных окон под самым потолком.

Впереди показалась развилка. Прямо и налево — коридоры, направо — лестница вниз. Выбор был очевиден. Я сбежала по пролету, прильнула к заляпанному окну на площадке. Казалось, я смотрела с высоты второго этажа. Пустой заводской двор, ни единой живой души. Сваленные в кучу трубы, баки с яркими желтыми полосами, листы ржавого железа. Кажется, лестница вела на технический этаж или в подвал. Там обязательно должен быть выход на улицу.

Я снова прислушалась. Теперь где-то далеко слышался топот. И он приближался. Меня спохватились — это было неизбежно. Я припустила вниз по лестнице, уже не думая ни о чем. Как дикий зверь, которым овладевает один-единственный инстинкт — спастись. Нырнула в дверь и оказалась в подвале с паутиной всевозможных труб. Скупой свет падал сквозь крошечные окошки под самым потолком. Этого хватало, чтобы оглядеться. Но единственное, что меня интересовало — дверь, за которой мог оказаться выход.

Я уже слышала шаги, голоса. Они неумолимо приближались. Я едва успела лечь на пол  и втиснуться под толстую ржавую трубу, как в подвал вошли несколько виссаратов. Я видела, как шарят лучи фонарей. Трое. Может, четверо. Они остановились. Мое сердце колотилось так, что, казалось, оборвется.  Время замерло. Свет прорезал пространство вдоль и поперек, будто кромсал на куски. Но мой крысиный угол оказался укрытым с трех сторон — не пробивался лучами. Вся надежда была лишь на то, что мужчины здесь просто не пролезут.

Они постояли какое-то время, слушая тишину, а я боялась даже дышать. Набрала в легкие воздуха, задержала дыхание. Едва не вскрикнула, когда услышала шорох совсем близко. Один из преследователей навис над моей трубой и шарил фонарем. На миг меня ослепило светом, и я зажмурилась.

— Ну, есть что?

Повисло молчание, которое показалось вечностью.