Помоги проекту - поделись книгой:
Лермонтов говорит о своем не-классицистическом переживании Родины, столь очевидном нам, но столь новом еще для его старших современников…
И, разумеется, невозможно было бы любить «дымок спаленной жнивы, в степи ночующий обоз», быть готовым до полуночи смотреть «на пляску с топаньем и свистом под говор пьяных мужичков» и вместе с тем обзывать сей возлюбленный рай «немытым», мечтая о скорейшем избавлении «за стеной Кавказа».
Ложь фальсификаторов очевидна именно здесь. Будучи людьми другого поколения, поколения смрадного нигилизма, они надсмеялись именно над тем народным этническим патриотизмом, который для самого Лермонтова был одним из его драгоценнейших поэтических открытий – его прорывом, превосхождением «классицистической» модели патриотизма…
Если бы Лермонтов решил написать что-то оскорбительное для Отечества, то уж конечно он выбрал бы мишенью именно классицистический его образ – образ «славы купленной кровью», а не Родину в её простонародности. Лермонтов был слишком аристократом, чтобы презирать мужика. Такое презрение могло родиться лишь в среде низшего чиновничества и разночинства, через ненависть к самодержавию и «русской немытости» возводившего себя в лже-европейцы. Весь этот комплекс переживаний, выразившийся в бартеневско-минаевской подделке, бесконечно далек от того круга тем, в котором жил Лермонтов.
Творчество Лермонтова, как и любого большого поэта, многогранно. Но для сегодняшней России он важен прежде всего как великий русский национальный поэт – певец Бородинской битвы и древней Москвы, трубадур русского простора и воинской славы, расширившей границы государства на Кавказе. Имя Лермонтова необходимо защитить от нелепой и подлой клеветы, обвиняющей его в сочиненной революционными пародистами русофобии. И ему необходимо воздать честь как учителю, рассказавшему поколениям и поколениям наших мальчишек, что значит быть русским. Кто бы и где бы ни сражался за нашу страну и народ сегодня – свой огромный вклад в их решимость и стойкость внесли стихи Лермонтова.
Первый украинский. Михаил Костомаров
«Немцы двинулись на русских. По способу тогдашней тактики, Александр поставил свое войско свиньею: так называлось построение треугольником, образовавшим острый конец, обращенный к неприятелю… Когда немцы приблизились, Александр стремительно двинул свою свинью рылом на неприятеля, и немецкий строй был разрезан»[55].
Двинувшая рылом свинья Александра Невского – не курьез из исторической работы нерадивого школьника, а фрагмент из монографии «Севернорусские народоправства. Новгород. Псков. Вятка» маститого историка Николая Ивановича Костомарова.
Впрочем, оттуда свинья Александра Невского вполне может попасть в работу школьника, если тот не читал учебника и не смотрел знаменитого фильма «Александр Невский» (такое сейчас вполне может случиться).
Работы Костомарова чрезвычайно популярны в качестве подарков за хорошую учебу, призов на олимпиадах, сюрпризов умным чадам на дни рождения.
Между тем, еще при жизни Николая Ивановича его умение не дружить с фактом, давать пристрастные, неприязненные, порой – клеветнические характеристики русским героям, вошло в предания. Его постоянный оппонент – Михаил Петрович Погодин выпустил толстую книг «Борьба не на живот, а на смерть с новыми историческими ересями», где собрал и опроверг характеристики, даваемые Костомаровым историческим деятелям. Там он приводит, в частности, целый каталог оскорблений, которыми припечатал Костомаров героев русской истории.
Дмитрий Донской был трус и человек неблагородный. Скопин-Шуйский лицо тусклое и двусмысленное. Пожарский человек совершенно рядовой, дюжинный, один из многих. Минин – все гнусности в его адрес даже повторять противно. Сусанин – миф. Мономах – себе на уме. Василько ослепленный – никто не поручится, что он был лучше ослепителей. Все первые князья до Владимира – грабители и атаманы разбойников. Наконец, вся русская история сравнена с Авгиевой конюшней.
Право же, если бы гоголевский помещик Собакевич уселся сочинять русскую историю в своём коронном стиле, и у того вряд ли получилось бы выразительней, чем у Костомарова.
Откуда столько озлобленности и неряшливости у человека, который занимался изучением русской истории многие десятилетия и явно хотел рассказать о ней другим?
Дело в том, что Николай Иванович Костомаров был украинцем. И речь не об этническом происхождении – оно, как раз, было великороссийским. Его отец, помещик-вольнодумец из-под города Острогожска в Воронежской губернии поразил всех, выбрав себе в невесты простую крестьянку и отправив её учиться в Москву. Уважения к барину это мужикам не прибавило, и когда Коле было 11 лет, они ограбили и убили его отца.
Всю жизнь Николай Иванович убеждал окружающих, что его мать была украинкой, что он рос в окружении сверстников – крепостных ребят-украинцев. Но эти утверждения опровергались простым фактом – никакого украинского языка, или хотя бы малороссийского наречия он в детстве не знал и выучил его лишь в университете в Харькове, благодаря собирателю малороссийских песен профессору И.И. Срезневскому.
Однако там где для других «Украйна» была лишь поэтическим увлечением, Костомаров, выдумавший и взлелеявший в себе украинца, решил пойти дальше – сделать «украинцами» южнорусских крестьян. С Тарасом Шевченко и Пантелеймоном Кулишем он основал «Кирилло-Мефодиевское братство» украинофилов и даже написал для него кощунственную «Библию» – «Книгу бытия украинского народу».
Эта книга интересна тем, что содержит в себе зачатки будущей исторической концепции Костомарова. Главный предмет ненависти автора – цари, короли, князья да господа. «Не любила Україна ні царя, ні пана», а придумала для себя равенство в «козацтве». Не то Москва – «цар московський взяв верх над усіма москалями, а той цар узяв верх, кланяючись татарам, і ноги ціловав ханові татарському, бусурману». Русофобская формула, что московские князья получили власть, целуя ханские ноги, широко распространена именно Костомаровым.
Украина хотела жить в мире и любви с Польшей «як сестра с сестрою», но жадность панов и фанатизм иезуитов этому помешали. Тогда украинцы побратались с москалями, думая, что заживут в прежней вольности. Да не тут-то было. «Скоро побачила Україна, що попалась у неволю, бо вона по своей простоті не пізнала, що там був цар московський, а цар московський усе рівно було, що ідол і мучитель».
Когда в 1847 году жандармы при обыске нашли это сочинение, нетрудно было предугадать, что оно не очень понравится царю Николаю I. «Идол и мучитель» обошелся с Костомаровым невероятно жестоко – тот год отсидел в крепости, а затем был приговорен к ссылке в Вятку, которая, несмотря на все мольбы матери историка, так и не была заменена Симферополем. Царь согласился только на Саратов.
Вернувшись в столицы в эпоху реформ, Костомаров стал настоящим кумиром прогрессивной публики. Он был избран экстраординарным профессором Санкт-Петербургского университета, провел знаменитый диспут о происхождении варягов с консерватором Погодиным, отстаивая экстравагантную теорию, что Рюрик сотоварищи были жмудью – литовцами. Мало кто сомневался в том, что эта абсурдная конструкция была всего лишь формой столь популярного у оппозиционной нашей интеллигенции «полякования».
Но долго любимцем публики Костомаров не пробыл. Когда из-за студенческих беспорядков был закрыт Петербургский университет, Николая Иванович, с рядом других прогрессивных профессоров, основал «Вольный университет» в здании городской думы. Но вскоре жандармы после дерзкой лекции профессора Павлова выслали его из города и студенты решили бойкотировать и «вольные» лекции тоже. Костомаров не подчинился этому решению и навсегда потерял уважение свистунов-нигилистов. Они зашикали его и согнали с кафедры, на которую он никогда не вернулся. Чужой и для министерства просвещения, и для прогрессивной публики он вынужден был сосредоточиться на литературной деятельности.
Эта деятельность была подчинена пропаганде главной идеи его жизни – украинофильства. В 1861–1862 годах вместе с Кулишем он главный сотрудник журнала «Основа», пропагандировавшего украинскую идею шокируя столичную публику частым употреблением слова «жид». Центральная идея «Основы» – добиться от Министерства просвещения, которое тогда возглавлял либерал Головнин, создания в Южной России народных школ, которые будут преподавать на украинском языке, как, якобы, более близком к мужику.
Это была неправда. Никакого украинского языка на тот момент как цельной систематизированной грамматической наукой реальности не существовало. Мужики либо не знали его вообще, либо говорили на диалектах, которые назвать «украинскими» можно было лишь в мечтах издателей «Основы». Костомаров и Кулиш отлично понимали, что они собираются не обучать, а создавать украинцев из ничего. Операция которая удалась лишь советской власти в 1920-х годах с куда большими ресурсами тоталитарного принуждения.
Русские общественные деятели и публицисты всех лагерей дружно атаковали Костомарова. Михаил Катков, Иван Аксаков, Александр Герцен были единодушны в том, что «украинский» проект «Основы» поставит неустранимую преграду между народом Южной Руси и подлинным образованием, отдалит его от Пушкина и Гоголя, от «Истории» Карамзина и «Полного собрания законов». Фактически оставит его неполноценным гражданином Российской Империи. Отсюда, в конечном счете, возникало подозрение, что Костомаров по прежнему хочет для своей Украйны единства с Польшей «как сестра с сестрою». В условиях разгоравшегося польского мятежа проект Костомарова выглядел явным проявлением враждебности к России как таковой, попыткой её расчленить.
Впрочем, Костомаров в своих теоретических работах и не скрывал, что ему мила не единая, а разделенная Россия. Он выдвинул концепцию «федеративной Руси», которую в древности, якобы, образовывали шесть племен – южнорусское, северское, белорусское, великорусское, псковское и новгородское. Раздробленность Руси представала, таким образом, не возникшим на определенном этапе злом, а изначальным, естественным состоянием разноплеменности, которое должно было вырасти в будущую «Русскую федерацию», но, на несчастье, пришли татары и, ловко воспользовавшись их мощным деспотизмом великорусы подчинили все остальные «штаты» Москве.
«Федерация» Костомарова выглядела очень вымученно, так как не соответствовала ни местам расселения древних племен, ни границам княжеств, автор путался в критериях выделения тех или иных её участников. А главное – большинство «субъектов» мнимой федерации давно уже умерло.
Гораздо более опасным представлялось современникам учение Костомарова о «двух русских народностях», якобы охваченных единым телом единодержавной России. Для одной народности – великорусов характерна дисциплина, государственность, покорность власти, общинность и подчинение частного общему, начало единодержавия. Для другой народности, южнорусской, главным является стремление к свободе, анархия, неприятие рабства, повышенный индивидуализм и, в конечном счете, неусвоение начал государственных. Великорусы – ханжи и изуверы, малорусы люди полные любви и душевного умиления. Знаменитая работа Костомарова «Две русские народности» буквально сочится неприязнью к великорусам.
Из числа великорусов, впрочем, Костомаров исключает новгородцев – их вечевой строй «Речь Посполита Новгородска» и нелюбовь к единодержавной власти заставляют его искать в северных республиках «южные» корни. И, в конечном счете, историк-украинофил находит их при помощи натянутых лингвистических манипуляций.
Впрочем, еще когда Костомаров отправлялся в ссылку из Петербурга в Саратов с ним произошел забавный курьез – узник, завидев Великий Новгород, встал в коляске и начал так громко прославлять новгородское народоправство, что жандарм пригрозил отправить его назад в Третье отделение.
В соответствии с теорией двух народностей Костомаров сочиняет и историю Украины. Он публикует обстоятельную монографию «Богдан Хмельницкий», берется издавать документы по истории Южной Руси как член археографической комиссии. Но тут происходит шумный скандал – историк Г.Ф. Карпов – блестящий знаток прошлого Малороссии, привлекает внимание коллег к тому, что при издании Костомаров пропускает важнейшие источники, о которых он не мог не знать. Пропускает, по всей видимости, вполне сознательно – они противоречат концепции об обязательствах русского царя хранить «малороссийские свободы», якобы принятых им на себя после Переяславской рады.
Мало того, Карпов обратил внимание, что излагая события Рады, Костомаров перемежает подлинный отчет о ней боярина Бутурлина и сведения из поздней малодостоверной истории Украины Самуила Величко, в которой русские бояре «клянутся» чтить козацкие свободы[56]. Подобное микширование современного событиям источника с позднейшими выдумками, чрезвычайно характерное для Костомарова, делало ему мало чести.
Но еще ниже уронил его репутацию ответ Карпову, опубликованный в журнале «Беседа»: «Если бы какой-нибудь факт никогда не совершался, да существовала бы вера и убеждение в том, что он происходил, – он для меня остается таким же важным историческим фактом»[57]. В этой костомаровской формуле как в зернышке сокрыты следующие сто пятьдесят лет «украинствующей» историографии – от манипуляций с фактами у Грушевского до «древних укров выкопавших Черное море» и «украинско-персидских войн». Нежелание отделять правду от вымысла стало фирменной чертой костомаровской историографической традиции.
Другой чертой, которая особенно ярко проявилась там, где Костомаров заступает на территорию столь нелюбых ему великороссов, является желание клеветать и чернить.
Публицист Н.А. Ригельман, характеризуя в 1875 г. метод Костомарова, отмечал, что он старается «вывести события из игры нечистых или корыстных побуждений, ощупать в душе исторического лица какой-нибудь порок, благодаря которому можно бы отрицать благородство его намерений… вместо исторической личности является карикатура… Костомаров опошливает самые замечательные моменты и самые замечательные личности русской истории, и, в конце концов, приходит к такому отрицательному изображению, что если кто примет его за истинное, то должен потерять всякую веру в нравственные побуждения государственных деятелей и тому сделается недоступным величие и нравственный смысл исторических событий»[58].
Именно Костомаров сформировал настоящий «канон» русофобских интерпретаций нашей древней русской истории, к которым те или иные публицисты прибегают по сей день. Именно у Костомарова черпал свои озлобленные характеристики русских героев как «слуг торгового капитала» знаменитый большевистский опрокидыватель политики в прошлое М.Н. Покровский. А по его примеру тем же материалом наполняет тома своей «Истории» Борис Акунин. «Незалежные» историописатели воспроизводят все доставшиеся им в наследство мифы о царях и казаках. Разве что «свинью Александра Невского» до сих пор никто не двинул снова в бой.
Наследие Костомарова по прежнему весьма токсично для русской историографии, а потому о нем трудно писать sine ira et studio. Что ж, удерживать такую планку два столетия нужен своего рода огромный талант.
Достоевский и крокодил. Гуидо Карпи. Достоевский-экономист[59]
Достоевский – это та точка, в которой Россия непосредственно соприкасается с Вечностью. Вот Россия. Вот Вечность. Пограничников по случаю прибытия Фёдора Михайловича убрали. Именно здесь русская мысль поднимается на такие высоты, приобретает такую остроту, что может соперничать с самой Библией.
Ответ Иову
Спору нет – Достоевский не святой. В нем нет той несмятенной ясности и простоты взгляда, которая характерна для святых. Он весь в вопросах, сомнениях, боли и вскриках, борениях и движении. В древности в нем бы безошибочно опознали пророка – гневного как Илия, рыдающего как Иеремия, порой пытающегося скрыться от Божия гласа – как Иона в чреве кита. Даже его эпилепсия была бы свидетельством призвания – нервной системе человека трудно справиться с «проводкой» Откровения. Но канон пророков давно закрыт, и мы называем Достоевского просто писателем.
Писателем решившимся задать вопросы Богу, как задал их некогда праведный Иов. Не навязчиво предлагать собственные антицерковные ответы и редактировать Евангелие, подобно собрату по перу, украшенному графским титулом. Просто задавать вопросы. Самые важные и болезненные вопросы на свете. Вопросы о невинном страдании, о человеческом достоинстве, о том быть с Христом или против Христа.
Шутники, изгаляющиеся над «слезинкой ребенка» верно поняли, где центральная мысль философии Достоевского, но совершенно не поняли самой этой мысли, которая бесконечно далека от жалостливости и сентиментализма. Достоевский задает вопрос не о жалости, но о справедливости.
Западный взгляд на Христианство, сформулированный некогда Ансельмом Кентерберийским, состоит в следующем: грех есть преступление, страдание – это наказание. Наказание должно быть непременным, неотменимым и соответственным преступлению. Вся западная традиция права, лежащая в основе той цивилизации, базируется на этом фундаменте.
Но как быть с тем, спрашивает Достоевский, что в мире существует полно страданий, которые не являются платой ни за какой грех, являются чистым мучением и беспримесным мучительством? Очень часто мы видим, как мучится человек без всякого соразмерного его греха. И на этом фоне страдания людей за свои грехи теряют свою искупительную силу, поскольку так же мучатся и те, кто ничего не искупает, кого просто мучат. Гармонии не получается, поскольку объяснимые грехом мучения есть лишь незначительный частный случай мучений не объяснимых.
Именно этому метафизическому разлому человеческого бытия и посвящен знаменитый монолог Ивана Карамазова. Вопрос о слезинке ребенка перекочевал в «Братьев Карамазовых» из «Дневника Писателя», где Достоевский подробнейшим образом разбирал речь модного адвоката Спасовича (он закономерно стал прототипом «нанятой совести» Фетюковича), защищавшего отца, который истязал дочь розгами. Речь Спасовича была построена на… обвинении ребенка, оказавшегося в его изображении распущенной воровкой, непокорной и неблагодарной. А потому заслуживающей любых истязаний.
Это именно тот ответ, который дал на вопросы о невинном и непропорциональном человеческом страдании Запад, который предпочел услышать ответы фарисействующих друзей Иова, а не ответ Бога. Мол, нет никого без греха, как нет дыма без огня. Если мучишься, значит виноват. На этой философии возросла «протестантская этика» Запада – если ты беден и несчастен, значит грешен, а если богат и успешен – значит от века призван Богом ко спасению. А там уже недалеко и до фашистской версии ницшеанства – если не хочешь страдать, то причиняй страдание, если не хочешь быть жертвой – будь охотником. Происходит освобождение от страдания через причинение страданий другим.
Достоевский вскрыл эту садистическую бездну, лежащую в основе греховного порядка человеческой жизни и канонизированную западным рационализмом. Его пафос – это пафос самой книги Иова, где, напомню, Господь обличает фарисействующих друзей Иова, рассуждающих о его мнимой «вине». Они мыслили о Боге недостойно, Иов же, призвавший Бога на суд и потребовавший отчета о невинном страдании, мыслил о Боге должно и праведно, как о том, кто не может и не должен допускать несправедливости и мучительства в мире.
Достоевский устами своих героев задает достойные вопросы и слышит достойный ответ: невинное страдание в мире несправедливо и не может быть оправдано. И для того и приходит Христос в мир, чтобы как Сын Божий испить эту чашу неправедного страдания, для того и существуют христиане, чтобы осушить слезы и принести исцеление. Не казуистический расчет преступлений и наказаний, а живая сострадательная любовь, принесенная Христом, вот единственный путь осушения слез ребенка. Именно поэтому Достоевский самый христоцентричный писатель во всей мировой литературе. Он готов оказаться даже против «математически доказанной истины», если эта истина будет против Христа.
С вопросом об искуплении страдания у Достоевского тесно связан вопрос о человеческом достоинстве. «Человек – это звучит гордо» – присказка множества писателей и мыслителей и до, и после Достоевского.
Столь же многих можно найти и с формулой, что «Человек – это звучит низко». Иногда тот и другой тезис объединяются вместе, что ничтожный человек, отверженный, униженный и оскорбленный может встать с колен и проявить истинно гордое, отважное и смелое в себе, доказать своё достоинство, поднятое из грязи и низости. Большая часть европейской литературы последних веков посвящена именно падению или восстанию человека. «Он жалок и грязен – но он тоже человек».
И только Достоевский поставил вопрос по-другому. А имеет ли человек достоинство в самой своей низости, гадости, подлости? Теряет ли он образ Божий когда он пьяненький, перестает ли быть человеком в своей трусости, лжи и корысти? Является ли жалкий человек Человеком, без трусливого «тоже»? Его князь Мышкин отвечает: «Да».
Вспомним мало кем замечаемую идейную кульминацию «Идиота» – историю о том, как поручик Келлер под свою «исповедь» хочет занять у князя денег. Князь видит его насквозь, но в его реакции нет ни фарисейского лицемерия, ни наигранного превосходства. Он признается, что и у него самого часто бывают двойные мысли, – высокая перепутывается с низкой. «Идеальный человек» князь Мышкин берет Келлера в его низости и снисходит к нему, одновременно поднимая того до себя. Утверждает в этом низком человеке доброе, даже когда оно перепутано с корыстным и гадким.
Человек остается человеком не «несмотря на…». Он просто остается человеком. На эту предельную высоту подлинного гуманизма мог подняться только Достоевский с его пророческим даром и собственным опытом униженности, страдания и боли.
Парадокс состоит в том, что вот этот Достоевский – пророк и гуманист, человек невероятной душевной тонкости, слышащий малейшие дуновения человеческой психологии и совести, и Достоевский публицист, убежденный русский националист, антизападник, славянофил, критик интеллигентского нигилизма, страстный проповедник русского мессианства – это один и тот же человек. Причем гуманизм и национализм у него не две стороны одной монеты, а одна сторона. Это один и тот же Достоевский в рамках одной и той же идеи.
Вспомним как в «Дневнике Писателя за сентябрь 1876 года возникает великая формула: «Хозяин земли русской – есть один лишь русский (великорус, малорус, белорус – это всё одно) – и так будет навсегда». Она возникает не из ниоткуда. Она возникает из спора в печати о том, что России, в виду ее обширного мусульманского населения, негоже заступаться за православных братьев болгар, чьих детей сжигают, насаживают на пики, разрывают на части башибузуки, подавлявшие болгарское восстание. Нет, не может русский ради «деликатности» к иноверцам ослаблять свое сочувствие к единоверным страдальцам.
«Деликатничать же до такой степени, что бояться сметь обнаружить перед ними самые великодушные и невольные чувства, вовсе никому не обидные, – чувства сострадания к измученному славянину, хотя бы как и к единоверцу, – кроме того, всячески прятать от татарина всё то, что составляет назначение, будущность и, главное, задачу русского, – ведь это есть требование смешное и унизительное для русского…». Слезинка ребенка и война не по разную, а по одну сторону монеты – это отлично понимают те, кто сегодня защищает детей Донбасса от артогня прямой наводкой, кто поставил огненный заслон перед изуверами из ИГИЛ[60]. Война со всей ее неприглядностью и жестокостью должна вступить в свои права, когда мы имеем перед собой радикальное зло и осатанелый садизм. И здесь подход Достоевского – мудрость и Православие, а фальшивое непротивленчество Толстого оказывается лицемерной ересью.
Достоевский пророчески своевременен в каждом слове, в каждом образе, в каждой детали. И это тем более поразительно, что в своих сиюминутных политических прогнозах он часто ошибался. Порой возникает ощущение, что он живет с нами, сто сорок лет спустя, а не тогда.
«Вы говорите: «ну, так деликатничай, секретничай, старайся не оскорбить»… Но, позвольте, если уж он так чувствителен, то ведь он, пожалуй, может вдруг оскорбиться и тем, что на той же улице, где стоит его мечеть, стоит и наша православная церковь, – так уж не снести ли ее с места, чтобы он не оскорбился? Ведь не бежать же русскому из своей земли?» – на Руси до такого дело, слава Богу, не дошло, зато в «стране святых чудес» – Европе, как и в Америке, это пророчество с каждым годом всё более актуально.
Гонец из Пизы
Итак, великий русский писатель Федор Михайлович Достоевский в наиболее творчески продуктивный период своей биографии, ознаменованный созданием пяти великих романов, был убежденным русским националистом, монархистом, охранителем, милитаристом, антиреволюционером, антилибералом, антинигилистом и даже в чем-то антисемитом. Перед нами не случайные черты характера, не двойственность позиции политика и писателя. Напротив, свои идеологические убеждения Достоевский сполна выражал в своих романах и с не меньшей страстностью и талантом – в своём «Дневнике Писателя», литературное значение которого ничуть не меньше, чем у романов, но который постоянно задвигается на задний план, поскольку не соответствовал сперва коммунистическому, а затем либеральному мейнстриму.
В связи с этим перед либеральными и левыми исследователями всегда встает задача – как примирить Достоевского «великого гуманиста и психолога», чьи произведения представляют одно из высших достижений всемирной литературы, и Достоевского – «фашиствующего молодчика».
Работа «Достоевский-экономист. Очерки по социологии литературы» по-своему пытается разрешить эту задачу. Она принадлежит современному итальянскому литературоведу Гуидо Карпи, – марксисту грамшианского направления, автору основательной «Истории русской литературы от Петра Великого до Октябрьской революции». Будучи преподавателем университета Пизы, Карпи постоянно публикуется в русских литературоведческих и гуманитарных изданиях и является равноправным участником здешнего гуманитарного процесса.
Великолепное знание источников, умение выбрать интереснейшую тему и поставить неожиданную проблему, методологическое новаторство и оригинальность мысли – всё это делает чтение работы Карпи весьма увлекательным. Читаешь и с грустью думаешь о том, каким могло бы на самом деле быть марксистское литературоведение в СССР, если бы оно было действительно марксистским и увлеченным интеллектуальным поиском, а не той местечковой идеологической жвачкой, какой оно оказалось в действительности, подменив реальное исследование социально-экономических условий, порождающих литературу, вульгарно-социологическими схемами и социалистической «народностью».
Карпи предпринимает попытку исследования того специфического восприятия денег, характерного для творчества Достоевского, которое не может не броситься в глаза внимательному читателю. Деньги у Достоевского, как правило, огромные, шальные, возникающие из воздуха и исчезающие в никуда. В них нет ни малейшего признака трудового происхождения, никакой привязки к промышленному или сельскому производству.
Зато несомненна связь с денег криминалом, агрессией, преступлением, насилием, унижением, садизмом, педофилией и другими извращениями. Деньги у Достоевского – это агрегатор агрессии. И Карпи это убедительно показывает методами статистики в работе «Деньги до зарезу нужны»: темы денег и агрессии в «Братьях Карамазовых» (опыт статистического анализа)».
Автор дает интересные интерпретации отношения героев Достоевского к шальным деньгам и предлагает оригинальную структурную характеристику основных произведений Достоевского, которые построены по большей части по одной идеальной схеме:
Главным испытанием, главной ордалией в романах Достоевского являются деньги. При этом деньги у Достоевского изъяты из производства, оторваны от создания прибавочной стоимости, а потому вносят в жизнь героев лишь смерть и разрушение. Финансовая плутократия имеет склонность ко всевозможным отклонениям и, в частности, превращению денег в инструмент садизма.
Здесь Карпи перескакивает от структурализма и марксизма к фрейдизму, хотя его апелляции к «анальным стадиям сексуальности» мало, по сути, что поясняют. Фрейдизм – вообще крайне обманчивый язык для истолкования Достоевского, поскольку теория Фрейда возрастала, в значительной степени, на анализе романов Достоевского. А с другой стороны «имя» Достоевскому на западе сделал именно психоанализ. Соответственно легко принять за аналитическое знание то, что является плодом этой функциональной зависимости фрейдизма от Достоевского и современного способа прочтения Достоевского от фрейдизма.
Иногда социал-фрейдизм уводит автора к совсем абсурдным построениям, как в целом увлекательнейшей статье «Ф.М. Достоевский и судьбы русского дворянства (по роману «Идиот» и другим материалам)», где отношения Тоцкого и Настасьи Филипповны представляются как аллегория отношений дворянства и страны, движущиеся от «изящного и тихого домика с компаньонкой», где за кулисами «со вкусом и изящно» творится насилие, до попыток вовлечь взбунтовавшуюся страну в сети финансовых спекуляций, которую олицетворяет Ганя Иволгин. Сожжение Настасьей Филипповной стотысячной пачки купюр символизирует, таким образом, отказ страны от спекулятивного пути.
Всё это забавно как bon mot, но для принятия этой паралитературоведческой гипотезы пришлось бы перетолковать весь текст 4 главы I части романа, дающей подробности лишь с трудом переводимые в аллегорию. Например, найти политический аналог того, что главный страх Тоцкого состоит в том, что Настасья Филипповна совершит с ним что-то, что выставит его смешно и унизительно в глазах света. В годы написания романа Россия грозилась дворянству скорее революцией, нежели неким символическим унижением.
Но дав интересные исторические и литературоведческие интерпретации, собрав массу интереснейшего фактического материала, главной задачи, вынесенной в заглавие книги, Карпи не решает. Он опасно близко балансирует на грани понимания подлинных экономических воззрений Достоевского и тех конкретных исторических условий, которые их породили, но так эту грань и не переходит. В результате довольно ясные, последовательные и основанные на фактах экономические воззрения Достоевского оказываются в изложении Карпи довольно смутными, окрашенными какой-то реакционной мистикой пополам с юдофобией.
Против Ротшильдов
Карпи связывает социальные причины формирования восприятия Достоевским денег как нетрудового дохода с российской эпохой грюндерства – лихорадочной безответственной спекулятивной активностью, развернувшейся с началом царствования Александра II. В этот период непрерывно основывались новые акционерные общества, помещики, выступавшие главными инвесторами, старались вложить деньги в самые рискованные предприятия, никто не брезговал никакой наживой. Бесславное окончание николаевской системы после Крымской войны привело к тому, что еще до Великих реформ русское общество попыталось обеспечить свою независимость через приобретение экономического могущества, прибыльное вложение денег.
Карпи, опираясь на источники, рисует яркую картину этой золотой лихорадки.
«Кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь» – ностальгировал Лев Толстой.
«И простые рабочие, и фабричные, и фабриканты, и купцы всюду говорили нам об этом времени: «Мы тогда озолотились». Фабрики не могли изготовлять товары, которые быстро расхватывались; строились новые фабрики и расширялись старые, удваивалось число рабочих часов, работали ночью, цены на товары и заработки выросли непомерно» – писал В.П. Безобразов.
«Не успеет составиться новая акционерная компания, смотришь, все её акции разобраны нарасхват до дня официальной продажи, и тот час начинают ходить из рук в руки с надбавкой» – писал «Вестник промышленности» в 1858 году.
«Министры и другие сановники, чиновники всех рангов бросились играть на бирже, помещики стали продавать имения, домовладельцы – дома, купцы побросали торговлю, многие заводчики и фабриканты преобразовали свои учреждения в акционерные компании, вкладчики в правительственных банках начали выбирать оттуда свои вклады, – и всё это бросилось в азартную игру на бирже» – вспоминал журнал «Русский экономист» четверть века спустя.
Вокруг трона сформировалась дворянски-предпринимательская олигархия, своеобразным символом которой было «Главное общество российских железных дорог» (ГОЖД), акционером которого был сам царь, а управляющим – знаменитый финансист барон Штиглиц. По мнению Карпи, эта олигархия и была залогом устойчивости власти Александра II посреди всех бурь его царствования. Финансовая заинтересованность императора и непрозрачность политического режима были идеальными для создания и преумножения олигархических капиталов и лучшего правительства денежные мешки и желать не могли.
Однако эта эпоха погони за рублем была недолгой. Экономическая база России явно не была рассчитана на такую нервическую спекулятивную активность. Очень скоро выяснилось, что большинство ходящих денег – это кредитные билеты, которые ничем не обеспечены. Началась страшная инфляция.
«Дорого поплатилась Россия за это увлечение. Все потерпели: серьезные предприятия лопнули, потому что вследствие возвышения всех цен не хватило оборотного капитала, а кредита не было; дела же дутые потому, что аферисты или сами надулись, или других надули. При таком печальном положении денежного рынка отовсюду раздается крик: Денег нет! Денег нет! И это после недавно выпущенной массы кредитных билетов. Не денег не было, а не было капиталов. Обманутые обилием бумажных денежных знаков, мы начали массу новых промышленных предприятий, которые потребовали значительных основных капиталов, а между тем общий оборотный капитал страны уменьшился вследствие войны», – писал знакомый Достоевскому либеральный экономист Головачев.
В 1860 терпит крах банкирский дом Штиглица, бывший в николаевскую и начале александровской эпохи стержнем российских финансов. Штиглиц едва ли не самовольно диктовал котировки на бирже, определял ситуацию с внешними займами России, ухитрившись даже в Крымскую войну заключить для Николая I заем под низкий процент.
Однако с конца 1850-х министерство финансов во главе с либералом Княжевичем начинает атаку на Штиглица в союзе с банковским домом Ротшильдов. Государство заключает заем через Ротшильдов помимо Штиглица. Но из 6 млн. фунтов стерлингов суммы займа, российское правительство получает меньше 4 млн. Ротшильды поступили с Романовыми как обычные финансовые аферисты.
Это способствовало восстановлению престижа Штиглица. Вместо закрытого частного банка он возглавляет Государственный банк Российской Империи. В этом качестве он вместе со сменившим либералов министром финансов Рейтерном участвует в попытке установления в России золотого стандарта. В 1862 году Госбанк занимает у всё тех же Ротшильдов 15 млн. фунтов стерлингов и в России вводится свободный обмен кредитных билетов на золото.
Однако, вот незадача, именно в этот момент начинается польское восстание, подогреваемое Англией и Францией, эти державы угрожают России войной, правительство вынуждено идти на огромные расходы, чтобы подавить восстание и должно готовиться к кажущейся неминуемой новой войне за Польшу. Всё это чудовищно дестабилизирует российские финансы – все попытки правительства поддержать курс ведут лишь к чудовищному дефициту и окончательному валютному краху 5 ноября 1863 г.
Известный русский экономист, один из видных идеологов русского протекционизма, Александр Павлович Шипов (1800–1878) писал в «Гражданине» Достоевского:
«Что мы слѣдуемъ, во всѣхъ мѣропрiятiяхъ нашихъ, внушенiямъ плутократiи и ученiю фритредеровъ, – являются два неотрицаемые факта. Это – несчастная финансовая операцiя 1862 года, совершенная опять въ надеждѣ искуственно возвысить упадшiй нашъ вексельный курсъ, длившаяся съ мая 1862 года по ноябрь 1863 года, и таможенный тарифъ 1867 года. Въ апрелѣ 1862 года, когда предпринята была опеpaцiя искуственнаго повышенiя нашего вексельнаго курса, курсъ этотъ былъ 28 апрѣля на Лондонъ 3410/16 пенса, на Парижъ 36,3 сантима; потомъ государственный банкъ, получивъ въ свои руки монету изъ совершеннаго на сей конецъ займа, сталъ ежемѣсячно назначать повышенiе курса, приплачивая разницу между естественнымъ и назначаемымъ курсомъ, и постепенно довелъ искуственный курсъ 28 октября 1863 года до того, что курсъ на Лондонъ былъ 3715/16 пенса, а на Парижъ 39,6 сантимовъ, т. е. почти доведенъ былъ до пари; но издержавъ на это почти 100 миллiоновъ рублей, онъ не въ силахъ былъ продолжать болѣе дѣлать такiя же безполезныя затраты, долженъ былъ остановить выдачу на этотъ предметъ денегъ и курсъ вдругъ рухнулся въ ноябрѣ гораздо ниже того курса, какъ было 28 апрѣля 1862 года».
Другими словами, Ротшильды сперва вовлекли Россию в бессмысленный для неё проект золотого стандарта и в крупный заём. А затем, инициировав чудовищную дестабилизацию России через польские события (вся политика Британской империи во второй половине XIX века проводилась под контролем Лайонеля, а затем Натана Ротшильдов – и это не конспирологическая теория, а факт, доказанный публикацией переписки Ротшильдов с британскими министрами), Ротшильдам удалось превратить Россию в должника, при этом без всяких финансовых приобретений для неё.
Польшу и Западный край России удалось отстоять благодаря сверхэнергичным действиям М.Н. Муравьева-Виленского (которого левый Карпи, разумеется, именует «вешателем»), но это не значит, что не обошлось без территориальных потерь – продажа Аляски Соединенным Штатам была вызвана, прежде всего, необходимостью справиться с финансовой катастрофой вызванной крахом курса. За все американские колонии было выручено жалких 11 млн. рублей, в то время как потери от финансового краха были более 100 млн. Продажа эта произошла совсем незадолго до золотой лихорадки и мнение, что мировая плутократия попросту «развела Россию на деньги» было тем более всеобщим, что оно единственно верно отражало положение вещей.
Карпи характеризует эту ситуацию с характерным для марксистов презрением к воздействию международной плутократии и внешнеполитических обстоятельств на русскую экономику и общество.
Классическому марксизму вообще присуще «великолепное презренье» к деятельности международной финансовой олигархии, рассматривавшейся как, якобы, незначительный побочный эффект на пути развития производительных сил капитализма. Настолько незначительный, что, при рассмотрении Марксом, по большей части остается за кадром.
И в самом деле, марксистская теория отстроена так, что финансовому капиталу в ней места практически не остается. Капиталы у промышленников берутся как бы ниоткуда. Кризисы рассматриваются как связанные исключительно с перепроизводством и роль биржевых спекуляций в них – это роль исключительно индикатора. Главными врагами рабочих оказываются производители-предприниматели, которых можно шантажировать стачками. А о финансистах речи практически нет.
Фигура умолчания основателя марксизма на месте финансового капитала столь выразительна, что его последователям – Гильфердингу, Парвусу, Люксембург и Ленину приходится «достраивать» теорию введением концепции «империализма». Но и в этих концепциях империализма делается, как правило, вид, что капитал носит не транснационально-олигархический, а национально-имперский характер. В работах Ленина, которые вынуждены были изучать советские школьники моего поколения тянуться щупальца «английского», «французского», «германского» и даже «бельгийского» капитала. Транснациональный финансовый капитал остается у марксистов анонимным.
Невольно закрадывается подозрение, что популяризация марксизма в Европе была связана, в том числе, и с тем, что именно эта концепция капитализма была чрезвычайно выгодна финансистам, поскольку уводила их в тень. Если даже не предпринимать конспирологическую теорию американца Э. Саттона о том, что Маркс сидел на ротшильдовских «грантах», достаточно выразительно суждение Михаила Бакунина – ожесточенного конкурента Маркса в борьбе за Первый Интернационал:
«Я уверен, что Ротшильды, с одной стороны, ценят заслуги Маркса, и что Маркс, с другой, чувствует инстинктивную привлекательность и большое уважение к Ротшильдам».
В любом случае, традиционный марксизм, с его проблематикой «развитости» и «недоразвитости» капитализма, традиционно уводит взгляд в сторону от финансовой олигархии и её роли в мировой капиталистической системе, и, соответственно, внешние причины экономических затруднений тех или иных стран в конкретный момент времени, списываются на их собственную экономическую недоразвитость. Сосредотачиваясь на социальных и антропологических последствиях падения рубля, Карпи не только не дает читателю подлинную картину внешних обстоятельств, ему предшествовавших, но и, вольно или невольно, его запутывает.
Карпи цитирует дневник цензора Никитенко: «Винят министерство финансов: Рейтерна, Ламанского, Штиглица, который теперь уехал за границу для каких-то финансовых операций, и об нем говорят, что он бежал. Слухи носятся даже, будто Рейтерн увольняется. Одна газета даже советует ему застрелиться». Карпи резюмирует: «Штиглиц не стал эмигрантом, а Рейтерн не застрелился: их карьеры спасло восстание в Польше». Выглядит этот намек так, что карьеры коррупционеров были спасены укреплением государственничества и волной патриотизма.
На самом деле порядок событий противоположен – восстание в Польше началось в январе 1863 года. В марте в Варшаву прибыл граф Берг. В апреле Горчаков ответил Англии и Франции энергичными нотами на их ультиматумы по польскому вопросу. В мае 1863 началась миссия Муравьева в Вильне. К ноябрю 1863, когда последовал дефолт, ситуация переломилась, но это имело свою цену, которая и выразилась в экономическом крахе. Рейтерна и Штиглица спасло не восстание в Польше, а подавление его Муравьевым и Бергом, а также активная дипломатия Горчакова, позволившие локализовать последствия для России исключительно в финансовом секторе.
Поделиться книгой: