Сонечка. Часть 1

Александр Хвостов

Сонечка. Часть 1

В. Набокову.

От автора

Не буду отрицать, что мой роман «Сонечка» написан по следам романа Владимира Набокова «Лолита». Да только я, как автор, ставил перед собой совсем другую цель: мне хотелось показать мою героиню не глупой малолетней шлюхой, какой, по-моему, является Лолита, а наоборот, вполне нормальной, умной и хорошей девочкой, которая погибла, не выдержав регулярного насилия со стороны некоего педофила.

Эта книга — далеко не примитивный, порнографический роман; и дело тут не только в детективном сюжете, а ещё и в вопросе: кому мы верим больше всего, и кому стоило бы поверить?

Думаю, я ни для кого не открою Америки, сказав, что иногда человек верит тем, кто подло ему лжёт (а, может быть, как-то даже и содействует этим беде!), и напротив, не верит тем, кто на деле чисты перед ним. Собственно говоря, именно эта тема является ядром данной книги.

Да, я хотел написать книгу не просто о проблеме педофилии, а вот именно о том, что девочка попала в беду, осталась с ней один на один, так как мать ей не поверила (по сути, предала!), а рассказать кому-либо ещё (скажем, психологу) нельзя: во-первых, стыдно, во-вторых, если рассказать — обязательно вызовут маму, будут расспрашивать, что у них дома делается и так далее… В итоге всё кончится поркой. И как выйти из этого тупика — она не знает.

Наконец, я задумал мой роман не только под впечатлением от «Лолиты» и из желания показать её сюжет в другом ракурсе; мной ещё двигали жалость к детям, которые подвергаются сексуальному насилию, и сильное желание, чтобы те выродки, которые с ними это делают, были жесточайшим образом наказы, вплоть до смерти!

1

Стоял тёплый майский день, тихонько переходивший в вечер (времени было 4 часа дня!). «Господи, как же хорошо на улице: солнышко стало щедрее одаривать теплом и светом людей и природу, птицы щебечут, деревья тихонько стали одеваться в листья, а люди, наоборот, раздеваться, дождавшись наконец-то тепла… И что бы просто не жить и не радоваться, глядя на это всё?!», — Думал следователь Павел Александрович Иванов, выехавший с опергруппой на очередной труп по адресу улица Гагарина, дом-22.

Труп был обнаружен во дворе дома. К моменту приезда опергруппы на месте происшествия были и неотложка, и участковый, и судмедик. Погибшей оказалась школьница лет 15-ти, высока, стройная, с длинными и светлыми волосами, и милым, почти ангельским личиком, что теперь было обогряно кровью. Девочка погибла в следствии падения с высоты 6-го этажа. Положение тела погибшей была сложено почти что кренделем. Что это? Несчастный случай? Мало ли: девочка могла сидеть на подоконнике у открытого окна, в какой-то момент у неё закружилась голова, или ещё с чего-то плохо стало — и она свалилась вниз. Впрочем, был и вариант, о котором не хотелось даже и думать.

— Привет, ребята! — сказал опергруппе судмедик Андреев, Олег Гаврилович, любовно прозванный коллегами Горынычем. Кто его так прозвал и за что — это осталось тайной, но Андреев вопреки своей мрачной профессии был человек с юмором и не обижался.

— Здорово, Горыныч! — ответил Иванов. — Вот только детских трупов на нашу голову нам не хватало!

— И не говори, Саныч! — отозвался судмедик. — Как думаешь: суицид или несчастный случай?

— Сейчас всё выясним! — ответил Иванов. — Вон, участковый работает.

— Пал Саныч, там участковый Горелов, Сергей Иванович работает, — выдал опер уполномоченный Кирилл Хвостов. — Разрешите подойти к нему и поговорить!

— Что, старый знакомый? — спросил следователь.

— Да, однокашник по школе милиции, — сказал Хвостов.

— Дуй! — сказал Иванов.

Погибшую довольно скоро опознали соседи по подъезду, где она жила со своей семьёй: ей оказалась София Цаплина, школьница. Через недолгое время это подтвердила и мать погибшей девочки, Елена Юрьевна Цаплина, примчавшаяся с работы домой. Она была, как две капли воды, похожа на свою покойную дочь. Подозрения судмедика о самоубийстве, к сожалению, подтвердились. Об этом говорили и последнее СМС-сообщение погибшей, отправленное матери: «Мама, я не могу больше так жить. Прощай!», и записка, найденная в её комнате: «В моей смерти виноват только он». Кто этот он? И что данный негодяй сотворил с юным созданием, что довёл до самоубийства? Да! Вопрос на вопросе. Иванов, сам отец двоих детей, понимал тяжёлое состояние несчастной матери. И всё же он должен был задать вопросы о погибшей — поэтому, дав женщине воды, чтобы она слегка успокоилась, он начал допрос.

— Елена Юрьевна, вы можете говорить? — спросил Иванов.

— Да, конечно, — ответила Цаплина, отпив воды.

— Расскажите о вашей дочери. Какой она была?

Женщина, собравшись с духом, начала:

— Сонечка моя весёлая девочка… Была. Её любили соседи, учителя, одноклассники. Последние нередко бывали у нас. А я и рада была, что к моей девочке ходят в гости друзья и подружки.

— Говорите, все вашу дочь любили… — отозвался Иванов.

— Да. А что? — спросила Цаплина.

— Да малость странно получается, — замечает следователь, — человека все любят, а он вдруг из окна шагает в столь юном возрасте.

— Вы думаете, что я вам лгу? — спросила Цаплина и глаза её при этом приобрели оттенок лёгкого гнева.

— Боже упаси, Елена Юрьевна! — успокоил её Иванов. — Я просто хочу спросить, может, у погибшей были завистники или иные недоброжелатели?

— А чему завидовать? — не понимала Цаплина.

— Ну, как! — сказал Иванов. — Красивая была, училась, наверно, хорошо…

— Училась хорошо — это верно, — согласилась Цаплина, — даже золотую медаль имеет за участие в соревнованиях по волейболу среди школ. Но Соня никогда не была зазнайкой, напротив, старалась помочь отстающим друзьям.

— Это хорошо! — подметил следователь. — Нынче, наверно, редко, где встретишь таких друзей или подруг.

— Да уж, вы правы, — тяжело вдохнув, сказала Цаплина. — Сонечка умела и дружить, и любить тех, с кем дружит… Точнее, дружила.

— Елена, Юрьевна, а вы с дочерью были близки? — спросил Иванов.

— То есть? — опять не поняла Цаплина.

— Она часто с вами делилась своими переживаниями, проблемами и так далее? — спросил следователь.

— До 14-ти лет Сонечка часто могла подойти ко мне и рассказать всё, что с ней случилось, — отвечала Цаплина. — А потом всё реже.

Больше в дневник записывала.

Иванов удивился.

— Почему вы решили, что Соня вела дневник?

— Я просто видела один раз, как она что-то писала в тетрадь, — сказала Цаплина. — Если бы она делала уроки, то на столе были бы учебники. А так была одна тетрадь.

— А вы спрашивали дочь, о чём она писала в дневнике?

— А как же! — ответила Цаплина. — Я спросила Соню об этом, но она сказала, что собирает интересные афоризмы.

— Вы пытались увидеть дневник Сони? — спросил Иванов.

— Да, и не раз, — отвечала Цаплина. — Но, увы, так и не смогла его найти. Очевидно, дочь уносила его в своей сумке.

— У вашей дочери был молодой человек? — спросил Иванов.

— Да, я несколько раз видела его, — сказала Цаплина. — Дима Еликов его зовут, очень хороший и воспитанный мальчик. А почему вы спросили?

— В записке ваша дочь пишет «В моей смерти виноват только он», — замечает следователь. — Как вы думаете, мог ли Дима в какой-то момент сделать вашей дочери что-то нестерпимо-болезненное: предать её или жестоко оскорбить? Вот так, на ровном месте.

— Нет-нет, я так не думаю, — сказала Цаплина. — Знаете, бывало так, что я невольно слышала, как Соня говорила с Димой по телефону или когда он к нам приходил, и это были очень тёплые разговоры. Даже, если допустить, что Соня с Димой из-за чего-то поссорились (возможно, и серьёзно!), то, зная свою дочь, скажу, что Соня из-за этого кончать с собой не станет: она или найдёт силы простить, или просто забудет обидчика.

Следователь качал головой, давая понять хозяйке, что он всё понимает.

— Вы жили вдвоём? — спросил Иванов Цаплину.

— Нет, ещё мой муж, Валерий Гончаров, живёт с нами, — ответила та. — Он сейчас на работе.

— А ваш муж не родной отец Сони? — деликатно спросил Иванов.

— Да, он её отчим, — сказала Цаплина.

— Ясно, — сказал Иванов, качая головой.

— И последний вопрос, — объявил он, желая уже сам отвязаться от убитой горем матери. — А какими были отношения между вашим мужам и дочкой?

— Да нормальными они были, — ответила Цаплина. — Валера Соню очень любил, даже баловал частенько чем-нибудь вкусным. Да и Соня к нему хорошо относилась.

Говоря про отношения дочери с отчимом, Цаплина, выражаясь языком музыкантов, слегка сфальшивила, то есть и голос, и речь вдруг зазвучали уже не так уверенно, как до того. Да и тон, и взгляд женщины были какими-то немного испуганными, точно она боялась, что вот-вот откроется дверь в каком-то из шкафов и оттуда предательски вывалится какой-нибудь скелет, которому надо бы стоять и не высовываться. Иванов это заметил — и потому был вынужден спросить Елену Юрьевну — не ревновала ли дочь мать к её мужу?

— Первое время было так, — отвечала Цаплина. — Мы даже ссорились на этой почве, потому что Соня думала, что я её разлюбила и бросила… но однажды мы с Соней откровенно поговорили обо всём этом и я ей честно сказала, что её никогда не разлюблю, не брошу и не предам, и она, поверив мне, смягчилась.

— Ну, хорошо! — сказал Иванов. — На сём мы закончим. Я только посмотрю комнату вашей дочери.

— Да, разумеется! — сказала Цаплина и проводила следователя в комнату погибшей.

***

Первое, что увидел Иванов, войдя в комнату Софии Цаплиной, был идеальный порядок! Это сразу малость насторожило, так как, исходя и из своего опыта, и из примера своих домашних и знакомых, Павел Александрович знал, что человек, живущий в своей квартире или комнате, то там, то сям оставляет какую-нибудь свою вещь. Проще говоря, метит свою территорию. Однако Елена Юрьевна сказала, что дочь сама всегда прибирала свою комнату так тщательно.

— Моим бы поучиться такой аккуратности! — сказал Иванов, слегка улыбнувшись. Елена Юрьевна тоже вяло улыбнулась. В тоже время следователь заметил, что всё в комнате было устроено так, чтобы хозяйке жилось комфортно; возможно, что и сама погибшая приложила к этому руку. Иванову невольно представилось, с какой любовью несчастная девушка обживала свой уголок, и ему самому стало горько оттого, что хозяйка сюда больше не вернётся никогда. Сама комната была светлой, оклеенная белыми обоями в голубой цветочек. Посреди неё стояли две ширмы, деля помещение на рабочую зону и зону отдыха. Видно, так сделала сама хозяйка. В зоне отдыха стояла кровать с ящиками, куда, возможно, убиралась постель или зимняя верхняя одежда до срока. Над кроватью была приделана длинная узкая полочка, к которой был прицеплен маленький ночник, а рядом лежала книжка; на этой же полке соседствовали маленький музыкальный центр с кассетником и дисководом и две коробки — одна с кассетами, другая с дисками. Рядом с кроватью стояла лесенка для гимнастики, под ней аккуратно лежали свёрнутый трубочкой коврик, две гантели, диск и ролик, а на ней висели прыгалка и резиновый жгут, используемый в качестве эспандера. С рабочей зоной было тоже всё ясно: у окна письменный стол, на столе компьютер (а как без него!), стопка тетрадей, банка с ручками и карандашами, а также альбом для рисования. У стола стоял вращающийся стул с подлокотниками. По левую и правую сторону стояли два узких и высоких стеллажа: в одном были справочники и учебники, в другом художественная литература.

— Я гляну? — спросил Иванов, притягивая альбом.

— Да, конечно! — сказала Елена Юрьевна.

Следователь открыл альбом и, увидев там несколько рисунков, дался диву, как здорово они были выполнены. Особенно его умилил чёрно-рыжий котёнок, маленький и большеглазый.

— Всегда жалел, что не умею рисовать, — сказал Иванов с лёгкой завистью.

— Да уж, Сонечка рисовала отлично! — сказала Елена Юрьевна. — Она дизайнером хотела стать…

Вернув альбом на прежнее место, Иванов взялся за тетради.

— Что вы ищите? — спросила Елена Юрьевна.

— Хочу попробовать найти дневник вашей дочери, — сказал Иванов. Он осмотрел также и ящики стола, и сумку девочки, и книжные полки… Увы и ах! Дневника нигде не было.

— Жаль, — сказал Иванов с досадой. — Что ж, я пойду, пожалуй. Вот что: запишите, пожалуйста, ваш номер телефона на случай, если будут новые вопросы!

— Да, конечно! — сказала Елена Юрьевна, и, вырвав листок из тетради дочери, записала телефон. — Павел Александрович, а когда я могу забрать Соню для похорон?

— Как только судмедэксперт сделает всё необходимое — вы получите тело на руки, — сказал Иванов. — Примите мои глубокие соболезнования! И всё-таки, кто же этот он? До свидания.

— До свидания, Павел Александрович, — сказала Елена Юрьевна, провожая следователя.

Дверь закрылась — и в квартире наступила гробовая тишина.

2

Тем временем, пока следователь работал с матерью погибшей Софии Цаплиной, участковый уполномоченный Горелов и члены опергруппы Анна Дурова, Кирилл Хвостов и Денис Маков опрашивали соседей, живущих как на одной площадке с Цаплиными, так и в одном подъезде. У многих был шок. Те из соседей, которые знакомы С Цаплиными довольно давно, плакали по Соне, как по родному человеку и отзывались о ней только хорошо, равно как и о её матери. Да даже те соседи, которые не так хорошо знакомы с Цаплиными, и те нашли тёплое слово как о маме, так и о дочке. Впрочем, не только они были удостоены хорошего отзыва.

Из показаний Анжелики Малининой оперу уполномоченному Макову.

Знаете, я и с мамой погибшей девочки, и с самой погибшей общалась маловато, так как относительно недавно переехала сюда с мужем — и потому ничего толком вам не скажу; но так-то и та, и другая вроде люди нормальные были… И чего девчонка из окна выброситься надумала? Я просто в шоке. Так вот: с Цаплиными я общалась на уровне «Здравствуй, как дела?»; а вот с Валерочкой Гончаровым, сожителем Цаплиной-старшей, мы общаемся боле тесно. Очень интересный мужчина! Такой разговорчивый, красавчик, а ещё и массажист классный! Я всегда только к нему на массаж хожу в салон «Юнона» и там получаю массу просто сумасшедшего удовольствия. Бывает, что мы и помимо массажа во дворе увидимся и чуток поговорим… Жаль, что мы раньше не встретились.

Из показаний Ларисы Селезнёвой оперу уполномоченному Дуровой.

Я Леночку и её семью знаю с тех пор, когда они сюда переехали. А это было лет четырнадцать назад. Так что Сонечка росла у меня на глазах… Бедная девочка. Знаете, я едва понимаю, что случилось; ведь Соня была всегда добродушным и весёлым ребёнком, всегда здоровалась, даже сумки поможет… то есть помогала донести, поговорить с тобой могла немного… Да и Лена женщина тоже далеко незлая, хотя и тянула Соньку одна: Боря, муж её, вскоре их бросил. Как мне сказала Лена в одном из наших разговоров, он ушёл потому, что Соня была ему нежеланна, нелюбима им и вообще мешала ему нормально жить: то есть, прийти домой, поесть и сесть смотреть телевизор или кроссворды разгадывать, или в компьютерные игры играть, или вовсе пойти к кому-нибудь. И с тех пор от него ни слуху, ни духу не было. Так Лена с Соней и жили до тех пор, пока Лена не встретила своего полюбовника (вот этого Валеру!). Знаете, всё понимаю: бабе без мужика плохо… Но, между нами говоря, какой-то этот Валера скользкий тип: вроде бы и вежлив, и обходителен с тобой, а глаза у него какие-то нечистые, неискренние… Я не знаю, как правильно объяснить. Впрочем, может, мне кажется?

Из показаний Николая Голубкина оперу уполномоченному Хвостову.

Я только встал (спал после ночной смены) — и слышу со двора крик: «Помогите — ребёнок убился!». Я, в чём был, к окну: глядь — а там и, правда, ребёнок лежит… Я так и обалдел: знаете, я до перехода в такси работал водителем на «скорой» — всего насмотрелся, но никак не мог и не могу до сих пор спокойно смотреть и принимать или травмы и страдания детей, или их смерть. Потом вызвал милицию и неотложку, оделся наскоро и вниз. Выбегаю, смотрю — а это наша Соня… Весёлая такая девчушка была, хорошая, и здоровается… То есть, здоровалась с тобой, и помочь могла авоську донести, даже если не просили её… Да и просто был добродушный человечек (прими, бог, её душу!). И мать тоже добрая женщина… За что ей это несчастье, господи?!

Из показаний Василисы Бурой Участковому уполномоченному Горелову.

Знаете, ещё утром, когда я встретила Соню, вышедшую из подъезда, она мне показалась какой-то угрюмой, ни в глазах, ни на лице не было и тени радости, поздоровалась со мной как-то через силу, чего прежде не было. Я спросила так, по-соседски, не приболела ли она? На что Соня мне сказала нехотя, что болит голова, и стремительно пошла в школу, как бы желая избежать нового вопроса. Я посмотрела ей вслед, и поняла, что что-то с девчонкой не то… Не знаю, почему я так подумала. Таким был наш последний разговор.

***

Собравшись после всех допросов и расспросов в кабинете Иванова, оперативники, угощаясь налитым хозяином кабинета чаем и жуя поставленные им же оладьи, уложенные в контейнер для еды, подводили некоторые итоги.

— И так, коллеги, что мы имеем? — произнес Павел Александрович. — У нас труп малолетней самоубийцы, которая шагнула из окна по вине неизвестного. Мать погибшей говорит, что и в семье, и в школе девочку любили и не обижали… На счёт школы пока ничего не знаю, а в семье явно что-то не то.

— Почему, Пал Саныч? — спросила Анна Дурова, молодая оперативница, не так давно пришедшая в отдел.

— Понимаешь, Анюта… Когда я спросил Цаплину-старшую про отношения дочери с её мужем (в смысле с мужем самой матери!), Валерием Гончаровым, — то она сказала, что отношения падчерицы с отчимом были нормальными… Но сказала она это как-то неуверенно, смазано, будто бы или чего-то боится, или что-то скрывает (что вероятнее всего!). Но, с другой стороны, что ей скрывать? Ревность дочери, которую та испытывала первое время? Так мать сама мне о ней сказала, как и то, что она с дочерью обо всём поговорила и всё уладила.

— Видимо, не всё уладила, раз дочка из окна спрыгнула! — заметила Дурова.

— Хочешь сказать, что погибшая всё-таки не приняла отчима? — спросил Иванов.

— А почему нет? — сказала Дурова. — Дочь долгое время живёт с мамой, привыкает, что мамино сердце принадлежит ей одной, а тут сваливается чужой дядя в эту уютную гармонию и переманивает маму на свою сторону. Тем более, что мама давно в разводе, о чём говорила соседка Цаплиных Лариса Селезнёва. Естественно, это не может не ранить ребёнка — и в какой-то момент решает покончить с собой, видя, что самый дорогой для него человек, его мать, просто на него плюнула.