Все это Брэндон видел и понимал, как понял бы всякий другой джентльмен, прошедший ту же школу. Не надо думать, что если мужчина подлец, то он не способен оценить по заслугам добродетель и чистоту; и наш герой испытывал к этому простому, милому, нежному, бесхитростному созданию истинное уважение и симпатию — симпатию такую живую и сладостную, что он был только рад уступить и предаться ей, возможно, даже принимая ее за истинную любовь к добродетели и возвращение к дням своей невинности.

Нет, мистер Брэндон, ничего подобного здесь не было. Причиной здесь было лишь то, что порок и разврат вам к этому времени приелись, а эта милая добродетель явилась чем-то новым. О, только потому, что в своей пресыщенности вы давно отвыкли от этого простого блюда, сейчас вы так остро почувствовали вкус к нему; и я вспомнил о вас не далее как в прошлую субботу, у мистера Лавгроува, в "Вест-Индской таверне", в Блекуолле, когда пятнадцать приятелей-эпикурейцев, которые только что с презрением отвергли черепаховый суп, поморщились на пунш и отправили обратно шпроты, вдруг все, как один, набросились на… свинину с бобами. И если прилежный читатель романов переберет в уме большую часть прославленных произведений этого рода, появившихся за последнее время в нашей стране и за границей, он убедится, что у авторов среди широкого разгула чувства и развращенности ума время от времени возникает аппетит к невинности и свежести, и они нас по такому случаю потчуют свининой с бобами. Как долго мистер Брэндон оставался возле Каролины, у меня нет возможности установить; однако очень вероятно, что он задержался много дольше, чем это было нужно для починки его черного атласного платка. Между прочим, я подозреваю, что он прочел дамам вслух изрядную часть "Тайн Удольфского замка", за которыми он их застал; и перемежал при этом чтение своими собственными примечаниями, и трогательными и насмешливыми. Провел ли он в их обществе полчаса или четыре, но несомненно одно — что время пронеслось для бедной Каролины очень быстро; и когда подъехал к двери экипаж и раздался резкий голос, звавший: "Бекки!", "Карри!" — и судомойка Ребекка подпрыгнула с криком: "Батюшки… хозяйка приехала!" а Брэндон вскочил с дивана довольно-таки поспешно и побежал к себе наверх, когда развертывались все эти события, Каролина, я знаю, чувствовала глубокую печаль, и дверь своим родителям она открывала с тяжелым сердцем.

Свигби с необычайной нежностью помог мисс Линде слезть с козел. Папенька шумел и ревел в веселом благодушии и потребовал "горячей водички и стопок — немедленно!". Миссис Ганн была благосклонна, а мисс Белл — очень не в духе, на что у нее имелась основательная причина, так как она сама перебила у сестры место в экипаже на заднем сиденье и через свое же упрямство упустила жениха.

Мистер Фитч, войдя в дом, подарил Каролину глубоким вздохом и многозначительным взглядом и молча поднялся в свои комнаты. Шел он, погруженный в думу. Дело в том, что он старался вспомнить стихотворение о фиалке, сочиненное им пять лет тому назад и куда-то исчезнувшее из его бумаг. И, поднимаясь по лестнице, он бормотал:

Цветок смиренный, незаметно Я возросла в глуши лесной…

ГЛАВА VI,

где описывается свадьба в благородном семействе и новые искательства

Нет нужды подробно описывать празднества, устроенные по случаю бракосочетания мистера Свигби с мисс Макарти. В карете четверней счастливая чета укатила в деревню, в имение новобрачного, взяв с собою стыдливо краснеющую сестру новобрачной; а когда первая неделя их медового месяца истекла, миссис Ганн вкупе со своим примерным супругом поехала погостить у молодоженов. Мисс Каролина была, таким образом, оставлена за единоличную хозяйку и получила от маменьки ряд особых наставлений — как она должна соблюдать благоразумие, наводить экономию, аккуратно вести на жильцов счета, всегда сидеть дома.

Принимая во внимание, что один из проживавших в доме джентльменов был откровенным воздыхателем мисс Каролины, я полагаю довольно странным, что мать оставила ее безо всякого покровительства; но в этих делах бедные люди не так щепетильны, как богатые; и молодая девица оказалась, таким образом, под опекой собственной своей невинности и добропорядочности жильцов; да и не было у миссис Ганн никаких оснований сомневаться в последней. Что касается мистера Фитча, так он скорее отдал бы разорвать себя на куски тысяче диких коней, чем позволил бы себе неучтивость с молодой девицей или нанес бы ей оскорбление; а как могла миссис Ганн предположить, что ее второй жилец окажется чуть менее добропорядочен? Что он питает хоть какой-то интерес к ее третьей дочери — ведь он всегда говорил о ней как о жалкой, маленькой девочке, которая и в счет-то не идет? Итак, не чая ничего худого и посадив рядом с собою в одноконную извозчичью повозку мистера Ганна, облаченного в новый с иголочки зеленый сюртук с золочеными пуговицами, Джулиана Ганн отправилась проведать свое любимое дитя и приободрить ее в супружеском бытии.

Здесь, если бы дозволено мне было занимать читателя сторонними делами, я мог бы дать прелюбопытную и очень трогательную картину свигбиевского menage [27]. Миссис Свигби, скажу вам с великим моим сожалением, поссорилась с мужем на третий день их супружества, — а из-за чего, вы спросите? Да из-за того, что он курил, а джентльмену курить не пристало. И Свигби покорно дал отставку трубке, а с нею — одному из самых покойных, счастливых и добрых товарищей холостой своей жизни. После этого его как подменили: трубка была частью его тела. Одержав во вторник победу над трубкой, миссис Свигби в четверг дала сражение мужнину рому в кипятке, напитку с отвратительным запахом, как она вполне справедливо заметила; а теперь этот запах стал еще вдвое отвратительней, оттого что табачный дым больше не насыщал собою воздух гостиной и не перебивал ароматов сока, добытого из вест-индского сахарного тростника. В четверг мистер Свигби и ром держались стойко. Миссис Свигби вела атаку сперва посредством одиночных метких выстрелов, а затем мощными залпами обвинения в вульгарности; на что Свигби отвечал артиллерийским огнем проклятий (правда, направленным по преимуществу на собственные свои глаза) и громогласными заявлениями, что никогда не сдастся. Однако по прошествии еще трех дней ром в кипятке исчез. Мистер Свигби, разбитый и обессиленный, сдал этот бастион; его молодая жена с сестрою торжествовали победу; а его бедная мать, жившая в доме сына и до сих пор сохранявшая свое место во главе стола, увидела, что власть ее потеряна навеки, и стала готовиться к капитуляции перед властными притязаниями новой владетельницы замка.

Обо всем этом, повторяю, я был бы рад подробно рассказать на свободе, равно как описать приезд величественной миссис Ганн: войну двух королев, которая вскоре затем завязалась между достойными тещей и свекровью. Как благородна ненависть двух дам, связанных этим видом родства! Каждая видит, какую обиду чинит другая ее дорогому дитяти; каждая питает недоверие и вражду и втайне раскрывает своему отпрыску коварство и преступления другой. В доме с женой часто бывает изрядно жарко; в доме с женой и тещей, пожалуй, жарче, чем в любом исследованном месте на нашей планете; в доме с тещей и свекровью так непомерно жарко, что его нельзя приравнять ни к какому месту на поверхности земли, а нужно в поисках метафоры спуститься глубже. Представьте себе жену, которая презирает мужа и учит его манерам; взыскательную сестрицу, которая к ее насмешкам добавляет свои (это было чуть ли не единственным, на чем теперь сходились Белла с Линдой, потому что после замужества сестры Белла всей душой ее возненавидела). Представьте себе, говорю я, двух мамаш: одна — большая, важная и допекающая всех своим благородством; другая — резкая, визгливая и твердо решившая не допустить, чтобы сына ее околпачили, — представьте, и вы поймете, каким счастливцем оказался Джо Свигби и каких удовольствий ему пришлось вкусить.

Что сталось бы с ним без его тестя? Просто в дрожь кидает, как подумаешь. Однако приезд и вмешательство этого джентльмена возымели такие последствия: часа в четыре, когда убирали со стола и разгоралась обычно послеобеденная перепалка, джентльмены брали свои шляпы и вдвоем уходили из дому; и как мог бы заметить человек, пораженный телесным недугом, что то или иное могучее средство заставляет болезнь на какое-то время исчезнуть, но лишь затем, чтобы с утроенною силой проявиться где-нибудь еще, подобным же образом быстрая победа миссис Свигби над трубкой и ромом в кипятке, хоть и привела к временному прекращению зла, на которое жаловалась молодая супруга, никак, однако, не могла совершенно его искоренить: оно исчезло в одном месте, чтобы с еще большей яростью свирепствовать в другом. В гостиной у Свигби запах рома и табака больше не возникал (кроме, конечно, тех минут, когда миссис Ганн прибегала к первому в качестве лекарственного средства); но если б вам случилось заглянуть в "Полумесяц и Свечку" у дальнего конца деревни; если бы случилось во дворе за этой гостиницей посмотреть на хорошо убитую площадку для кеглей; если бы временем, чтобы на нее посмотреть, вы избрали вечерний час, когда селяне после праведных трудов гоняют шар меж падающих звонко дубовых кеглей (тех, что против солнца построились, и длинная от каждой ложится тень на золото травы!); если бы вы, говорю я, на все это посмотрели, вы не могли бы при том не приметить в задней зале мерцающую в полутьме сальную свечу, стоящую на грязном столике. И был бы еще на том грязном столике оловянный жбан черного пива, а левее — чайная ложка, сверкающая в стакане джина; над каждым из этих двух приятных напитков вы б увидели курящуюся трубку; а за трубками, сквозь дым табака, углядели бы мистера Ганна и мистера Свигби, которые избрали теперь "Полумесяц и Свечку" своим постоянным прибежищем и здесь забывали тревоги супружеской жизни.

Хоть мы и обещали не распространяться, описание этих обстоятельств заняло у нас немало места; и читателю надобно также знать, что перед тем, как им возникнуть, истек какой-то, недолгий, правда, промежуток времени. Потребовался по меньшей мере месяц, покуда Свигби прочно укрепился на своей позиции в деревенской гостинице; все это время Ганн гостил у зятя по его настоятельной просьбе; а миссис Ганн оставалась под той же крышей по собственному желанию. Ни намеки дочери, ни откровенные выпады вдовствующей миссис Свигби не могли побудить миссис Ганн покинуть дом, где она соизволила поселиться. Плату с жильцов достойная леди, по своему обыкновению, взяла вперед; в апреле месяце Маргет был, как она знала, безнадежно скучен, а потому она решила наслаждаться радостями деревенской жизни, пока не настанет для города веселый сезон. Кучер кентерберийской почтовой кареты, знакомый Ганна, проездом через деревню доставлял ей и забирал от все обратно тяжелые стопки романов; и старая дама чувствовала себя по данным обстоятельствам достаточно счастливой. Если случится в отсутствие маменьки что-нибудь важное, Каролина должна была воспользоваться тем же средством связи и оповестить ее письмом.

Мисс Каролина смотрела на папеньку с маменькой, когда экипаж, увозивший их к молодоженам, покатил по улице; но, странное дело, девушка не ощутила той тяжести на сердце, которую, бывало, испытывала раньше, когда ей запрещалось принять участие в семейных увеселениях, и на этот раз была самой счастливой во всей семье — до того счастливой, что ей стало чуть ли не совестно перед самою собой; и Бекки с радостью примечала, как зарумянились щеки молодой хозяйки, и как заискрились ее глаза (и поглядывали то и дело на дверь), и как она вся была охвачена трепетом.

"Придет или не придет", — говорило сердечко; и глаза поглядывали на знакомый уголок дивана, где две недели тому назад сидел он. Он был ну совсем как лорд Байрон, точка в точку, — это бледное чело и стройная обнаженная шея! — но только совсем не такой испорченный — нет, нет! Она твердо верила, что душа ее… ее мистера Б… ее Брэн… ее Джорджа так же хороша, как он хорош собой. Не поставим ей в укор, что она называла его Джорджем: девочка получила воспитание в низкоразрядной школе, где царил сентиментальный дух; она недостаточно знала общество, чтобы щепетильничать; у нее и в мыслях не было, что, может быть, она станет когда-нибудь его Каролиной, и в невысказанных мечтах она давала полную волю своему влечению к нему.

Она поглядела на дверь раз двадцать пять, "не больше — иначе говоря, не прошло и десяти минут с отъезда ее родителей, когда и впрямь щелкнула щеколда, дверь отворилась и с легким румянцем на щеках вошел божественный Джордж. Он собирался, как в прошлый раз, сослаться на какой-то предлог; но сперва сам он глянул Каролине в лицо, лучившееся улыбкой и радостью; затем и маленькая Каролина посмотрела в ответ на него и… подвинулась на диване, освобождая тот угол. О, милый инстинкт любви! Брэндону незачем было искать оправданий, он просто сел рядом и пустился в разговор так свободно, так радостно и доверительно, и ни он, ни она не замечали, как проходит время. Андреа Фитч (вот хитрец!) с восторженным чувством следил за отъездом Ганнов и, со своей стороны, строил хитроумный замысел в отношении мисс Каролины. Так велико было доверие Андреа к другу со второго этажа, что он по пути в гостиную Ганнов даже зашел к мистеру Брэндону, чтобы посоветоваться с ним и открыть ему план своих военных действий.

У вас бы сердце зашлось — не от жалости, так от смеха, — если бы могли вы видеть, какое стало у мистера Фитча лицо, когда он сунул свою пышную бороду в дверь гостиной. Там оказался Брэндон, рассевшийся со всем удобством на диване; очень довольная и веселая Бекки; и Каролина, которая и всегда-то до нелепости легко краснела, а сейчас, при появлении Фитча, закраснелась сильней чем когда-либо! Она отвела от него глаза и, не удержавшись, нежно и лукаво заглянула в лицо мистеру Брэндону. Джентльмен поймал этот взгляд и не преминул дать ему свое толкование: он означает признание в любви, призыв к покровительству. У Брэндона по всему телу прошла дрожь от польщенного тщеславия, и сердце его забилось радостью, когда он уловил этот взгляд бедной Каролины. Сам он ответил на него взглядом, безжалостно дурным, безжалостно торжествующим и насмешливым; и встретил мистера Фитча громким, недовольным окриком, отчего молодой художник почувствовал себя так неловко, как еще никогда в своей жизни. Он пробормотал что-то бессвязное насчет обеда, — мол, будет ли обед в отсутствие родителей подаваться в тот же час, что и всегда, — и тут же удалился.

Бедняга размечтался было, что теперь он каждый день будет обедать tete-a-tete [28] с Каролиной. Пока ее родители в отъезде, он бы успел покорить ее сердце. Право, могло показаться, что первый брак нарочно для того и сладился, чтобы помочь осуществлению его собственного. Художник выработал следующий план кампании: прежде всего он нарисует такой красивый портрет Каролины, что красивей никто не видывал. "Те разговоры, которые я буду с ней вести во время сиянсов, — думал он, — сильна помогут делу; а уж портрет будет так прекрасен, что она не устоит. Я буду писать ей стихи в альбом и делать к ним рисунки с емблемой на мою любовь".

Так он мечтал и мечтал, наш Альнашар-живописец. Вскоре он уже обосновался в доме на Ньюмен-стрит, где двери открывал у него лакей. Верхний этаж занимала Каролина, его жена, а ее портрет произвел фурор на Академической выставке. Бок о бок с нею Андреа Фитч — о, как он это чувствует! — способен достичь всего на свете. Пять или шесть карет дежурят у его подъезда… По сто гиней за поясной портрет! Леди Фитч, сэр Эндрю Фитч, цепь президента Академии — всевозможные яркие видения плыли перед его умственным взором; а так как драгоценным условием его возвышения была Каролина, он решил с него же и начать и незамедлительно обеспечить его за собой.

Но… какое разочарование! Сойдя в три часа к обеду на этот прельстительный tete-a-tete, он увидел стол, накрытый на четверых, и во главе его — мисс Каролину, залившуюся (как всегда!) румянцем; напротив нее служанку Бекки, улыбающуюся во весь рот; а направо, по длинной стороне стола, мистера Брэндона: сидит преспокойно и чувствует себя как дома, точно занимает это место целый год.

А вышло так, что, едва только Фитч удалился, Брэндон, движимый ревностью, сейчас же задал тот же вопрос, что и художник; и дамы не должны уж слишком возмущаться Каролиной за то, что она после некоторых колебаний и борьбы с собой согласилась на неожиданную просьбу Брэндона. Вспомним, что девушка выросла в семье, державшей пансион, что она привыкла постоянно вести дела с жильцами своей маменьки и до настоящего времени полагала, что среди них она в такой же безопасности, как та молодая особа, которая разгуливает по Ирландии с золотою тросточкой в песне мистера Томаса Мура. Но, к чести Каролины, мы должны признаться, что вопрос о допущении Брэндона к столу она все же разрешила не без колебания. Она сознавала, что питает к нему совсем особые чувства, каких еще никогда не внушал ей никто из жильцов или других мужчин, и поэтому сперва пыталась противиться. Но победило не только желание, а и самая скромность бедной девушки. Следует ли ей избегать мистера Брэндона? Не должна ли она подавлять в себе чувства, порождающие в ней пристрастие, и вести себя по отношению к нему с тем же безразличием, какое она выказала бы ко всякому другому в сходных обстоятельствах? Разве мистер Фитч не будет, как всегда, обедать за ее столом? Ему же она не отказала! Такими доводами она успокаивала свое сердце. Глупое хитрое сердечко! Оно знало, что все эти доводы — ложь и что она должна избегать этого человека; — но она была готова ухватиться за любой предлог для встречи и таким образом заключила некоторую сделку со своею совестью. Обедать он будет; но и Бекки тоже будет обедать с ними — как ее защитница. Бекки громко рассмеялась, услышав эту новость, и с превеликим удовольствием заняла свое место за столом.

Нет нужды посвящать хотя бы слово этому обеду, поскольку мы уже описывали одну из предыдущих трапез; достаточно сказать, что в присутствии Брэндона художнику делалось не по себе, и он был крайне мрачен; тем самым он давал своему сопернику, веселому, торжествующему, чувствующему себя так свободно и легко, решительное преимущество над собою. И Брэндон не преминул воспользоваться этим преимуществом. Когда Фитч удалился к себе, еще не ревнуя, — потому что простак верил каждому слову, сказанному Брэндоном в том их разговоре на берегу, — но со смутным чувством досады и разочарования, Брэндон обрушил на него всю силу своей насмешки: его манеры, его слова, его томные взгляды он нещадно вышучивал; он смеялся над его низким происхождением (мисс Ганн, не забудем, была приучена кичиться своей семьей) и измышлял одну за другой разные истории из его прошлого, после которых дамы (Бекки, поскольку она допущена в гостиную, следует причислить к дамам) прониклись к бедному художнику величайшим презрением и жалостью.

Вслед за тем Брэндон с большим красноречием стал расписывать собственные высокие достоинства и привлекательные свойства. Он легко и небрежно говорил о своем кузене, лорде Таком-то; доложил Каролине, с какими принцессами он танцевал при иностранных дворах; запугал ее рассказом о страшных дуэлях, на которых дрался; словом, выставлял себя перед нею героем самого возвышенного стиля. Как жадно бедная девочка слушала все его басни; и как потом ночью они с Бекки (теперь они и спали в одной комнате) обсуждали их между собой!

Мисс Каролина (мы уже слышали это от мистера Фитча) завела себе, как чуть не каждая девица в Англии, маленькую квадратную книжку, именуемую альбомом и содержащую гравюры из ежегодников; прескверные изображения цветов; старые картинки отошедших мод, вырезанные и наклеенные на листы; и коротенькие стихотворные отрывки, подобранные из Байрона, Летиции Лендон или миссис Хименс и выписанные детским почерком владелицы альбома. Брэндон с большим любопытством рассматривал этот альбом, — он всегда утверждал, что наклонности девушки познаются по характеру этого ее музея, — и нашел здесь несколько рисунков Фитча, сделанных по просьбе Каролины еще до того, как сей джентльмен воспылал к ней страстью. Свои рисунки сентиментальный художник пояснял куплетами собственного сочинения, которые, должен я сознаться, Каролина находила очаровательными — до того часа, когда мистер Брэндон воспользовался случаем показать, что они безнадежно плохи (да так оно и было), и принялся их пародировать один за другим. В упражнениях такого рода он был довольно искушен, как и в рисовании карикатур, и ему ничего не составляло набросать хоть дюжину пародий и рисунков, жестоко высмеивающих и внешность и дарования художника.

Что же он предпринял теперь, этот коварный мистер Брэндон? Он, во-первых, нарисовал карикатуру на Фитча; а во-вторых, он пошел к одному садовнику в ближнем пригороде, купил букет фиалок и преподнес его мисс Каролине, вписав при этом ей в альбом стихотворение мистера Фитча, приведенное выше. Стихотворение он подписал своими собственными инициалами и так в открытую объявил художнику войну.

ГЛАВА VII,

где в Маргет прибывает на пароходе много новых лиц

События, о которых повествует наша хроника, начались в феврале месяце. Время текло, и наступил апрель, а с ним и праздничная пора, так любимая школьниками и именуемая пасхальными каникулами. Не только школьники, но и взрослые мужчины пользуются в эти дни досугом — в частности, те из них, которые только недавно вкусили самостоятельной жизни и ждут со дня на день появления усов, иначе говоря, студенты — лица, более всех других жаждущие применять к себе и друг к другу это гордое звание: мужчина.

Среди прочих и милорд Синкбарз, из колледжа Крайст-Черч в Оксфорде, получив некоторую сумму денег на оплату квартального счета и написав родителю, что он-де занят усиленной подготовкой к экзаменам и поэтому вынужден отказаться от долгожданного удовольствия провести вакации в замке Синкбарз, — а назавтра после отправления письма поехав в город в коляске цугом в обществе юного Тома Тафтханта, студента того же университета, и, вкусив от всех столичных услад — театров, уличных дебошей, погребков, полицейских участков и других мест, о которых здесь нам лучше не упоминать, — лорд Синкбарз, говорю я, за десять дней наскучив Лондоном, покинул столицу довольно неожиданно; и, уезжая, он не стал оплачивать в отеле Лонга счет, а оставил этот документ в руках у владельца в знак своего высокого доверия к гостеприимному хозяину.

Том Тафтхант, понятно, уехал вместе с милордом Синкбарзом (несмотря на аристократические воззрения в политике, Том благоговел перед лордами не меньше, чем любой английский демократ). И как вы думаете, куда направилась эта достойная чета юных джентльменов? Никуда, как в Маргет: ибо Синкбарз воспылал желанием проведать своего давнишнего друга Брэндона и решил, как он сам изящно выразился, "стукнуть в дверь и поднять старика с постели!".

На пароходе, доставившем лорда Синкбарза с приятелем из Лондона, ничего значительного не произошло; пассажиров, кроме них, было совсем немного: два-три еврея, вечные странники, высадившиеся в Грейвзенде; преподобный мистер Уокербарт с шестью злополучными маленькими учениками — добыча, которую его преподобие захватил в Лондоне и увозил с собой в свою школу близ Хэрн-Бея; кое-кто из тех субъектов непонятного общественного положения, что непременно присутствуют на каждом пароходе и пользуются, очевидно, бесплатным проездом и всегда безотказно пьют и едят за капитанским столом; да некая дама со своею челядью, — вот и весь список пассажиров.

Дама — очень толстая дама, — очевидно, только что вернулась из-за границы. На палубе громоздился ее вместительный зеленого цвета дорожный экипаж, и на всех ее чемоданах" были налеплены свежие большие ярлыки со словами "Британский отель господина Инса. Булонь". Ибо достойный этот господин взял в обычай захватывать багаж своих постояльцев и обклеивать его билетиками с обозначением его имени и местожительства, — каковым простейшим способом он навечно утверждает себя в их памяти и дает знать о себе всем другим, кто имеет обыкновение разглядывать чемоданы своих попутчиков, чтобы вызнать их имена. Сколь обширна эта категория людей, я могу и не говорить.

Так вот: эта толстая дама держала курьера — рослого усача, который говорил на всех языках, выглядел, что твоя фельдмаршал, именовался Доннерветтером и ездил на козлах; горничную-француженку, мадемуазель Огюстину; и арапчонка по имени Саладин, который ездил на запятках.

Саладин знал только одну заботу — ухаживать за толстым, сопатым белым пуделем, который обычно разъезжал в карете между своей хозяйкой и ее преданной компаньонкой по имени мисс Рант. Толстая дама была, видимо, важной персоной. Всю первую половину поездки в тот ветреный и солнечный апрельский день она храбро шагала по палубе, повиснув на руке бедной щупленькой мисс Рант; когда же миновали Грейвзенд и началась килевая качка, она удалилась в свою цитадель — дорожный экипаж, а буфетчик, буфетчица и усатый курьер непрестанно бегали туда и назад с посудой, поставляя сперва бутерброды, а затем горячейший грог на коньяке: потому как с полудня, надо сказать, волнение усилилось, и пуделя тошнило; не лучше было и Саладину; горничной-француженке, как у всех у них заведено, "ужасно нездоровилось"; да и сама дама сильно занедужила; не по себе было и бедной, милой, сострадательной мисс Рант.

— Ах, Рант! — то и дело повторяла толстая дама. — Какая гадость эта маляди де мер! [29] О, мундье! [30] Ох-хо-хо!

— Да, вы правы, дорогая, — отвечала Рант и подхватывала: — Ох-хо-хо!

— Спросите у буфетчика, Рант, далеко ли еще до Маргета? — И Рант шла и задавала тот же вопрос каждые пять минут, как делают люди в таких случаях.

— Иси, мусье Доннерветтер, алле деманде эн пе д'о шо пур мува.

— Э де л'о де фи афек, неспа, матам? [31] — отвечал мистер Доннерветтер.

— Уй, уй, ком ву вуляй [32].

— Валяй, говорите? — И Доннерветтер шел и приносил питье в том самом виде, как было желательно.

— Ах, Рант, Рант! Есть нечто и похуже, чем морская болезнь. Увы!

— Дорогая, дорогая Марианна, не расстраивайтесь! — возглашает Рант, сжав толстую лапу подруги и покровительницы в своих костлявых пальцах. — Не волнуйте свои нервы, дорогая. Я знаю, вы несчастны; но разве вы не имеете друга в вашей верной маленькой Ранти?

— Вы доброе создание, да, — сказала толстуха, которая и сама, как видно, была добрым и сердечным человеком. — Не знаю, что б я стала делать без вас. Увы!

— Не падайте духом, дорогая! Вы станете счастливей, когда приедете в Маргет; вы сами это знаете, — добавила Рант игриво.

— Что вы этим хотите сказать, Элизабет?

— Вы отлично знаете, дорогая Марианна. Я хочу сказать, что там есть некто, кто сделает вас счастливой; хотя он подлый негодяй, да, если он мог так обойтись с моею Марианной, душечкой моей, моей красавицей!

— Рант, Рант, не ругайте его, он лучший человек на земле. Не называйте меня красавицей — я совсем не красива, Рант; была когда-то, но теперь уже нет; и… ах, ни одна женщина в мире не может быть ассе бон цур люи [33].

— Но ангел может. А вы — ангел, вы всегда были ангелом — ангельски доброй, ангельски прекрасной!

— Алле донк [34], - сказала ее приятельница и отпихнула ее от себя, — вы мне льстите, Рант, вы знаете сами, что льстите.

— Умереть мне на этом месте, если я сказала неправду; и если он отвергнет вас опять, как тогда в Риме, — то есть если он, после всех своих домогательств и клятв, окажется неверен… говорю вам, он негодяй, и больше ничего! И я так и скажу: он негодяй — злой, подлый негодяй!..

— Элизабет, если вы будете так говорить, вы разобьете мне сердце! Ву кассере мун повер кьер. — Но Элизабет поклялась, — что она, наоборот, сама готова умереть за свою Марианну, и это немножко утешило толстую даму.

Много еще разговоров в том же роде происходило в пути; но поскольку они велись внутри' кареты, так что услышать их было нелегко, и поскольку они по своему характеру были, возможно, не так поучительны, чтобы читателю хотелось услаждаться ими на протяжении нескольких глав, мы не станем здесь передавать дальнейшую беседу наших дам: достаточно будет сказать, что около половины пятого путешествие завершилось и пароход причалил к Маргетской пристани. Пассажиры сошли на берег и разъехались — кто домой, а кто в гостиницу. Милорд Синкбарз и его товарищ (о которых мы ничего не говорили, так как и они, со своей стороны, едва ли за всю дорогу вымолвили хоть единое слово, кроме "два и очко", "четыре-три", "шесть и шесть!" и тому подобное, — будучи все время заняты тем, что глушили портер, бутылку за бутылкой, и сражались в триктрак, — велели доставить свой багаж в гостиницу Райта, куда следом за ними направилась и толстая дама с челядью. Гостиница пустовала, и приезжим предложили на выбор лучшие номера. Толстая дама плыла из спальни в свою гостиную, когда лорд Синкбарз с сигарой во рту шел, пошатываясь, из своих апартаментов. В коридоре они встретились; и тут, к удивлению юного лорда, толстая дама присела перед ним в глубоком реверансе и сказала:

— Мусье ле виконт де Сэнбар, шармей де ву вуар. By ву раплей де мува, неспа? Жевузе вью а Ром — ше лямбассадер, ву савей [35].

Лорд Синкбарз посмотрел на нее в упор и, не проронив ни слова, поспешил пройти мимо, чем привел толстуху в полную растерянность.

— Право же, Рант, как я понимаю, — сказала она, — ему не с чего так заноситься: я двадцать раз встречалась с ним в Риме, когда он был совсем юнцом и ходил с гувернером.

— Кто она, к чертовой бабушке, эта толстая иностранка? — недоумевал лорд Синкбарз. — Я где-то ее видел, провались она совсем; но черт меня побери, если я понял хоть слово из ее трескотни. — И, тотчас же забыв о ней, он пошел дальше, прямо к Брэндону.

— Странная, ей-богу, история! — размышлял хозяин гостиницы. — Оба, и лорд и толстуха из номера девять, спросили, как пройти к дому тетки Ганн. (Так он позволяет себе называть эту почтенную даму!)

Он сказал правду: как только номер девять управилась с обедом, она задала вопрос, упомянутый хозяином; а так как оный обед занял немалое время, на притихший город уже легла тем часом вечерняя мгла; серебряный месяц озарил залив и при поддержке исправной и многочисленной свиты газовых фонарей осветил городские улицы — в осенний вечер полные веселья, но в жуткой черноте апрельской ночи так сумрачно-пустынные. В тот час (сказать точнее — в тридцать пять восьмого) две дамы вышли из подворья Райта "в плащах ревнивых, в бархате чепцов". Идут безлюдной Хай-стрит мимо ряда зевающих пустых купален, мимо унылой распродажи "Весельчак", кондитерских, заплесневевших в скуке, читален праздных; мимо рыбных лавок и щепетильных, где с каких уж пор не продано ни рыбины ни ленты — зане сезон еще не наступил, и ни еврей, ни лондонец исконный не выезжал из города. Но вот, не доходя бульвара, на углу — дом Финчема-аптекаря, который с целебным зельем наряду снабдит вас сигарами — и хуже тех сигар не купит смертный по три пенса штука!

До этого момента я с чистой совестью сопутствовал толстой даме и мисс Рант. Но куда повернули они, дойдя до аптеки, налево ли к "Королевскому отелю" или же направо к берегу моря, мимо купальных колясок и вереницы причудливых стареньких обветшалых домов, именуемых Буэнос-Айрес, — этого никакая сила на земле не заставит меня сообщить; достаточно вам знать, что они пришли к пансиону миссис Ганн. Зачем это нужно, чтобы целая толпа народу увязалась за ними, любопытствуя узнать, где живет эта дама? Итак, часам к восьми они оказались перед домом миссис Ганн. По улице на всех домах, кроме этого, были объявления о сдаче комнат (чистое издевательство! Точно кто-нибудь приезжает сюда на пасху!), а в доме миссис Ганн горел по фасаду свет — на чердаке и в третьем этаже. Кажется, я раньше не упоминал, что все окна по фасаду выступали в виде закрытого балкона — так называемые "окна фонарем"? Так вот сейчас читателю это стало известно.

Две дамы, проделавшие пешком такой далекий путь, долго и печально разглядывали дощечку на парадном, постояли на крыльце, отошли и повели между собою такой разговор.

— О Ранти! — говори та из двух, что потолще. — Он здесь… я знаю, что он здесь, мун кьер ле ди — сердце мне говорит. — И она приложила широкую ладонь к тому месту на левом своем боку, где была когда-то талия.

— Как вы думаете, он окнами на улицу или во двор? — спросила Рант. Может быть, его и дома нет.

— Вот… вот его круазей [36], - говорит толстуха. — Я знаю, вот оно! — И она безошибочно указала на третий этаж. — Экутей! [37] добавила она. — Он подошел — кто-то стоит вон в том окне. О, мундье, мундье! C'est Andre, c'est lui! [38]

Луна светила прямо в окна-балконы дома миссис Ганн; и две прекрасные лазутчицы, наблюдавшие с тротуара напротив, были соответственно в полной тени. Как сказала дама, в окнах третьего этажа замаячила темная фигура; она прошлась по комнате (шторы не были опущены). Затем упала на стул; уронила голову на руки; и вдруг принялась неистово бить себя по лбу — и опять прошлась по комнате. Ах! как же при этом зрелище колотилось у толстой дамы сердце!

Она пронзительно закричала, — и чуть не хлопнулась в обморок! — а у маленькой Рант затряслись колени, когда она напрягла все силенки, поддерживая или скорей подпирая падающую громаду своей пышнотелой покровительницы… которая в это мгновение увидела, что Фитч подходит к свече, держа в руке огромный пистолет, и, поглядев на него с жуткой усмешкой, прижимает его к груди.

— Не держи меня, Рант, он сейчас застрелится! Из-за меня! Я знаю… Я пойду к нему! Андреа, мой Андреа! — И толстуха устремилась на другую сторону, когда вдруг одно из окон третьего этажа с шумом отворилось, и Фитч высунулся из него, белый как бумага.

Он услышал вопль, что, наверно, и побудило его открыть окно; но пока он его открывал, он все позабыл и, бездумно свесившись в окно, глядел на луну, лившую свой холодный свет на его белесое лицо.

— Бледное светило! — молвил Фитч. — Увижу ли я когда-нибудь вновь твой свет? Увидит ли меня еще одна ночь на етой земле, или она меня узрит недвижимого и холодного — бездыханным трупом? — Он поднял пистолет и медленно навел его на дымовую трубу дома напротив. Вообразите себе, с какими чувствами толстая дама смотрела на своего возлюбленного, стоящего в лунном свете и выкидывающего артикулы своим смертоносным оружием.

— Готовься — целься — пли! — выкрикнул Фитч и неукоснительно — нет, не выпалил из пистолета, — а опустил его дулом вниз.

— Смерть отпустила тетиву! — продолжал он, хлопнув себя по левому боку. — И жизнь художника оборвалась! Каролина, Каролина, из-за тебя умираю!

— Рант, Рант, все, как я сказала! — заголосила толстуха. — Он умирает из-за меня: "Каролина" мое второе имя.

Что сделала бы дама дальше, я не могу сказать; потому что Фйтч, отвлеченный от своих мечтаний громким разговором на улице, поглядел, досадливо хмурясь, вниз и со словами: "Фу ты, нас тут подслушивают!" — резко захлопнул окно и опустил шторы.

Это пресекло намерение толстой дамы ринуться в дом и несколько расстроило ее. Но мисс Рант ее утешила, и, дав себе слово вернуться сюда утром, она пошла домой, счастливая, что ее Андреа верен ей.

Увы, бедная толстая дама! Если бы только она знала правду! Каролиной Ганн, вот кем бредил Фитч; а то, что он выкрикивал в окно, были строки из его письма, подлежавшего вручению после его смерти.

Собирался ли сумасбродный художник драться на дуэли, или он вздумал покончить с собой? Это разъяснится в следующей главе.

ГЛАВА VIII,

где говорится о войне и любви. И о многом, что оставалось непонятным в

главе VII

Стихотворение Фитча, приведенное в одной из предыдущих глав нашей повести (и в строки которого, кстати сказать, наборщик умудрился привнести еще больше бессмыслицы, чем о том постарался хитроумный бард), было им сочинено много лет назад; и лишь после долгих трудов и умственных усилий молодой художник кое-как восстановил его, вспомнив почти целиком, и подготовил аккуратный список для альбома Каролины. В отличие от любви большинства мужчин, страсть Андреа Фитча была чужда ревнивой настороженности — не то бы он давно заметил признаки взаимного понимания, какие то и дело проявляли Каролина с Брэндоном, и очевидную холодность девицы к нему самому. Дело в том, что художник был влюблен в свою влюбленность, — упивался тем обстоятельством, что вот он, Андреа Фитч, наконец влюбился; даме же своей он не больше уделял внимания, чем Дон Кихот Дульсинее Тобосской.

И вот однажды утром, освежив в памяти свои стихи и набросав премиленький эмблематический рисунок, в который он их заключит, — арабеску из фиалок, капель росы, эльфов и других предметов, — он спустился вниз с рисунком в руке; и, объявив Каролине, — а та сидела в гостиной очень печальная, озабоченная, с бледненьким лицом и красными глазами, и было ей никак не до рисунка, хотя бы и самого распрекрасного в мире, — так вот, объяснив ей, что намерен внести в ее альбом "скромный образец сваво йискусства", бедняга Фитч только собрался вклеить рисунок при помощи камеди (что художники делают очень ловко), как вдруг ему попалась на глаза страничка альбома, на которой пристроились несколько засушенных фиалок и… его собственные стихи за подписью Джорджа Брэндона.

— Мисс Каролина… мисс Ганн, сударыня! — закричал Фитч таким голосом, что юная девица встрепенулась среди глубокой своей задумчивости и сказала с раздражением:

— Боже мой, да что такое?

— Эти стихи, сударыня… об увядшей фиялке… слово в слово, милосердное небо! До единого слова! — взревел Фитч и подошел ближе с альбомом.

Она поглядела на Фитча рассеянным взглядом, увидела фиалки, протянула руку и взяла их.

— Вы знаете, мисс Ганн, кто автор "Увядшей фиялки?"

— Автор кто? Знаю, конечно: Джордж! — Назвав имя, она разразилась слезами; и, растерев в пыль засохшие цветки, зарыдала и вышла из комнаты.

Милая, милая маленькая Каролина! Влюблена всего лишь два месяца, а уже узнала любовные горести!

Не от недостатка опыта — мне не раз случалось загораться благородной страстью любви за сорок лет, истекшие со времени, когда я был двенадцатилетним мальчиком (читатель может теперь довольно точно угадать мой возраст) — не по недостатку, говорю я, соответственного опыта я неспособен описывать шаг за шагом ход любовной интриги; напротив, я вполне уверен, что мог бы, если б захотел, сочинить самые удивительные и душераздирающие libros amoris: [39] тем не менее какое-то смутное чувство постоянно мешает мне развивать такого рода сюжеты, что я приписываю враждебной робости и стыдливости, которые не позволяют мне распространяться о предмете, заключающем в себе нечто священное — те тайны, какие честный человек, хотя и посвященный в них, разглашать не станет.

Если такая вот робкая застенчивость и стыдливая щепетильность не дают человеку вторгаться в дом даже честной любви и предлагать публике — по стольку-то гиней или шиллингов за страницу — благочестивые чувства какой-нибудь нежной четы, которая целомудренно и по законному праву занимается вздохами, заглядыванием в глаза, пожиманием рук, поцелуями (ведь именно такими внешними проявлениями, сколько я знаю, выражает себя любовная страсть), — если человек, говорю я, не склонен пускаться в описание невинной любви, то ему вдвойне претит описывать преступную; и меня всегда как-то отталкивало искусство таких гениальных писателей, как Руссо и Ричардсон, которые могли с таким обидным тщанием живописать все горе и душевную борьбу Элоизы и Клариссы, все злые ухищрения и победы негодяев, подобных Ловласу.

В нашей повести мы имеем своего негодяя Ловласа в лице человека, назвавшегося Джорджем Брэндоном, и милое, нежное, невинное, податливое создание, на котором он испытывает свое дьявольское искусство; и сочувствует ли публика его героине или нет, автор, со своей стороны, может только сказать, что он искренне любит и уважает бедную маленькую Каролину и не имеет ни малейшего желания вдаваться в скучные, томительные и неблаговидные подробности сближения между нею и ее возлюбленным.

Не так, чтобы она, бедная девочка, со своей стороны вела себя неблаговидно или позволяла себе что-нибудь еще, кроме как следовать естественным и прекрасным порывам честного женского сердца, внушающего ей доверять, и любить, и боготворить существо другого пола, которому пылкая фантазия присвоила все атрибуты превосходства. Не было такой нелепой, самохвальной выдумки, рассказанной Каролине Брэндоном, которой она не поверила бы, такой добродетели, какой она его не наделила бы. Не одна прошла у них долгая беседа, не одно сладостное свидание украдкой, пока ее родители весело проводили время в доме зятя и пока она была оставлена под опекой собственной добродетели и судомойки Бекки. И хорошо, что Бекки была при ней в качестве второго опекуна! Преувеличенно ценя достоинства юной своей госпожи и полагая, что она вполне годится в жены любому джентльмену Англии и что любой джентльмен может ею плениться, — Бекки чутьем ли или по кое-какому опыту знала, что такое страсти и ошибки молодости, и соответственно остерегала Каролину.

— Если, барышня, он и впрямь влюблен, а я думаю так, что влюблен, он женится на вас; если же он не собирается жениться, так он подлец и вас не стоит, и вы не должны иметь с ним никакого дела.

На что Каролина отвечала, что мистер Брэндон, конечно же, истинный ангел и самый порядочный человек на земле, и она не сомневается, что намерения у него только самые честные.

Мы уже описывали раньше, каких обычаев держался мистер Брэндон. Честных намерений этот джентльмен был совершенно чужд. Зато он был такого пылкого, ненасытного темперамента, что окажи ему какая-нибудь наторелая кокетка должное сопротивление или нарвись он на женщину строгих правил, он пожертвовал бы чем угодно, только бы достичь своей цели, — женился бы даже, только б достичь; и, принимая в соображение такие его наклонности, можно удивляться, как это он до сих пор ни разу не женился, хотя с семнадцати лет он постоянно был в кого-нибудь влюблен. Что дает читателю полную возможность судить о добродетели и благоразумии тех дам, с какими до сих пор имел дело наш так легко воспламенявшийся молодой джентльмен.

Итак плодом всех этих тайных свиданий, всех его молений, и клятв, и торжественных заверений было лишь одно: что Каролина его любила; но любила она, как должна любить честная девушка, и была готова пойти с ним под венец, если он пожелает. Он толковал о своей семье, о своих особенных обстоятельствах, о том, что гордый отец проклянет его. Маленькая Каролина только вздохнет, бывало, и скажет, что дорогой ее Джордж должен ждать, пока не получит родительского согласия. Когда же он настаивал откровенней, она ударялась в слезы и недоумевала, как такой, как он, добрый и нежно влюбленный, может предлагать ей что-либо недостойное их обоих. Было ясно, что девушка начиталась романов и кое-что узнала, о природе любви; и что она защищена добрыми правилами, и душевной чистотой, сводившими на нет все ухищрения ее возлюбленного. Она и в самом деле обладала этими двумя преимуществами: первое ей было дано тем подобием воспитания, какое она все же получила, второе досталось ей в дар от природы.

В тот день, когда Фитч принес Каролине стихи, Брэндон уж слишком прямо приступил к ней со своими недостойными домогательствами. Собрав все силы, она вырвалась от него и бросилась к двери; но, не добежав, упала, бедняжка, и забилась в истерике. Тут ей на помощь прибежала Бекки, а Брэндон со стыдом от нее отступился. Он вышел вон из дому; она смотрела ему вслед, потом прокралась в его комнату и положила на стол свое первое в жизни письмо, написанное ему. Оно написано было карандашом, дрожащим почерком школьницы, и содержало следующие простые слова:

"Джордж, вы чуть не разбили мне сердце. Оставьте меня, если вам это угодно и если вы не смеете поступить так, как должно честному человеку. Если вы еще когда-нибудь заговорите со мною, как сегодня утром, даю святую клятву, я приму яд.

К."

Бедная девочка и впрямь не без толку читала романы; без них она едва ли бы додумалась до такого средства против преследований упорного искателя; и было что-то в ее натуре, внушавшее Брэндону уверенность, что она сдержит обещание. Как разволновали его эти слова! В нем клокотало смешанное чувство взбешенного разочарования и восхищения, и сейчас он любил девушку в тысячу раз сильней, чем раньше.

Едва мистер Брэндон дочитал строки сего документа и взбурлили в нем разноречивые страсти, пробужденные ими, как дверь в его комнату с силой распахнули, и кто-то вошел. Брэндон вздрогнул и обернулся в тайном страхе, что Каролина уже исполнила свою угрозу и что явился вестник сообщить ему о ее смерти. Непрошеным гостем был Андрее Фитч. Шляпа надвинута на лоб… глаза горят; и если бы мужские бороды могли вставать дыбом где-нибудь, кроме как в стихах или романах, то борода его, несомненно, образовала бы вокруг его лица щетинистый медно-рыжий нимб. Но поскольку такая возможность была исключена, у Фитча только был удивительно свирепый вид, когда он, заложив руки за спину, прошествовал к столу. Дойдя до этого барьера между собою и мистером Брэндоном, он остановился и безмолвно уставился ему в лицо.

— Разрешите спросить, мистер Фитч, чему я обязан честью видеть вас у себя? — воскликнул Брэндон после минуты недоуменного ожидания.

— Честью!.. Ха-ха-ха! — вскричал мистер Фитч в самом сардоническом и вызывающем тоне. — Честью!

— Честь или не честь — как вам угодно, милейший, но уж никак не удовольствие, могу вас заверить! — сказал Брэндон с раздражением. — Скажем тогда просто: каким чертом вас сюда принесло?

Фитч плюхнул альбом на стол прямо Брэндону под нос и сказал: