Помоги проекту - поделись книгой:
Чарльз Брокден Браун
Эдгар Хантли, или Мемуары сомнамбулы
Charles Brockden Brown
Edgar Huntly; or, Memoirs of a Sleep-Walker
© Пучкова Е. О., вступительная статья, перевод на русский язык, 2023
© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2023
© Оформление. Т8 Издательские технологии,2023
Чарльз Брокден Браун, «Отец американского романа»
Не может быть счастлив по-настоящему тот, кто не изведал ужаса.
Настоящий ужас – это когда видишь что-то знакомое, но настолько измененное, что едва его узнаешь.
…мы не можем не принести дань нашей признательности тому, кто умеет вызвать в нас столь сильные чувства, как страх и сострадание.
Чарльза Брокдена Брауна, наименее известного в нашей стране из всех знаменитых писателей США, историки литературы называют «отцом американского романа», а Натаниэль Готорн в рассказе «Чертог Фантазии»
Чарльз Брокден Браун родился 17 января 1771 года в многодетной семье (дочь и пять сыновей) зажиточного купца-квакера в Филадельфии – крупном центре колонизации Америки и одном из наиболее значительных очагов сопротивления англичанам в годы войны за независимость.
До шестнадцати лет будущий писатель посещал квакерскую школу, где получил хорошее гуманитарное образование, овладел греческим и латынью, а также впитал такие постулаты квакеров, как религиозная терпимость, равенство всех людей перед богом, уважение к человеческой личности. Все это оказало сильное влияние на его взгляды. Будучи мальчиком хрупким и болезненным, он сторонился игр сверстников и все свободное время посвящал книгам: «Кентерберийские рассказы» Чосера, «Смерть Артура» Томаса Мэлори, пьесы Шекспира (потом в его произведениях будут возникать мотивы и аллюзии на них), произведения, в которых рассказывалось об утопиях, вымышленных странах с идеальным общественным устройством… Они сформировали у Брауна широкий круг интересов: кроме художественной литературы, он полюбил архитектуру, географию, сам рисовал карты – в том числе придуманных им земель. В пятнадцать лет Чарльз начал писать стихи, подражая, по его собственному признанию, Александру Попу.
Юность Брауна пришлась на драматическое время. Он принадлежит к тому поколению американцев, чье становление происходило после революции, когда уже появилось осознание того, что в процессе нового исторического опыта происходит существенная трансформация категорий и принципов Просвещения. Для американского Просвещения победа в войне за независимость, длившейся с 1776 по 1783 год, стала торжеством идеалов, воплощенных впоследствии в тексте Декларации независимости: «Мы считаем очевидными следующие истины: все люди сотворены равными и все они одарены своим Создателем некоторыми неотчуждаемыми правами, к числу которых принадлежат жизнь, свобода и стремление к счастью».
Воодушевленный патриотическими настроениями, Браун задумывает написать три эпические поэмы, собираясь посвятить каждую из них эпохальному событию в истории Нового Света: открытию Америки Колумбом, покорению испанцами Мексики, покорению Перу.
Однако родители не одобряли желание сына заниматься литературой и после окончания школы отправили его в адвокатскую контору Александра Уилкокса получать профессию, способную, по их мнению, обеспечить солидное материальное и общественное положение. Там он работает с 1787 по 1792 год, пока не решает оставить профессию юриста, не приносившую ему удовлетворения. Мысль о том, что в адвокатской практике придется идти против своих нравственных принципов и стать «неразборчивым защитником правых и виноватых», угнетала его. И он решает отныне посвятить жизнь литературе.
Литературная карьера Чарльза Брокдена Брауна началась в 1789 году, когда с августа по ноябрь он опубликовал в филадельфийском «Коламбиан мэгэзин» серию эссе под общим названием «Рапсодист», написанных под очевидным влиянием публицистики Стила и Аддисона. В «Рапсодисте» Браун впервые сформулировал свою литературную задачу: «…завладеть вниманием и очаровать душу тех, кто обдумывает и размышляет».
В эти же годы Браун становится членом литературного клуба «Бел-Летр», где знакомится с Элией Хаббардом Смитом, изучавшим в то время медицину в Филадельфии, который впоследствии станет его близким другом и окажет большое влияние на его мировоззрение.
Решение столь радикально изменить свою судьбу далось Брауну нелегко, как и переезд во время эпидемии желтой лихорадки в 1793 году из Филадельфии в Нью-Йорк, чтобы там, в литературной Мекке Америки, добиться успеха. К тому времени он был уже вхож в литературные круги, общался с близкими ему по духу и интересам людьми (в частности, с драматургом Уильямом Данлэпом, ставшим автором первой биографии Брауна). Тогда же он начал печататься.
В 1794 году Браун пишет поэму «Преданность» и вскоре приступает к работе над «Филадельфийским романом», который литературоведы считают прообразом завязки романа, вышедшего в светлишь в 1799 году под названием «Артур Мервин, или Воспоминания о 1793 годе».
А в 1798 году он публикует трактат «Алкуин», замысел которого был навеян идеями Мери Уолстонкрафт, жены видного английского мыслителя, прозаика и публициста Уильяма Годвина и матери Мери Шелли (автора знаменитого «Франкенштейна»), став одним из первых американских писателей, выступивших в поддержку равноправия женщин.
Годы, прошедшие между публикациями «Рапсодиста» и первой частью «Алкуина» (вторая часть вышла после смерти писателя), были для Брауна периодом активной публицистической работы и интеллектуального роста. Круг его общения ширится, он знакомится с оказавшимися в Америке непосредственными участниками революционных событий во Франции, занимается французским, читает Вольтера, Монтескье, Руссо, Дидро. И, конечно же, внимательно следит за современной американской литературой. Ее состояние во многом определял начавшийся в Европе кризис просветительства, о чем свидетельствовало появление сентименталистского романа, приобретшего популярность во многом благодаря Сэмюэлю Ричардсону.
Не менее популярен был в Америке и готический роман, своим появлением на свет также обязанный Англии. В значительной степени он возник в результате возрождения в стране интереса к культуре Средневековья и нового отношения к готике. Одновременно растет сомнение во всемогуществе просветительского «царства разума», а в эстетике категория «прекрасного», основанная на рационалистской четкости и ясности, уступает место категории «возвышенного», которое апеллирует к чувству и воображению.
Новые научные теории и философские идеи, перемены в художественном сознании отозвались в прозе Брауна интересом к странным, болезненным состояниям психики, к нарушению привычного порядка во внутреннем мире человека.
Рационалистская картина мира менялась, и вместо убежденности в понятности и познаваемости окружающего возникало понимание, что действительность полна непознанного, пугающего, трансцендентного, а также росла и убежденность в том, что человеческую душу нельзя понять, человеческие поступки невозможно предугадать – они иррациональны.
Готический роман (называемый также «романом ужасов» или «черным романом») как никакая другая литературная форма отвечал новым общественным потребностям – показать бессилие человека перед лицом могучих таинственных и злых сил. Как правило, для готического романа характерны средневековая тематика, фантастические и таинственные сюжеты, мрачный колорит, способные вызвать одну из самых сильных человеческих эмоций – страх, страх перед непонятным и необъяснимым.
Исследователи выделяют две школы европейского готического романа, которые отличаются трактовкой природы сверхъестественного. Писатели, относящиеся к первой школе (Хорэс Уолпол, Клара Рив, Мэтью Грегори Льюис), описывали сверхъестественное как результат действия сил, сущность которых недоступна человеческому разуму. Писатели же второй школы (Анна Радклиф, Шарлотта Смит) утверждали, что миром управляют разум и законы природы, а то, что вызывает страх, возникает лишь в сознании человека. Брауну ближе была позиция писателей второй школы.
Готических романов в то время выходило очень много, но в подавляющем большинстве это были книги эпигонов признанных мастеров жанра: такие произведения не отличались ни талантом, ни силой воображения. В статье «О причинах популярности романа» Браун иронически замечает, что многие современные романы «переполнены убийствами, привидениями, звякающими цепями, трупами, скелетами, старыми замками и сырыми темницами». Критикуя ремесленников от литературы, нещадно эксплуатировавших приемы готического романа, Браун не отрицал его эстетику и неоднократно обращался к ней в своем творчестве. В готическом романе Брауна привлекал повышенный драматизм, достигавшийся благодаря введению элемента таинственного в произведение. Но он дает таинственному рационалистическое объяснение. По словам исследователя творчества писателя, «мир, с которым сталкиваются его герои, – это по преимуществу мир естественный, и ощущение тайны и ужаса определяется не столько самим внешним миром, сколько внутренними движениями души героев».
С 1798 по 1801 год Браун публикует шесть романов: в сентябре 1798 года выходит «Виланд, или Превращение»
Первый и самый известный его роман «Виланд» вышел, когда писателю было 27 лет. В предисловии к роману Браун подчеркивает, что его цель – не корысть или «быстротечная слава», а желание «наглядно представить некоторые важные явления нравственной природы человека».
Роман основан на реальном происшествии – истории фермера из штата Нью-Йорк, убившего свою семью в приступе религиозного фанатизма.
«Виланд» открывается рассказом о пожаре, в котором гибнет отец Теодора и Клары Виланд. Злодей Карвин, используя дар чревовещания, расстраивает свадьбу Клары и доводит до умопомешательства Теодора, которому кажется, что он слышит «голос свыше», повелевающий убивать (очевидная отсылка к «Макбету»). Теодор убивает жену, детей, пытается убить сестру, от ее криков разум возвращается к нему, но лишь для того, чтобы он смог осознать ужас содеянного. Смерть становится для него избавлением. Роман написан в эпистолярной форме, повествование ведется от лица Клары Виланд, сестры Теодора.
Главный злодей романа, сеятель зла и разрушения Карвин, соблазняет служанку Клары, становится причиной гибели семьи Виланда и его самого, он преследует и терроризирует Клару, настраивает ее против жениха. Все, что делает Карвин, – для него игра, забава; он испытывает удовольствие, подобно кукловоду, «дергая» всех за «ниточки» и заставляя играть ту роль, какую ему захочется. Исследователи считают, что в образе Карвина есть черты Дон Жуана и одновременно – злодея из готического романа (как, например, героев А. Радклиф).
Следующим Браун задумывал роман «Карвин». Однако замысел остался нереализованным – были написаны и опубликованы лишь в 1805 году несколько отрывков из предполагаемой книги «Воспоминания Карвина, чревовещателя». По замыслу автора, новый роман должен был предшествовать «Виланду», показывая предысторию Карвина – его молодость, проведенную в Ирландии.
Роман «Ормонд, или Тайный свидетель» представляет собой послание Софии Куртланд, подруги героини романа, Констанции Дадли, некоему господину Розенбергу в Германию. Сама София в описываемых ею событиях практически не участвует (она появляется лишь в самом конце), и с ее письмом, дополненным оценками и комментариями Констанции и некоторых других действующих лиц, читатель знакомится в изложении Констанции.
В основе сюжета – идея соблазнения. За Ормондом тянется шлейф историй о его любовных победах, имеющих нередко трагические последствия (его любовница, которую он бросил ради Констанции, кончает жизнь самоубийством). Но Констанция – вовсе не Кларисса Ричардсона, невинная девушка, оказавшаяся жертвой злодея: это «новая женщина», чей образ создан Брауном под влиянием идей просветителей и прежде всего Мери Уолстонкрафт. Отец Констанции, Стивен Дадли, дал дочери прекрасное образование, недоступное женщинам в те годы. Идеалы разума, привитые Констанции отцом, стали ей опорой в нелегких жизненных ситуациях, которых на ее долю выпало немало. Научившись стоически выносить удары судьбы, Констанция не ожесточилась, не озлобилась, она продолжает верить, что с помощью разума можно преодолеть любые тяготы и беды, осмысляя их и находя выход из любой, самой сложной ситуации.
Вера в неограниченные возможности разума сближает Констанцию с Ормондом, наделенным блестящими способностями и мощным интеллектом. В образе этого героя Браун показывает, какую опасную форму может приобрести теория «разумного эгоизма», получившая распространение во второй половине XVIII века. Воспылав страстью к Констанции, Ормонд решает добиться ее любым способом, вплоть до убийства ее отца, в котором видит главное препятствие для своего союза с ней. Талант перевоплощения помогает ему творить злодеяния. Меняя обличье и голос, он проникает в тайны людей, а затем использует это им во вред, и они беззащитны против его дьявольского ума.
Браун, таким образом, представляет в Ормонде и Констанции две ипостаси разума, который, в зависимости от нравственного содержания, выступает то как орудие добра, то как орудие зла, выявляя, в сущности, кризис просветительского мировоззрения.
В герое романа «Артур Мервин, или Воспоминания о 1793 годе» Браун предпринял попытку изобразить двойственность человеческой натуры, сочетающей в себе и добро, и зло. Подзаголовок романа отсылает читателя не к Великой французской революции, а к событиям 1793 года, когда в Филадельфии разразилась эпидемия желтой лихорадки, жертвами которой стали около двух с половиной тысяч человек, что чрезвычайно много для того времени.
Самые сильные страницы романа – описание людей, охваченных страхом, в городе, где, казалось, сам воздух был пропитан кошмарным сладковатым запахом смерти (мертвецов жгли на улицах, запах отбивал только табак, и даже дети не выходили на улицу без сигар…). Все это передано Брауном с удивительной, подчас пугающей психологической выразительностью, заставляющей вспомнить «Дневник чумного года» Д. Дефо.
Картины эпидемии и человеческого отчаяния подчеркивают противоречивость характера главного героя – Артура Мервина. Он родился в сельской местности и обладал от рождения чистой и наивной душой. Однако суровая реальность жизни изменила его. В результате жизненных испытаний он отступает от высших нравственных принципов, не согласующихся с корыстными побуждениями, которые становятся доминирующей чертой его характера.
С новой стороны открылась американская действительность в романе Брауна «Эдгар Хантли, или Мемуары сомнамбулы». В предисловии к роману Браун подчеркивает, что главное направление художественного поиска для него – «подлинная американская жизнь». «Во всяком случае, автор вправе вменить себе в заслугу стремление заинтересовать читателя и привлечь его симпатии средствами совсем иными, нежели те, которыми пользовались предшественники, – утверждает он. – Наивные суеверия, давно изжившие себя нравы, готические замки, несбыточные фантазии и вызывающие манеры – все эти атрибуты уходящего века пусть остаются в прошлом. Ведь нам куда ближе противостояние с индейцами и всевозможные опасности, подстерегающие путника на Диком Западе, – для уроженца Америки было бы непростительно обойти это своим вниманием. Сей живительный источник и вдохновил автора снова взяться за перо, дабы ярко и достоверно изложить на бумаге мысли и чувства, навеянные нашим новым миром».
В романе Браун вновь обращается к своей излюбленной теме раздвоенности человеческой психологии (на этот раз имеющей форму сомнамбулизма). Формально детективный роман выстроен как тонкий психологический этюд: ужас нагнетается описанием череды таинственных трагических событий, органично вплетенных в реалии современной автору Америки.
Действие романа относится к 1787 году, когда вокруг западных земель разгорелась острейшая борьба, сопровождавшаяся истреблением и оттеснением на запад индейских племен. Пытаясь найти убийцу друга, главный герой оказывается вовлеченным в невероятную цепь событий и стечения обстоятельств. Неподдельный ужас смещенного сознания сомнамбулы, борющегося с наваждениями, а также чувства и мысли смертельно испуганного человека переданы в романе особенно впечатляюще.
Совершенное владение искусством создавать и поддерживать нужное настроение придает ужасам Брауна пугающую правдоподобность. Несколько зловещих штрихов – и читатель погружается в атмосферу присутствия потусторонних сил, которую ощущает почти физически. Эстетика произведения ориентирована главным образом на эмоциональное воздействие. Моральные, социальные и психологические размышления трансформируются у Брауна в новую разновидность готики – психологический готический роман, вызывающий
Ни в какой другой книге Брауна нет столь запутанного сюжета, как в «Эдгаре Хантли». Ни в какой другой книге Брауна нет так много убийств, загадочности и тайн – недаром исследователи называют это произведение самым характерным готическим романом писателя: даже «Виланд» оттесняется на второе место по психологической глубине и убедительности. «Эдгар Хантли» – не просто роман в некогда модной манере: здесь типичные приемы готического романа использованы в новом антураже, с новой целью, и проложен мостик от готики в духе Уолпола и Радклиф к психологической готике Готорна и По.
Романы «Клара Хоуэрд, или Энтузиазм любви» и «Джейн Тэлботт» во многом не похожи на предыдущие книги Брауна: здесь есть счастливый конец и они лишены драматизма, присущего более ранним романам.
В 1804 году Браун женился, пытался заняться бизнесом, а в 1810 году скончался от туберкулеза. По одной из легенд, которые сопровождали Брауна всю жизнь, за несколько лет до смерти он написал трагедию, которую потом сжег, а пепел хранил в табакерке на письменном столе…
Влияние творчества Ч.Б. Брауна на развитие американской готической традиции невозможно переоценить.
Будучи настоящим художником, Браун всегда стремился наиболее полно выразить и показать идею, мысль, чувство, настроение, образ, внутреннее состояние человека, используя достижения предшественников и одновременно трансформируя традиции английского готического романа.
Браун творчески соединяет поэтику готического романа с проблемами современной ему Америки, одновременно достигая высокого уровня генерализации, что вызывало восхищение его современников и писателей более позднего времени как в Европе, так и в самой Америке.
Прозой Брауна восхищались его соотечественники: Роберт Берд и Джордж Липпард, Натаниэл Готорн и Джон Уиттьер, Эдгар По и Говард Лавкрафт. В рассказе «Колодец и маятник» По делает отсылку к одной из глав романа «Эдгар Хантли», а в рассказах «Маска Красной Смерти» и «Король Чума» ощутимо влияние «Артура Мервина». Не менее тепло приняли Брауна в Великобритании. О нем восторженно отзывались Уильям Годвин и Джон Китс, Вальтер Скотт и Уильям Хэзлитт, Мери Шелли признавала зависимость «Франкенштейна» от книг Брауна. Томас Лав Пикок рассказывал, что Перси Биши Шелли в список из шести самых любимых своих книг внес, вместе с «Фаустом» Гёте и «Разбойниками» Шиллера, «Виланда», «Ормонда», «Эдгара Хантли» и «Артура Мервина». Именно с Брауна, по мнению М. Белла, «начинается история американской литературы, история ее настоящего развития как серьезной формы художественного творчества».
К читателю
Весьма лестные отзывы, коими общественность удостоила «Артура Мервина»[1], побудили автора продолжить диалог с читателем и представить миру еще одно свое творение.
Америка открыла новые перспективы естествоиспытателям и политикам, но «певцы человеческих душ» пока редко обращаются к американской тематике. Наша страна, сильно отличающаяся от старушки Европы, способна дать пытливому уму немало пищи для размышлений, достаточно проявить лишь толику любопытства. Этот разнообразный и неистощимый источник насыщает фантазию и воспитывает душу, а потому автор решил описать ряд приключений, возможных только в условиях нашей страны и связанных с весьма распространенным, но пока неразгаданным психическим недугом.
Во всяком случае, автор вправе вменить себе в заслугу стремление заинтересовать читателя и привлечь его симпатии средствами совсем иными, нежели те, которыми пользовались предшественники. Наивные суеверия, давно изжившие себя нравы, готические замки, несбыточные фантазии и вызывающие манеры – все эти атрибуты уходящего века пусть остаются в прошлом. Ведь нам куда ближе противостояние с индейцами и всевозможные опасности, подстерегающие путника на Диком Западе, – для уроженца Америки было бы непростительно обойти это своим вниманием. Сей живительный источник и вдохновил автора снова взяться за перо, дабы ярко и достоверно изложить на бумаге мысли и чувства, навеянные нашим новым миром, а насколько удалось это сделать, предоставляю судить свободомыслящему и беспристрастному читателю.
Глава I
Итак, мой друг, я приступаю. Преодолев волну неуверенности и шквал удивления, я готов исполнить свое обещание. Теперь я свободен от беспокойства и внутренней дрожи. Драма подошла к подобию развязки, и события, отвлекавшие меня, дали мне передышку.
До сих пор я просто не смог бы совладать с пером, не сумел бы справиться со своими чувствами и абстрагироваться от сцены, перманентно маячившей перед моим мысленным взором. А пытаясь забежать вперед, я бы лишь удалялся от того, что составляло предмет моих опасений и надежд.
Но даже и теперь могу ли я поручиться, что волнение не помешает мне осуществить задуманное? Что я способен восстановить последовательность событий, избежав неясностей и путаницы? Что история, которую я собираюсь рассказать, снова не захлестнет меня и эмоции не затуманят повествование, дабы оно оставалось свободным и связным? И все-таки лучшего момента, чтобы начать, у меня не будет, я знаю. Возможно, время умерит мою горячность, вернет мне покой и равновесие, но для этого придется пожертвовать частью воспоминаний. Чем большую власть я обрету над словами, тем меньше смогу контролировать свои чувства. Чем более плавно и неторопливо поведу рассказ, тем труднее мне будет вспомнить все детали и изложить события в их взаимосвязи с необходимой ясностью и точностью.
О, почему мы так далеко друг от друга?! Будь вы рядом со мной, я отложил бы бездушное перо в сторону и поведал бы вам обо всем из уст в уста. Фразам, запечатленным на бумаге, недостает жизни, а в непосредственной беседе я восполнил бы жестами и взглядами то, что не в силах выразить слова. Увы, я знаю, что это невозможно. Заполнить лакуну живого общения мне не дано. Но и оставить вас в неведении было бы оскорбительно по отношению к вам. А потому придется довериться перу и почтовой службе, ибо только так я могу общаться с вами.
Вроде бы и расстались мы совсем недавно, но какое смятение, сколько волнений я претерпел за это время! Какое просветление осенило меня, позволив осознать мое собственное невежество по отношению к другим и к самому себе! Какой решительный и резкий переход от неуверенности к знанию!
Однако позвольте мне собраться с мыслями. Позвольте совладать с собой, чтобы рука моя была тверда, когда я начну писать. Позвольте выстроить по порядку события, которые лягут в основу повествования. Нет нужды просить о вашем внимании. Уолдгрейв был дорог нам обоим, и его загадочная гибель одинаково мучительна для нас. Эта кровавая драма пробуждает одновременно и печаль, и желание мести, и любопытство. Читая сие послание, вы испытаете леденящий ужас и проникнетесь глубоким состраданием. Вы будете содрогаться вместе со мной в предчувствии беды, будете плакать моими слезами, я проведу вас через все испытания и опасности. Кому как не вам, сестре моего друга, удостоившей меня своим расположением, могу я адресовать эти строки.
Не стоит вспоминать, с каким нежеланием я покинул вас. Добраться домой к вечеру я мог, лишь отправившись в путь на рассвете, но общение с вами было так драгоценно для меня, что я наслаждался им до последнего момента. Необходимость требовала, чтобы я вернулся во вторник после восхода солнца. Ночное путешествие не причинило мне сколько-нибудь значительных неудобств. Воздух был морозный, но для идущего быстрым шагом путника это не помеха. В силу своего характера я предпочитал идти не при свете дня, а под покровом ночи, когда на дороге безлюдно и все вокруг овеяно романтикой.
С наступлением сумерек я был в десяти милях от дядиного дома. Темнота все сгущалась, а я продолжал свой путь, постепенно погружаясь в меланхолию. Окрестные пейзажи и время суток вызвали в памяти образ утраченного друга. Я вспоминал его черты, тембр голоса, жесты и с непередаваемым трепетом размышлял над обстоятельствами его гибели.
Все это вновь наполнило меня терзаниями и недоумением. В который раз я задавался вопросом: кто убийца? Мог ли сам Уолдгрейв чем-то спровоцировать его на такое деяние? Нет, только не Уолдгрейв. Он сочетал в себе множество истинных добродетелей. Был благочестив, всегда стремился помогать ближним. Все, кому довелось пересекаться с ним, не раз отмечали его добрую, деятельную волю. Друзей у него было немного, ибо жил он скромно и замкнуто, но представить, что кто-то враждовал с ним, совершенно невозможно.
Я припомнил подробности нашей последней беседы: свое беспокойство, настоятельные уговоры отложить злосчастное путешествие до утра, его необъяснимое упрямство, решимость отправиться пешком на ночь глядя, в непогоду, – и к какой ужасной беде это все привело.
Первое сообщение о трагедии, безумная жажда мести и неуемное горе, владевшие мною, бесплодные поиски виновного, мои полночные блуждания и грезы под сенью рокового вяза, – все было пережито вновь и наполнило меня болью. Я слышал пистолетный выстрел, видел тревогу Инглфилда и суетящихся слуг, которые с зажженными факелами сбежались на зов. Я смотрел на моего мертвенно-бледного друга, распростертого на земле, на его смертельную рану, а рядом с ним не было никаких зримых следов убийцы, никаких знаков того, куда тот мог бы скрыться, никакого орудия преступления, и ничто не указывало на возможные мотивы вражды.
Я склонился над умирающим, он был без сознания и не мог ни узнать меня, ни открыть причину произошедшего. Сопроводив останки моего друга к месту погребения, я потом не раз размышлял у его могилы о поисках убийцы, для чего готов был сделать все возможное. Но мои усилия по-прежнему не давали никакого результата.
Нет нужды напоминать вам о прошлом. Рассудок и время, казалось, разрушили магическую стену, из-за которой я был глух к велениям долга и призывам благоразумия. Агония воспоминаний, провоцировавших меня на необдуманные поступки, прекратилась, я уже больше не вынашивал кровавые планы. Мрак почти рассеялся, и в душе моей воцарился свет, дарующий радость, какую я не испытывал прежде.
Однако теперь, владевшее мной в тот горестный период уныние, отразившись в моих воспоминаниях, вновь вернуло меня к тем трагическим событиям. Я опять преисполнился уверенностью, что установить, кто поднял руку на моего друга, еще возможно и что преступник должен за это ответить. Воздержаться от поисков или отказаться от возмездия – значит не выполнить мой долг перед Богом и людьми. Во мне постепенно созрело намерение снова побывать у вяза – еще раз осмотреть землю, внимательно изучить ствол. Но что я надеялся найти? Ведь все уже сто раз изучено и осмотрено. Разве не облазил я соседние рощицы, не обследовал близлежащие ручьи и речушки, обрывы и расселины – все, что располагалось рядом с местом кровавой трагедии?
Позже я со стыдом и раскаянием вспоминал о своем поведении, но тогда мой растерянный разум побуждал меня продолжать поиски – я считал это благоразумным. Времени, прошедшего со дня моего отъезда, было достаточно, чтобы многое изменилось. То, что раньше казалось бесполезным, теперь могло бы привести меня к вожделенной цели. В отсутствие мстителя убийца, прежде державшийся подальше от места преступления, теперь мог безбоязненно наведаться к роковому вязу. Не ожидая и не опасаясь моего возвращения, он с немалой долей вероятности даже в этот самый момент мог быть там, где совершил свое черное дело.
Этому рецидиву моего безумия нет оправданий. И все же, вернувшись после продолжительного отсутствия туда, где мне довелось стать невольным участником трагических событий и испить полную чашу душевных мук, я разбередил незажившую рану. Ночь, мерцание звезд, все вокруг окутано кромешной тьмой, не позволявшей мне отвлечься от образов, которые рождались в моем воображении, – наверное, этим в какой-то степени можно объяснить воскрешение чувств и намерений, овладевших мной после смерти Уолдгрейва и покинувших меня на то время, что я был с вами.
Роковой вяз, как вы знаете, находится посреди уединенной дороги на границе с Норуолком, рядом с домом Инглфилдов и в трех милях пути от имения моего дяди. Ведомый необъяснимой потребностью вновь побывать на месте трагедии, я петлял по полям, путешествие затягивалось, но это, как и скорое приближение утра, меня нисколько не волновало – все равно возвращаться домой до восхода солнца не было нужды.
Я шел быстрым шагом, хотя время позволяло мне немного умерить пыл и предаться трезвому размышлению. Так, следуя намеченным путем, я несколько раз притормаживал, чтобы обдумать в обволакивающей темноте события, которые были столь важны для меня и в разгадке которых я мог обрести счастье, это давало мне удовлетворение – правда, с оттенком скорби. Несмотря на бездорожье и многочисленные препятствия, я, хорошо зная эти места, продолжал идти вперед, взбирался по уступам, продирался сквозь заросли ежевики, перескакивал через ручьи и плетни, чтобы не отклониться от курса, пока не достиг прячущейся в темноте скал тропинки, которая вела к дому Инглфилда.
Вскоре я различил в полумраке обширную крону вяза. Как ни плохо было видно, я в этом не сомневался. Месторасположение, внушительные размеры, форма ствола, полукруглый шатер из раскидистых ветвей делали дерево заметным издалека. Чем ближе я подходил, тем сильнее билось сердце.
Я старался разглядеть ствол и землю под сенью ветвей. Постепенно они вырисовывались все отчетливее. Но не только это попало в поле моего зрения. Что-то еще – какое-то мимолетное движение – бросилось мне в глаза. Я вздрогнул и остановился.
Случайный наблюдатель не обратил бы внимания на такую мелочь. А для меня все наполнилось огромным смыслом. Сразу вернулись мои догадки и подозрения. То было движение человека, который имел отношение к судьбе Уолдгрейва и мог привести меня к таинственному вершителю этой судьбы! Но как мне себя вести? Неосторожным приближением я встревожил бы его. Он мгновенно обратился бы в бегство и уже навсегда оказался бы вне моей досягаемости.
Я неслышно сошел с дороги на обочину. Бесплодная земля была усеяна камнями, разбросанными среди карликовых дубов и кедров, – символов ее плачевного состояния. За ними я мог, оставаясь незамеченным, наблюдать и даже приблизиться настолько, чтобы хорошо рассмотреть человека, которого заметил у вяза.
Заходящая луна, уже почти достигшая горизонта, неожиданно пришла мне на помощь, озарив землю прощальным светом. Теперь я смог отчетливо увидеть мужчину, высокого и крепкого. Приглядевшись, я понял, что он копает землю. Закрученная вокруг талии и ниспадавшая до середины бедер фланелевая ткань прикрывала его наготу. Остальное тело было обнажено. Он, определенно, не принадлежал к числу тех, кого я знал.
Вид незнакомца, сильного и необычного, к тому же полуголого и занятого столь странным делом в такое время и в таком месте, потряс меня до глубины души. Это было непонятно и загадочно. Уж не разрывал ли он чью-то могилу? Какую цель он преследовал: хотел что-то найти или пытался спрятать? И как поступить мне: следить за ним издалека, не выдавая себя, или направиться прямо к нему и силой либо угрозами заставить все объяснить?
Прежде чем я пришел к какому-то решению, он перестал копать – отбросил лопату и сел на землю в вырытой яме. Казалось, он погрузился в размышления, но ненадолго, ибо вскоре ночную тишину нарушили его безудержные рыдания, сначала редкие и приглушенные, потом все более громкие и неистовые. Какая сердечная мука могла вызвать столь безутешную печаль? Никогда мне не доводилось видеть такого душераздирающего проявления безудержного горя и отчаяния.
Что я должен был думать? На какое-то время, изумленный, я застыл в оцепенении. Искренние чувства всегда глубоко трогали меня. Каждый новый выплеск его скорби отдавался болью в моем сердце и слезами, навернувшимися на глаза. Я немного продвинулся вперед и затаился под покровом ночи. Благоразумие покинуло меня, я проникся состраданием к человеку, которого долг велел мне преследовать, и уже готов был броситься к нему.
Но тут его стенания прекратились, и я замер на месте. Он снова взял лопату, вскочил на ноги и стал усердно и расторопно забрасывать яму землей, как будто почувствовал, что за ним наблюдают, и хотел что-то скрыть от постороннего взгляда. Что было делать: обнаружить свое присутствие и, приблизившись, схватить его за руку? Однако, не зная его намерений и опасаясь возможной реакции на мое неожиданное появление, я заколебался. Не осмеливаясь подойти к нему, я все же решился его окликнуть.
Поделиться книгой: