Помоги проекту - поделись книгой:
– Эй! – закричал я. – Кто здесь? Что вы тут делаете?
Он остолбенел, уронил лопату и, чуть пригнувшись, устремил взгляд в мою сторону. Теперь разговора и объяснений было не избежать. Я собрал все свое мужество, чтобы выйти из укрытия и начать расспросы.
С минуту он, судя по его позе, прислушивался и присматривался. Хотя я находился прямо перед ним, он вел себя так, словно не видит меня. А потом опять взялся за лопату и с еще большим усердием принялся засыпать яму. Я был удивлен его странным поведением и слегка растерялся. Мне ничего не оставалось, как просто молча стоять рядом и следить за тем, что он делает.
Засыпав яму, он опять опустился на землю, огласив окрестности еще более горькими рыданиями, чем прежде. Спустя короткое время этот новый приступ его неуемной скорби, казалось, закончился. Он поднялся, подхватил лопату и направился прямо ко мне.
Я уже собрался заговорить с ним, но он прошел мимо, похоже, не заметив меня, хотя едва не задел мою руку. Взгляд его блуждал непонятно где. Вблизи своим ростом и мускулистостью он производил еще более внушительное впечатление, однако почти полное отсутствие на нем одежды, полумрак и мои путаные мысли не позволяли мне рассмотреть его получше. Он сделал несколько быстрых шагов вдоль дороги, а затем, внезапно метнувшись в сторону, исчез среди камней и кустарников.
Я не мог двинуться с места, как будто врос в землю, и лишь провожал его взглядом, пока он был в пределах видимости. Мои выводы оказались поспешными и не соответствующими действительности. Давно уже следовало догадаться, что человек этот пребывал в состоянии сна. Я знал о подобных явлениях от очевидцев и из книг, но сам никогда прежде не встречался с людьми, подверженными сомнамбулизму, тогда как теперь видел это воочию, да еще и в подозрительных обстоятельствах, которые давали новый импульс расследованию. Задерживаться здесь дольше не имело смысла, и я направился к имению дяди.
Глава II
Пищи для размышлений было хоть отбавляй. Мысли стремительно сменяли одна другую, и в такт им, как обычно в таких случаях, непроизвольно ускоряя шаг, я подошел к воротам дядиного дома, когда этого совсем не ожидал, полагая, что очертания вяза еще не скрылись из виду. Однако передо мной и впрямь был хорошо знакомый дом. Я не мог смириться с тем, что мои размышления прервутся так быстро, а потому миновал ворота и, не останавливаясь, поднялся на ближайший пригорок, поросший каштанами и тополями.
Здесь я более обстоятельно обдумал свои впечатления. Вывод напрашивался только один: полуголый человек с лопатой действовал во сне. Но что побудило его к этому? Какое скорбное видение вызвало его рыдания, ввергнув в такое отчаяние? Что он искал или что пытался спрятать в том роковом месте? Подобного рода отклонения, нарушающие нормальный сон, свидетельствуют о болезненном состоянии сознания и поврежденной психике. В периоды сомнамбулизма даже самые отъявленные преступники невольно раскрывали свои страшные тайны. Мысли, которые они из соображений безопасности подавляли или утаивали, пока бодрствовали, зачастую выходили наружу во время сна, когда мозг был неспособен адекватно воспринимать реальность и верно оценивать происходящее, и, не контролируя свои действия, они, вопреки собственному желанию, выдавали себя.
Этот человек, безусловно, виновен в гибели моего друга. Кто, если не убийца Уолдгрейва, мог среди ночи явиться к месту трагедии? А то, чем он был занят, когда я его увидел, – часть какой-то фантастической драмы, овладевшей больным сознанием. Чтобы постичь ее, необходимо проникнуть в потаенные глубины его души. Лишь одно не подлежало сомнению: он не до конца понимает свою роль в преступлении, и это магическим образом притягивает его к роковому месту. И именно это переполняет его сердце горечью и не дает высохнуть слезам.
Но откуда он взялся? Ведь не появился же он из-под земли и не возник из воздуха. У него наверняка есть имя, и он должен где-то жить – вероятно, не очень далеко от злополучного вяза. Ближе всего дом Инглфилда. Что, если он живет там? Я не узнал его, но, возможно, из-за призрачного света луны и необычного наряда этого человека. Инглфилд держал двух слуг, один из которых – местный уроженец, глубоко верующий, простодушный и бесхитростный, – был неспособен ни на какое насилие. Он не мог совершить преступление.
Второй же обладал натурой противоречивой. Этот ирландский иммигрант состоял на службе у моего друга всего шесть месяцев, неизменно являя собой образец умеренности и обходительности. Для слуги он казался чересчур умным. Имея хорошие природные задатки, он всячески их культивировал и развивал. Был сдержан, задумчив и склонен к состраданию. Набожен, но без фанатизма, а с оттенком тоски и печали.
На первый взгляд не было никаких оснований подозревать его. В здешних густонаселенных окрестностях претендентов на роль преступника хватало. И все же, перебирая в уме всех знакомых, я не мог не учитывать, что он, Клитеро, единственный среди нас чужестранец. Наш образ жизни сугубо патриархальный. Каждый фермер живет в окружении сыновей и прочих родственников. А он – исключение из правил. Клитеро – чужак; каким он был и что делал до появления у нас – никому не известно. Вяз находится во владениях его хозяина. Убийцу надо искать здесь, и Клитеро более других подходит на эту роль.
Причины его меланхолии и замкнутости были скрыты от нас, ибо возникли, когда он еще жил в Ирландии, откуда вынужденно уехал на чужбину, выбрав род деятельности, явно не соответствующий его интеллектуальному уровню. Чем дольше я размышлял об этом, тем больше подозрений он у меня вызывал. И раньше, теряясь в догадках о возможном преступнике, я не раз подумывал о нем, но повседневное поведение Клитеро, казавшееся абсолютно безвредным, ставило его в один ряд с другими и развеивало мои сомнения. До сих пор я не придавал особого значения тому, что он появился у нас недавно, а его происхождение и прежняя жизнь были окутаны мраком неизвестности. Однако теперь все эти соображения предстали совсем в ином свете, я осознал их важность, и они почти убедили меня в его виновности.
Но как перейти от сомнений к полной уверенности? Отныне этот человек должен был стать объектом моего пристального изучения. Я решил разузнать о нем все, расспросив людей, которые видели его постоянно и могли рассказать, каков он в обыденной жизни. Для тщательного расследования необходимо было опросить всех, кого только возможно. А собрав нужные сведения и проанализировав его поведение, пообещал я себе, мне удастся разрешить свои сомнения.
Разработанная мною тактика на первых порах выглядела вполне приемлемой. Казалось, что я нашел выход из лабиринта. Скоро откроется, кто замыслил и осуществил убийство моего друга.
Но потом меня снова начали одолевать сомнения: а с какой целью я собираюсь проводить это расследование? Что мне даст обнаружение преступника? Какую пользу я из этого смогу извлечь? Что я должен делать, когда найду убийцу? Прежде меня волновало, постигнет ли злодея возмездие, но жажда мести рано или поздно проходит. Теперь я с отвращением вспоминал о тех кровавых планах, которые еще недавно вынашивал. И все же я опасался своей опрометчивой ярости и ужасался, представляя, к каким последствиям может привести мое столкновение с преступником, – стоит хотя бы однажды сотворить зло, и этого уже никогда не исправит время и не искупит покаяние.
Но почему бы, убеждал я себя, мне не проявить твердость? Ведь продиктованная рассудительностью осознанная выдержка – лучшая защита от искушений и предостережение против вспыльчивости. Я извлек урок из предыдущего опыта. Понял, в чем силен, а в чем слаб. Мои прежние редуты недостаточно надежны перед лицом врага? Что ж, я способен учиться на своих ошибках и знаю, что предпринять. Так почему бы мне не взяться задело и не укрепить ненадежные позиции?
Как бы там ни было, одна только осторожность не может до конца обезопасить меня в этом деле. Разумно ли вступать на путь, не сулящий никакой выгоды, но чреватый большими потерями? Любопытство – порок, если идти к своей цели без должной дисциплины ума и чувств, направляемых волей, если не руководствоваться соображениями пользы.
Тем не менее отказываться от намеченного пути я не собирался. Любопытство, как и добродетель, вознаграждает себя уже тем, что оно есть. Знание ценно само по себе, ибо дарует удовольствие в процессе постижения истины вне зависимости от предмета изучения. Оно дорогого стоит, даже когда никак не связано с нравственными исканиями или сердечными привязанностями, а то знание, к которому стремился я, должно было пробудить невероятно сложные чувства в моей душе и разжечь бушующее пламя в моем сердце.
Час проходил за часом, а я все еще пребывал в раздумьях, пока наконец не почувствовал усталость. Вернувшись домой, я, чтобы никого не потревожить, постарался незаметно проскользнуть к себе в комнату. Двери нашего дома, как вы знаете, всегда открыты, в любое время суток.
Спал я беспокойно и потому был рад, когда утренний свет позволил мне продолжить прерванные размышления. День пролетел незаметно, и как недавно я радовался приходу утра, так теперь с теми же чувствами приветствовал приближение ночи.
Дядя и сестры уже почивали, а я, вместо того чтобы последовать их примеру, отправился на холм Честнат-Хилл. Приходить сюда, прятаться среди камней или созерцать широкую, простирающуюся вдаль панораму всегда было для меня наслаждением. Теперь, на досуге, я мог спокойно восстановить в памяти сцену, свидетелем которой стал прошлой ночью, мог попытаться связать увиденное с судьбой Уолдгрейва и наметить возможные пути для постижения скрывавшейся за всем этим тайны.
Вскоре я начал беспокоиться, не слишком ли медлю, оттягивая развязку. Ухищрения и уловки бывают полезны, но сильно изматывают и редко приводят к успешному решению задачи. Почему я должен действовать как заговорщик? Разве я планирую причинить вред этому человеку? Впрочем, благородная цель вполне может служить оправданием некоторых моих хитростей. Есть два способа раскрытия чужих тайн: один – прямой и очевидный, другой – путаный и окольный. Почему бы не избрать первый способ? Почему бы не сопоставить имеющиеся факты, не изложить свои сомнения и не разрешить их путем, достойным благородной цели? Почему бы не поспешить к вязу? Может, в этот самый момент под сенью его ветвей странный полуголый человек предается своему таинственному занятию? Я понаблюдаю за ним и, возможно, сумею узнать, кто он, если не по внешнему облику, то преследуя его, когда он отправится восвояси.
Размышляя таким образом, я наметил план действий, который со всем рвением и принялся осуществлять. Опрометью сбежав с холма, я устремил свой путь к вязу. По мере приближения к дереву сердце у меня колотилось все сильнее, хоть я и замедлил шаг. Не зная, оправдаются ли мои ожидания, я с беспокойством огляделся. Ствол вяза скрывала густая тень. Я подкрался к нему почти вплотную. Никого не было видно, но это меня не расстроило. Вероятно, время появления незнакомца еще не пришло. Я затаился поблизости за оградой, по правую сторону.
Прошел час, прежде чем мое терпение было вознаграждено. Переводя взгляд с одного мысленно очерченного квадрата окрестностей на другой, я наконец вновь посмотрел на дерево. Человек, описанный ранее, сидел на земле. Я заметил его только теперь, и мне было совершенно неведомо, как он сюда попал. Создавалось впечатление, что он просто материализовался – без какого-либо физического передвижения, а одним лишь усилием воли. Крайнее смятение незнакомца и тьма, окутавшая все вокруг, не давали мне, как и прежде, различить какие-то особенности в его фигуре или выражении лица.
Я продолжал молча наблюдать. Картина, представшая передо мной, в точности повторяла ту, очевидцем которой я стал в прошлый раз, разве что теперь странный полуголый человек не копал землю, однако так же сидел под деревом, будто о чем-то размышляя, а потом принялся вздыхать и горестно рыдать.
Истощив стенания, он поднялся, собираясь уйти. Походка его была горделиво-торжественной и неторопливой. Я решил следовать за ним, по возможности не отставая и не упуская его из виду, чтобы узнать, куда он меня приведет.
Вопреки моему ожиданию, он направился не к дому Инглфилда, а в противоположную сторону. Перед шлагбаумом он остановился, осторожно приподнял деревянную стрелу и, пройдя, опустил на место. А затем зашагал по неприметной тропинке, пересекавшей стерню на пути к лесу. Тропинка терялась где-то в глухой чащобе, но он быстро свернул с нее и углубился, как мне показалось, наобум, в густые заросли кустарников и вереска.
Поначалу я опасался, что, продираясь вслед за ним между ветвей и наступая на сучья, произвожу слишком много шума – как бы это не насторожило его; но он ничего не слышал и не замечал. Удивительным образом ему постоянно удавалось выбирать самый трудный путь, так что порой преодоление препятствий требовало недюжинной силы. Он вел меня то по дну ущелий между отвесных скал, на которые едва ли можно было забраться; то заводил в болото, где, чтобы сделать шаг, приходилось бороться с засасывающей трясиной; то вынуждал по пояс в воде переходить вброд ручьи.
Долгое время я сохранял решимость и присутствие духа, полагая, что смогу бесстрашно пройти все заросли и лощины, которые легко одолевал мой проводник. Однако он без конца менял направление. Я не имел ни малейшего понятия о том, где мы находимся по отношению к отправной точке.
В конце концов я совсем выбился из сил. У меня появилось опасение, что он знает о моем присутствии и таким длительным путешествием хочет измотать того, кто идет следом, чтобы потом сбежать. Но я преисполнился решимости расстроить его планы. Хотя воздух был морозный, я истекал потом и не чувствовал своих ног, не привыкших к такой нагрузке. И тем не менее, согнувшись в три погибели, я упрямо продолжал преследование.
Вскоре еще одна мысль пришла мне в голову. Поняв, что я неутомим в погоне, этот человек мог прибегнуть к более изощренной игре в прятки. Впрочем, чего мне бояться? Я предельно осторожен и бдителен. Схватка один на один меня не пугала, напротив, была желательна.
Мы оказались на краю высокого обрыва. Мой проводник ступал по самой кромке. С высоты хорошо просматривалась бесплодная долина, поросшая голыми в это время года кустарниками и загроможденная булыжниками и острыми камнями. Теперь я смог сообразить, где мы находимся. Это был Норуолк – пустынный тракт, о котором я не раз говорил вам и который когда-то из любопытства прошел вдоль и поперек. В высшей степени опасное, живописное и безлюдное место. Хотя мне никогда раньше не доводилось видеть долину при лунном свете, я сразу узнал ее, ибо уже бывал здесь. И, если я не ошибался, дом Инглфилда находился совсем рядом. Где же, спрашивал я себя, конец этого необычного путешествия?
Продолжая размышлять, я старался не упустить незнакомца из виду. Он спустился по утесу в долину. Затем нырнул в густые заросли. Через четверть часа я увидел его у выступа нависавшей над землей скалы, которая словно ограждала долину с этой стороны. Пригнувшись, он принялся раздвигать кусты, скрывавшие, как я понял, вход в пещеру. А потом исчез во мраке, и спустя мгновение я перестал различать звук его шагов.
До этого момента мужество не оставляло меня, но тут я пал духом. Если этот человек – убийца, то, хорошо зная все закоулки грота, он, воспользовавшись темнотой, непременно расправится со своим преследователем, то есть со мной, тем более что я обнаружил его потайное убежище. А может, он просто помешанный или лунатик, блуждающий во сне? Но кем бы он ни был, идти в пещеру следом за ним я не рискнул. К тому же рано или поздно ему все равно придется выбраться наружу, если только с ним не случится беды.
Я сел перед входом в пещеру с намерением терпеливо ждать, когда он надумает появиться. После утомительного путешествия передышка была очень кстати. Пульс у меня уже не зашкаливал, пот не стекал градом, а приятная прохлада, которой я поначалу наслаждался, постепенно пробрала меня до костей, так что мне пришлось все время менять позу, чтобы окончательно не замерзнуть.
Протоптав тропинку перед входом в пещеру и убрав все, что его загораживало, я стал прохаживаться взад-вперед, наблюдая, как луна опускается все ниже и ниже, пока она совсем не исчезла. Темнота, поглощая все вокруг, меняла облик окрестностей. Передо мной расстилалась узкая долина, окаймленная со всех сторон крутыми высокими утесами. Мрак сгущался по мере того, как луна клонилась к горизонту, и, если бы не тускло мерцавшие звезды, от моих органов чувств не было бы никакого проку.
Я подошел поближе к расселине, в которой скрылся таинственный незнакомец. На всякий случай я расставил руки, чтобы он незаметно не выбрался из своего логова. Впрочем, его шаги должны были вызвать эхо, поскольку, окруженная горами, долина лежала будто на дне глубокого колодца. Так я прождал до утра, ни на минуту не ослабляя внимания, чтобы не прозевать момент, когда человек, которого я преследовал, снова покинет пещеру.
И тут я услышал какое-то шуршание, и мне показалось, что звук этот исходит из чрева грота. Решив, что лунатик собрался наконец выйти наружу, я приготовился захватить его. Укоряя себя за то, что однажды уже упустил представившуюся возможность, и дав себе слово на этот раз не сплоховать, я не отрывал взгляда от входа. Шуршание усилилось, и внезапно огромный диковинный зверь – ничего подобного мне никогда не приходилось видеть – выскочил из пещеры и промчался мимо меня куда-то вдаль. Я был потрясен и разочарован. Тем не менее, собрав волю в кулак, я продолжил ждать, но тщетно. Светало быстро. Солнце уже поднялось высоко, заливая лучами склоны утесов, а ближе к вершинам чахлая бурая трава была припорошена инеем. Я уже почти не верил в успех и тем не менее не хотел сдаваться, пока во мне еще теплилась надежда, что странный незнакомец все-таки появится. Он мог затаиться в глубине грота, мог прятаться у входа, выжидая, пока я не уйду, мог выбраться наружу через какой-то дальний, неизвестный мне лаз.
В конце концов, уставший и подавленный, я смирился с очередной неудачей и решил идти напрямик, не выискивая тропинок и не обращая внимания на препятствия, которыми изобиловала эта дикая местность. Я был уверен, что дома никто не тревожился по поводу моего отсутствия, поскольку никого не поставил в известность о своем намерении провести ночь, преследуя подозреваемого в убийстве. Однако приключения этой ночи не увенчались успехом.
Глава III
На следующий день я чувствовал себя абсолютно разбитым и большую часть времени провел в постели, периодически забываясь беспокойным сном. Мысли непрестанно возвращались к событиям минувшей ночи. Мой план не сработал. Можно ли было надеяться, что незнакомец снова придет к вязу? А если придет и мне посчастливится его там застать, осмелюсь ли я еще на одно преследование, чреватое очередной неудачей или даже бедой? И где доказательства, что он будет действовать так же, да и вообще еще жив, а не сгинул в своем логове? Но если он все-таки вернется, тем самым убедив меня, что пещера не опасна и оттуда можно выбраться, не рискуя жизнью, значит ли это, что я должен войти в нее вслед за ним? И чем привлекла его эта подземная обитель, что он избрал ее для своего убежища?
В здешних краях преобладает известняк – осадочная порода, легко образующая расселины и впадины, которые можно встретить даже там, где этого совсем не ждешь. Меня неоднократно настораживал гулкий звук моих шагов, когда я, прогуливаясь, случайно оказывался над такой пустой полостью, из чего можно было сделать вывод, что подо мной – подземная пещера. Эти величественные горы с их гротами, ущельями, грохотом невидимого водопада всегда были дороги мне и питали мое юношеское воображение. Таких романтических мест немало в окрестностях Норуолка.
Я был намерен продолжить расследование. Объект моего наблюдения ускользнул от меня, но я решил возобновить поиски и первым делом вернуться к вязу, только на этот раз с лопатой, чтобы посмотреть, что пытался там откопать или, наоборот, зарыть таинственный незнакомец. Вдруг мне удастся обнаружить что-то проливающее свет на его странные действия? Я дождался ночи и в урочный час уже подходил к дереву. Незнакомец тоже появился, но он меня опередил, поэтому идея с лопатой, на которую я возлагал определенные надежды, полностью провалилась – не мог же я копать при нем.
Вместо того чтобы наброситься на него, учинить допрос, чего мне так хотелось, я опять не воспользовался моментом, а предпочел проследить за ним, куда бы он ни направился. Почти сразу стало ясно, что он ведет меня совсем другим маршрутом, чем в прошлый раз. Путь, который он избрал, был похож на лабиринт – запутанный, кружной, с подъемами и спусками. Только в Солсбери с его пестрым ландшафтом, где пригорки чередуются с ямами и ручьями, а скалистые горы с лесами, можно встретить такие места. Казалось, что цель незнакомца – сбить меня с толку и лишить сил, пока я буду покорять вслед за ним самые непроходимые чащи и самые глубокие впадины, взбираться на самые крутые утесы и балансировать на краю самых головокружительных пропастей.
Меня не прельщала перспектива быть поверженным в этом состязании. Все опасности казались мне ничтожными, все трудности преодолимыми. Я спускался в такие бездны, справлялся с такими препятствиями, при одной мысли о которых прежде содрогнулся бы в ужасе. Когда очередной коварный участок оставался позади, я не мог вспомнить о нем без душевного трепета.
Наконец мой проводник зашагал по тропинке, довольно ровной и, главное, безопасной по сравнению с предыдущим бездорожьем. Она вывела нас на край пустоши, и вскоре мы подошли к открытой поляне, откуда был виден жилой дом, принадлежавший Инглфилдам, что я понял, едва заметив его. Мои предположения начали сбываться. Незнакомец направился к сараю и открыл небольшую дверь.
Последние сомнения в мгновение ока рассеялись! Да, передо мной был не кто иной, как Клитеро Эдни. Ничто не противоречило этому заключению. В сарае он жил вместе со вторым слугой. Поняв, что поставленная задача почти решена и самое трудное позади, я устроился в тени под навесом, чтобы как следует отдохнуть после невероятного путешествия, но все же полностью расслабиться себе не позволил, поскольку еще предстояло придумать новые ходы для дальнейшего расследования.
Теперь можно было взяться за Клитеро всерьез: напомнить ему события тех двух ночей, когда я за ним наблюдал, высказать мои догадки и подозрения, убедить в честности моих намерений и заставить, насколько он способен, рассказать мне, что ему известно об обстоятельствах гибели Уолдгрейва.
С этой целью я решил позвать Клитеро к нам, в дядино имение, чтобы он там выполнил под моим надзором кое-какую работу. Я оставил бы его ночевать, а утром приступил бы к дознанию.
Требовалось тщательно и неторопливо обдумать мою роль в предстоящем разговоре. Я прислушивался к чувствам, которые пробуждались во мне по мере приближения к истине. В последнее время я научился владеть собой и мог положиться на свое самообладание.
Раскаяние, думал я, уже достаточное искупление вины. Что нужно мстителю, как не заставить преступника страдать? Если удается этого добиться, то можно считать, что возмездие свершилось. Лишь самый жестокий, самый закоренелый злодей достоин нашего бесконечного негодования. Но жалость способна смягчить даже столь сильные чувства. Когда жаждущий мщения человек пресыщается зрелищем мук, которые он в наказание заставил испытать преступника, когда его охваченный безумием горя разум наконец удовлетворяет свой звериный голод, воинственные мысли отступают.
Вечером следующего дня я нанес визит Инглфилду. Мне не терпелось поделиться с ним своими умозаключениями, хотелось послушать, что он об этом думает и что ему и членам его семьи известно о поведении Клитеро.
Как обычно, меня приняли очень радушно. Вы знаете, какой человек Инглфилд, знаете, с каким отеческим участием этот старик всегда относился ко мне, как своевременно замечал заблуждения моего ума и вспышки страсти, увещевал и направлял меня. Помните вы и то, как он пытался спасти жизнь вашего брата, сколько долгих часов провел у постели умирающего и потом, когда помогал установить причину его смерти, преподав мне бесценный урок покаяния и верности долгу.
Мы немного поговорили на общие темы, без обсуждения которых не обходятся подобные встречи, а затем я сразу перешел к тому, что теперь занимало все мои мысли. Вкратце сообщив ему о двух ночных происшествиях, я поделился с ним своими выводами.
Он сказал, что после моего последнего визита у него появились аналогичные подозрения, чему немало поспособствовали наблюдения хозяйки дома за Клитеро.
Характер ирландца с самого начала насторожил пожилую женщину. Она заметила, как он вдруг погружался в задумчивость или предавался меланхолии. Какие только ухищрения она не использовала, чтобы побольше узнать о его прежней жизни, и особенно почему он был вынужден эмигрировать в Америку. Но даже с помощью самых изощренных уловок ей ничего не удалось выяснить. Он не прятался и не избегал ее – просто оставался глух ко всем намекам, а если она задавала прямой вопрос, отвечал, что не может сообщить о себе ничего достойного внимания.
В течение дня он старательно работал. Вечера проводил в безмолвном уединении. По воскресеньям неизменно отправлялся бродить – неизвестно куда, один, без спутников. Я уже отмечал, что он делил сарай с другим слугой, которого звали Амброз. Мисс Инглфилд решила расспросить компаньона Клитеро и обнаружила, что он гораздо общительнее ирландца.
Амброз путано и невразумительно стал жаловаться, что, с тех пор как они живут вместе, Клитеро без конца ворочается и разговаривает во сне, мешая ему спать. Его речь, как правило, бессвязна, но тон – слезно-протестующий, словно он молит о спасении от какой-то неминуемой беды. Выражения вроде «пожалейте», «будьте милосердны» перемежаются стонами и сопровождаются рыданиями. Иногда кажется, что он с кем-то беседует, и этот «кто-то» сулит ему нечто весьма заманчивое в обмен на услугу в каком-то опасном деле. Но у Клитеро все, что предлагает искуситель, вызывает лишь отчаянное возмущение и ярость.
Амброз, однако, не отличался любопытством. Клитеро не давал ему нормально выспаться, и он будил его, прерывая эти непонятные препирательства с несуществующим собеседником. Клитеро просыпался встревоженным и подавленным. Амброз пытался рассказать, что тот говорил во сне, но по отдельным ничего не значащим словам, которые ему удалось припомнить, трудно было что-то понять – слишком уж он дорожил каждой минутой своего покоя, чтобы обращать внимание на какие-то бессвязные речи.
А потом то ли Клитеро перестал разговаривать во сне, то ли Амброз привык к его стенаниям, во всяком случае, беспокойный сосед больше не мешал ему отдыхать после напряженного трудового дня.
Гибель Уолдгрейва, казалось, потрясла Клитеро до глубины души, отчего он снова впал в уныние. Никто не переживал эту трагедию так зримо. Все в доме заметили, в каком смятении он пребывает, но только мисс Ингфилд осмелилась сказать ему об этом и спросить, не случилось ли с ним чего. У Амброза опять начались тревожные ночи. Как-то раз он не обнаружил Клитеро в постели. Будучи человеком черствым и нелюбопытным, он со спокойной совестью продолжил спать, а утром, увидев его в сарае целым и невредимым, решил выкинуть из головы ночной инцидент.
После того как Клитеро отсутствовал несколько ночей кряду, Амброз наконец счел это странным и поинтересовался, что происходит. Клитеро, выразив полное недоумение, забросал Амброза вопросами, но тот не помог прояснить ситуацию, ибо ничто не способно было вывести его из состояния холодного равнодушия. С тех пор печаль Клитеро стала еще более явственной. Он целыми днями молчал, чело его окутал беспросветный мрак.
Как-то вечером – мне этот случай, о котором рассказала хозяйка, показался очень важным – к дому подъехал незнакомый всадник. С видом собственной значимости он принялся так громко стучать в ворота, словно требуя, чтобы к нему сбежались все домочадцы. Мисс Инглфилд, возившаяся в это время на кухне, отворила окно и знаками показала непрошеному гостю, что сейчас кого-нибудь пришлет. Поблизости был Клитеро, и она велела ему выяснить, чего хочет незнакомец. Клитеро оставил работу и пошел к воротам. Он отсутствовал более пяти минут. Мисс Инглфилд удивилась, о чем можно так долго разговаривать, и, бросив то, чем в этот момент занималась, решила понаблюдать за ними. Конечно, особых поводов для оживленной беседы не требуется, но обычно из Клитеро и слова не вытянешь.
Наконец незнакомец ускакал, а Клитеро вернулся взволнованным и потерянным, никогда прежде мисс Инглфилд его таким не видела. Он не был похож сам на себя, каждый мускул его искаженного лица дрожал. Не поднимая глаз, Клитеро возобновил прерванную работу, но руки ему не повиновались. На хозяйку он старался не смотреть, его нелепые, несообразные движения выдавали крайнюю степень отчаяния. Спустя какое-то время ему почти удалось совладать с собой, и, тем не менее, ни от кого не укрылась произошедшая с ним перемена.
Большую часть подробностей этой истории мне сообщил Инглфилд. Кое-что добавила хозяйка дома. Вывод из всего, что я теперь знал, напрашивался только один: лунатик, за которым я бродил по бездорожью две ночи подряд, не кто иной, как Клитеро. А человек, подъезжавший к воротам, был, похоже, тесно с ним связан. О чем они говорили? На расспросы мисс Инглфилд Клитеро отвечал, что всадника интересовало, куда ведет путь, ответвляющийся от главной дороги рядом с их домом. Однако, судя по тому, как долго они беседовали, вряд ли была затронута одна лишь эта тема.
Новая информация еще больше укрепила меня в желании пообщаться с загадочным слугой с глазу на глаз. Инглфилд пошел мне навстречу, согласившись день-другой обойтись без ирландца. Не теряя времени, я тут же обратился к Клитеро с просьбой помочь мне наладить кое-какое оборудование, поскольку сам я
Меня столь неожиданный поворот событий застал врасплох, хотя, конечно, следовало предвидеть, что, сознавая свой недуг, он постарается сделать все, чтобы посторонние люди ни о чем не узнали. Поначалу я расстроился, однако потом сообразил, что, составив ему компанию, смогу по дороге приступить к осуществлению своего замысла. Что ж, сказал я, раз он не хочет оставаться и мне не нужно заботиться о нем, то у меня есть важное дело, и я, пожалуй, прогуляюсь вместе с ним. Молча и без видимой досады он согласился на это, и мы отправились в путь. Настал критический момент. Пора было положить конец неопределенности. Но каким образом подступиться к столь важной и необычной теме? Я совершенно не располагал опытом, как вести себя в подобных случаях. Клитеро был печален, рассеян и молчалив, пресекал любую попытку завязать с ним разговор. При этом он выглядел совершенно спокойным, тогда как я сильно нервничал, подавленный хаосом в мыслях, и не мог произнести ни слова.
А ведь мне предстояло инкриминировать ему самое страшное преступление. Я должен был обвинить своего спутника не в чем-нибудь, а в убийстве. Должен был потребовать от него признания вины. Должен был высказать ему свои подозрения, чтобы он либо подтвердил, либо опроверг их. Меня подстегивало любопытство. Да, я не собирался облагодетельствовать его, но, по крайней мере, и причинить ему зла тоже не хотел. Я убеждал себя, что смогу изгнать из сердца все кровавые, мстительные порывы и, как бы далеко ни зашла наша беседа, сумею сохранить хладнокровие.
Я перебирал в уме всевозможные темы, чтобы начать разговор. Отметал одну, хватался за другую. И тут же снова возражал сам себе, не в силах ни на чем остановиться. Неуверенность сковала мои мысли, не давая мне сосредоточиться.
Пребывая в растерянности, я потерял так много времени, что с трудом поверил своим глазам, когда впереди замаячили очертания вяза. Вид рокового дерева подействовал на меня как холодный душ. Я резко остановился и схватил Клитеро за руку. Он находился во власти собственных мыслей, и до моего смятения, которое не могло не отразиться у меня на лице, ему не было никакого дела. Когда же я вывел его из задумчивости, он увидел, в каком я состоянии, и решил, что мне неожиданно стало плохо.
– Что с вами? – встревожился Клитеро. – Вам нехорошо?
– Нет, все в порядке… Но погодите. Я должен вам кое-что сказать.
– Мне? – спросил он недоуменно.
– Да, – ответил я. – Давайте свернем на эту тропинку. – Я решил провести его той дорогой, по которой мы шли прошлой ночью.
Мое волнение передалось ему.
– Что-то важное? – поинтересовался он с сомнением в голосе и остановился.
– Да, – подтвердил я. – В высшей степени важное. Пойдемте сюда, здесь нам никто не помешает.
Клитеро молчал в нерешительности, но, глядя, как я преодолеваю препятствия на нашем пути, следовал за мной. Мы оба не проронили ни звука, пока не вступили в лес. На мой взгляд, это был вполне подходящий момент. Я уже слишком далеко зашел, чтобы теперь идти на попятную, и необходимость действовать подсказала мне нужные слова.
– Вот замечательное место. Вам, наверное, интересно, почему я решил поговорить с вами именно здесь. Что ж, не буду держать вас в неведении. С этим местом связана одна история, которая имеет отношение к вам, и мне бы хотелось, чтобы вы внимательно выслушали ее. За этим я и привел вас сюда. Итак…
Я пересказал ему приключения двух предыдущих ночей, ничего не добавляя и не утаивая. Он слушал меня молча, погруженный в себя. Каждый новый поворот описываемых событий усиливал его тревогу. Он то и дело прикладывал к лицу платок и глубоко вздыхал. Я делал вид, что ничего не замечаю, поскольку считал своим долгом сдерживать эмоции. Когда же я заключил, что он и есть тот человек, о котором идет речь, Клитеро не выказал никакого удивления. Затем я сообщил ему то, что узнал от Инглфилдов, после чего продолжил:
– Вы можете спросить, зачем мне понадобилось подвергать себя таким неприятностям. Согласитесь, однако, что таинственная сцена у вяза произвела бы впечатление на любого мало-мальски любознательного человека. Даже случайный прохожий повел бы себя так же, как я. А у меня вдобавок были веские причины. Должен ли я напоминать вам о недавней трагедии? И о том, что она произошла как раз под тем самым деревом? Разве не оправданно, что ваше поведение послужило основанием для моих выводов? Каких именно, предоставляю судить вам. Ваша задача теперь опровергнуть или подтвердить их. Для этого я вас сюда и привел. Мои подозрения слишком серьезны. Но может ли быть иначе? Прошу вас, скажите, так ли это?
Появившаяся на небе луна освещала место, где мы стояли, а вокруг царила кромешная тьма. Я хорошо видел Клитеро. Безвольно повисшие руки, застывшая в глазах печаль. Он был абсолютно неподвижен, как статуя. Последние мои слова, похоже, не произвели на него особого впечатления. Мне не пришлось подавлять в себе жажду мести. Меня переполняло сострадание. Какое-то время я продолжал наблюдать за ним, но не улавливал никаких изменений в его настроении.
Не в силах больше сдерживаться, я не мог не выразить свое беспокойство по поводу его состояния.
– Возьмите себя в руки. Я не буду вас торопить. Понимаю, это трудно, но постарайтесь вести себя как мужчина.
Звук моего голоса странным образом подействовал на него. Он отпрянул, выпрямился, потом уставился на меня с выражением ужаса на лице и задрожал всем телом, как будто увидел привидение.
Я уже начал раскаиваться в своей затее. Мне никак не удавалось подобрать подобающие обстоятельствам слова, я был бессилен в этой ситуации, а потому мог лишь молча наблюдать, ожидая, пока он придет в себя. Когда ему стало чуть лучше, я продолжил:
– Сочувствую вам. Поверьте, мне не доставляет удовольствия созерцание чужих страданий. Я прошу у вас лишь объяснений, причем это не только в моих, но и в ваших интересах. Вы не чужой человек тем людям, что окружали моего покойного друга. Вы знаете, какое горе причинила им его гибель, какие усилия я приложил, чтобы раскрыть тайну преступления и наказать убийцу. Вы слышали, как, охваченный ненавистью, я исторгал проклятия и клялся, что не успокоюсь, пока не свершится праведная месть. Вероятно, у вас сложилось впечатление, что, обнаружив убийцу, я добьюсь его осуждения и казни. Но вы ошибаетесь. Искренним покаянием можно искупить вину. Я вижу, как вы мучаетесь, как предаетесь глубокому, безнадежному отчаянию, которым охвачен ваш воспаленный рассудок и от которого не спасает даже сон. Я знаю, насколько чудовищно ваше злодеяние, но мне неизвестны мотивы. Однако, каковы бы они ни были, я вижу, как содеянное сказалось на вас. Ваше странное поведение вызвано безграничным раскаянием, что, в свою очередь, свидетельствует о вине. Вы уже достаточно наказаны. Должны ли наши прегрешения преследовать нас до конца жизни? Стоит ли отворачиваться от того, кто готов даровать утешение? По крайней мере, мы вправе просить властителя судеб дать нам возможность исправить наши ошибки. Прежде я полагал, что убийца Уолдгрейва нанес непоправимый ущерб и мне. Болезненные размышления залечили мои раны, позволив понять, как неверно и эгоистично я все воспринимал тогда. Жизнь непредсказуема. Я открыто смотрю в будущее, не затуманенное теми или иными событиями и их последствиями. Кто знает, может, когда-нибудь я обниму раскаявшегося убийцу как лучшего друга. Вам нужно примириться с самим собой.
Он по-прежнему был неспособен говорить. Когда же горькие слезы помогли ему немного расслабиться, он решительно, не обращая внимания на мои протесты, направился в сторону владений Инглфилда. До этого я еще надеялся выведать у него правду, но теперь стало очевидно, что он с самого начала был слишком замкнут в себе и не готов к откровенному разговору. Он шел без остановки, пока мы не приблизились к дому его хозяев, и только тогда заговорил дрожащим голосом:
– Вы требуете от меня признания в преступлении. Вы получите его. Через какое-то время. Когда именно, я сейчас не могу сказать. Но вы узнаете, и скоро.
С этими словами он убежал восвояси, а я, немного постояв, решил вернуться домой. По дороге меня занимали размышления, похожие как две капли воды, все их вариации в конечном итоге сводились к одной-единственной идее.
Утром, проснувшись, я по-прежнему был во власти произошедшего накануне. Пустынные места и образ моего спутника стояли у меня перед глазами. Я вновь мысленно прошел весь вчерашний путь вслед за ним, повторяя то, что ему говорил, обдумывая его слова и жесты. И в результате ощутил нечто вроде удовлетворения. Бурные чувства сменились жутким, зловещим спокойствием. Душу переполняло тревожное ожидание. Казалось, что я стою на пороге какой-то иной, новой жизни, пугающей и возвышенной. Печаль и злость на время проснулись в моем сердце, но великодушное сострадание одержало верх, и тогда на глаза навернулись слезы, и я заплакал – скорее от счастья, чем от боли. Если это Клитеро нанес Уолдгрейву смертельный удар, то он знает тайну ужасной трагедии, в чем уже не было никаких сомнений. Да, он убийца, и теперь я должен, проявив высшее милосердие, направить его на путь умиротворения и очищения души.
День проходил за днем, а от Клитеро не поступало никаких вестей. Я начал беспокоиться и проявлять нетерпение. То, что мне уже удалось узнать, да еще так неожиданно, на какое-то время примирило меня с туманом неизвестности в отношении остального. Однако всему есть предел. Я решил, что должен что-то предпринять, чтобы ускорить развязку, но, как оказалось, это было излишне.
В воскресенье я пошел к Инглфилдам – разыскать ирландца и снова попросить его доверить мне свою тайну – и на полпути увидел идущего мне навстречу Клитеро. Он выглядел изнуренным, бледным, испуганным. Я удивился такой перемене в нем, произошедшей всего за неделю. Даже на небольшом расстоянии я не сразу узнал его, приняв за незнакомца, а когда понял, что это он, поприветствовал в высшей степени дружелюбно. Вероятно, мой участливый тон произвел на него некоторое впечатление, и он поспешил сообщить, что как раз шел в имение моего дяди, чтобы поговорить со мной. А потом предложил мне углубиться в лес и найти тихое местечко, где можно было бы спокойно побеседовать, не опасаясь, что нас прервут.
Нетрудно представить, с какой готовностью я отозвался на его предложение. Мы свернули с дороги на неприметную тропинку и шли по ней молча, пока не забрели в дикие заросли в самом сердце Норуолка, и вскоре облюбовали идеальное для уединения и отдыха укромное место, где мой спутник, похоже, уже не раз бывал. Там мы и остановились. Всю дорогу Клитеро сохранял самообладание, но теперь признаки сильной внутренней борьбы отразились на его лице. Прошло немало времени, прежде чем он смог справиться со своими чувствами и совладать с речью. А потом он заговорил.
Глава IV
– Вы призываете меня покаяться в прегрешениях. Какая же странная участь уготована мне! Человек ведет меня на заклание, а я ощущаю неодолимую потребность следовать за ним без малейшего сопротивления! И здесь наконец оборвется цепь моих злоключений! Судьба привела меня сюда, чтобы я безропотно встретил смерть вдали от места моих преступлений, на огромном расстоянии от всего, что свидетельствовало о них и послужило им причиной! Вы полагаете, что я убийца. Настаиваете, чтобы я объяснил мотивы, побудившие меня оборвать жизнь невинного человека. Вы верите в это, жаждете моей исповеди, и я готов покаяться вам. Любое другое ваше требование я бы отверг, но это принимаю.
С какой целью я пришел? Чтобы рассказать вам историю моей жизни? Сидя здесь с вами, спокойно изложить все ее злосчастные события? Будет ли сила моей страсти адекватной им? Позвольте же мне вспомнить, что руководило мною, когда я вынашивал свой безумный замысел. Надеюсь, мне удастся передать напряженность роковых моментов, и это убедит вас в правдивости моих слов. Я готов призвать себе в помощь призраков прошлого, но, поскольку дух мой окончательно сломлен, могу не дожить до конца повествования.
Вы совсем не знаете меня. Ваши умозаключения относительно моих действий и моего поведения – всего лишь тонкая паутина, сплетенная из пагубных заблуждений. Как и большинство людей, вы не отдаете себе отчета в возможных последствиях ваших поступков. Вы собираетесь даровать мне утешение. Кичитесь своими великодушными намерениями. Претендуете на милосердие. А какой прок от вашего неуместного рвения и благородных порывов? Вы добились только того, что привели меня к краю пропасти. Благодаря вашим усилиям кровавая развязка теперь предрешена. И мне не избежать вечного проклятия.
Поделиться книгой: