Из блистательной залы, где миссис Ганн с такой широтой принимала своих гостей, знаменитый художник Андреа Фитч бежал в еще более бредовом состоянии духа, нежели то, в каком он пребывал обычно. Он поглядел в даль улицы: там было сумрачно и пустынно; шел сильный дождь, ветер играл на семиствольной свирели и дудел в дымовые трубы. "Люблю бурю, — сказал торжественно Фитч; и он завернулся в свой испанский плащ на самый правильный манер (плащ был таких чудовищных размеров, что его пола, когда художник закидывал ее через плечо, смахнула объявление о сдаче комнат с дверей дома напротив Ганнов). Люблю бурю и одиночество", — сказал он, раскуривая большую трубку, набитую ароматным "ороноко"; и так, во всеоружии, молодцевато сдвинув шляпу на длинных своих кудрях, он быстро зашагал по улице.
Андреа не любил курить, но все же завел трубку, видя в ней характерный признак профессии художника и живописную деталь костюма; равным образом он, не умея фехтовать, всегда возил с собою в путешествиях пару рапир; и, начисто лишенный музыкального слуха, всегда имел под рукой гитару. Без этих принадлежностей облик художника представляется незавершенным; а теперь он решил добавить к ним еще один непременный атрибут — возлюбленную. "Кто из великих художников не имел возлюбленной?" — думал он. Он давным-давно мечтал о той, кого он мог бы полюбить, к кому бы мог обращать свои стихи, — ибо он был привержен к стихотворству. Он сочинил сотни незаконченных поэм, обращаясь в них к Лейле, Химене, Аде — воображаемым красавицам, которых он воспевал в своих туманных стихах. С какой радостью оп заменил бы их всех подлинной очаровательницей, облеченной в плоть и кровь! Итак, он шагал в этот вечер по улицам — и сочувствие к бедняжке Каролине, пробужденное тираническим глумлением миссис Ганн над кроткой девушкой, привело его к решению, что отныне и вовек она будет возлюбленной его души. Мона Лиза и Форнарина, Леонардо и Рафаэль — он думал о них и клялся, что его Каролина прославится и будет жить в веках на его полотнах. Пока миссис Ганн ждала мужчин в гостиной и развлекала их беседой за чаем и, вистом; пока юная Каролина, не ведая о внушенной ею любви, тихо плакала в своей каморке на чердаке; пока в конторе мистер Брэндон услаждался тонким разговором Ганна и Свигби за вином и трубкой, — Андреа ходил по берегу океана; и, покуда не промок насквозь, уходился до самой пламенной любви к бедной, всеми гонимой Каролине, Читатель мог бы увидеть его (если бы ночь не была так темна и не было слишком уж мокро, чтобы разумный человек захотел выйти из дому ради такого зрелища), читатель мог бы увидеть, как он влез на прибрежную скалу и извлек спрятанный на груди медальон, в котором хранился перевязанный ленточкой локон. С минуту он смотрел на локон ж затем швырнул его прочь, в черный, кипящий далеко внизу прибой.
— Ничей локон, кроме тваво, Каролина, вовеки не будет покоиться на ентом сердце! — сказал он и, поцеловав пустой медальон, водворил его на место. Ветреный юноша, чей это локон он бросил в волны? Сколько раз Андреа под величайшим секретом показывал эту самую прядь то тому, то другому из собратьев по кисти и объявлял, что это — волосы одной прелестной испанки, которую он любит да безумия? Увы! Это было только измышлением его распаленного ума; каждый из его друзей носил на груди медальон с прядью волос, и Андреа, до сих пор еще не любивший, срезал сей бесценный залог с парика обворожительного манекена — с железными прутьями на шарнирах вместо рук и ног и картонной головой, стоявшего одно время в его студии. Я не думаю, чтобы художник почувствовал стыд, совершая этот поступок: обладая пламенным воображением, он и сам уверовал в то, что локон дан ему в залог прелестной испанкой, и он решился расстаться с ним, лишь уступая более сильному чувству.
Когда чувство определилось, молодой художник, промокнув до нитки, вернулся домой; потом ночь напролет читал Байрона; делал наброски и сжигал их;- писал стихи, обращенные к Каролине, и стирал их безжалостной рзинкой. Романтику положено не спать всю ночь и мерить шагами комнату; и вы могли бы увидеть не одно произведение Андреа Фитча с пометкой; "Полночь, 10 марта. А. Ф.", — и вокруг инициалов лихой завиток его росчерка. Он отнюдь не огорчился, когда за утренним завтраком дамы сказали ему, что он ужасно как бледен, — и ответил, прижав руку ко лбу и мрачно тряся головой, что не спал всю ночь. И тут он испустил глубокий вздох; а мисс Белла с мисс Линдой переглянулись, как у них было заведено, и захихикали. Он, повторяю, был рад, что его печаль замечена, и провел без сна еще две-три ночи; но его, разумеется, еще более порадовало, когда на четвертое утро мистер Брэндон резким, сердитым голосом крикнул Бекки, чтобы она передала от него поклон джентльмену на третьем этаже — поклон от мистера Брэндона — и сообщила ему, что он всю ночь не сомкнул глаз от топота над головой. "Черт возьми! Я сегодня же съеду, — решительно добавил второй этаж, — если мистер Фитч не перестанет так шуметь!"
Мистер Фитч достиг "всего и с этого дня стал тих, как мышка; ибо ему желательно было не только влюбиться, но еще дать всем и каждому уразуметь, что он влюбился, — а без этого что проку в la belle passion? [17]
Он взял теперь в обычай, где бы ни встречал он Каролину, за столом ли или в коридоре, выкатывать на нее большие свои глаза и испускать драматический стон. Блюда он оставлял нетронутыми, все только стонал, и вздыхал, и выкатывал глаза. Миссис Ганн со старшими дочерьми дивились такому кривлянью: они не допускали мысли, что мужчина может быть настолько глуп, чтобы влюбиться в Каролину. Когда же эта мысль все-таки пришла им в голову, она породила бурный смех и восторг; и дамы уже не упускали случая подтрунить над Каролиной в своей изящной манере. Ганн тоже любил подшутить (за два десятка лет немало милых шуток сыграл этот почтенный господин в залах избранных рестораций) и стал называть бедную Каролину "миссис Ф.", и приговаривал, что вместо "Карри-пари", как он называл ее раньше, он впредь станет именовать ее "Карри в варе", — и сам смеялся над своим роскошным каламбуром и сочинил еще много других все в том же роде, каждый раз вгоняя Каролину в краску.
Девушка, между прочим, страдала от этого вышучивания куда сильней, чем можно бы подумать. Потому что, когда почтительный страх, внушенный поначалу бородою Фитча, рассеялся и художник написал с девиц портреты и сделал ряд рисунков в их альбомах, слушая в нерушимом молчании их шутки и разговоры, семейство Ганнов пришло к заключению, что жилец их — круглый дурак, и, сказать по правде, они были недалеки от истины. Во всем, что не касалось его искусства, Фитч и впрямь был дурак дураком; а так как в живописи Ганны, как и большинство англичан их круга, были глубоко невежественны, получалось так, что нередко он за много дней подряд, завтракая и обедая с ними за одним столом, не произносил ни слова. Они стали смотреть на него с презрением и жалостью, видя в нем безобидного, доброго человечка, немного помешанного, стоящего по умственному развитию куда ниже их и терпимого лишь потому, что он еженедельно вносил в казну Ганнов столько-то шиллингов. Миссис Ганн, везде и всюду говоря о нем, называла его не иначе, как "мой дурак". Соседи и дети глазели на него, когда он важно вышагивал по улице; и хотя любой девице, в том числе и нашей милой Каролине, лестно, если завелся у ней поклонник, все же такому поклоннику ни одна бы не порадовалась. Барышни Макарти (после того как обе они поначалу, когда он только что въехал в их дом, яро принялись за ним охотиться и ссорились из-за него) теперь клялись и божились, что он форменный шимпанзе; а Каролина с Бекки сошлись на том, что художник все ж не заслужил такого злого оскорбления.
— Он добрая душа, — сказала Бекки, — даром что тронутый. Знаете, мисс, он после той давешней истории дал мне полсоверена на новый воротник.
— А… а мистер… а на втором этаже, — спросила Каролина, — ничего не говорили?
— Как это ничего! Веселый он господин, этот Брэндон, право слово! Когда я на другое утро подавала ему завтрак, он стал меня расспрашивать о лоцмане Симсе и что-де Симс, хе-хе, получил с меня за воротник и брошку!
Бекки, надо сказать, очень верно передала свой разговор с мистером Брэндоном; все происшедшее чрезвычайно его позабавило, и в письме к своему другу виконту он дал обстоятельный юмористический отчет о нравах и обычаях туземцев, обитающих на острове Танет.
И вот, когда страсть мистера Фитча достигла полноты развития — то есть в той мере, в какой она проявляла себя вздохами и влюбленными взглядами, — в поведении мистера Брэндона проявился дух соперничества, которым недаром славятся мои соплеменники. Хотя Каролина в тайниках своего глупенького сердца возвела его в божество, в чудесного сказочного принца, который должен вызволить ее из горестного плена, она ни разу ни словом ни делом не дала мистеру Брэндону знать о своей склонности к нему, но, напротив того, с врожденной скромностью избегала его теперь более старательно, чем раньше. Он же и вовсе о ней не помышлял. Как мог бы такой Юпитер, как мистер Брэндон, С заоблачной вершины своего великосветского Олимпа уронить взор на такое ничтожное и робкое создание, как бедная маленькая Каролина Ганн? Подумав в день приезда, что она не лишена приятности, он затем, вплоть до того званого обеда, не удостоил ее больше ни единого помысла; и только после, обозленный поведением барышень Макарти, он стал подумывать, что было бы неплохо пробудить в них ревность и досаду.
"Какие-то грубые твари с дурацкой ухмылкой на рожах и противными своими кавалерами, со всякими Бобби Смитами и Джекки Джонсами, смеют смотреть на меня сверху вниз — на меня, на джентльмена и знаменитого mangeur de coeurs [18] — на умного, светского человека из благородной семьи! Вот бы отомстить им! Какую придумать обиду, чтоб она их побольней задела?"
Удивительно, до чего может дойти человек в своей злобе. Дело в том, что мистер Брэндон уже давно старался нанести девицам злую обиду, потому что с самого начала, еще на заре их знакомства, как мы с прискорбием должны признать, у него сложилось твердое намерение погубить одну из них — ту или другую. И когда благосклонное это намерение разбилось о холодность и безразличие девиц, он тут же вообразил, что они его жестоко оскорбили, и стал прикидывать, каким бы способом им отомстить.
Касаться этого предмета следует, конечно, деликатно, так как наш век, по крайней мере на словах, стал удивительно нравственным и даже слышать не желает о таких вещах. Но природа человеческая, насколько я мог ее изучить, не слишком изменилась за одно столетие — со времен, когда Ричардсон писал свои романы, а Хогарт свои полотна. Развратные Ловласы встречаются, сударыни, и ныне, как тогда, когда не почиталось зазорным разоблачать подлецов; а потому мы просим извинить нас за упоминание, что они существуют. Наши светские повесы еще нередко совершают roueries [19], подобные той, что задумал мистер Брэндон, и не только что не видят греха в amourettes [20], но даже готовы ими похваляться, особенно если их жертва — девушка простого звания. Если бы Брэндон преуспел в задуманном, все его друзья (так высоко нравственное состояние нашей британской молодежи) объявили бы его обаятельным счастливцем — да и сам он был бы о себе того же мнения; и совесть, я уверен, ни разу ни одним напоминанием не укорила бы его за совершенный им подлый поступок. Мужчина разрешил себе эту предельную гнусность — обманывать женщину. Когда мы примем во внимание, как он пользуется созданными им для себя привилегиями, пожалуй, и впрямь начнешь сочувствовать поборникам женского равноправия, указывающим на эту чудовищную несправедливость. Мы читали о несчастной женщине древних времен, которую набожные фарисеи требовали немедленно побить камнями; по мы не слышали, чтобы они поднимали вопль против мужчины, соучастника в ее преступлении. Где был он? Наверно, весело, с легкой душой, попивал в кругу друзей, угощая собутыльников рассказом о своей победе.
Итак, почитая себя обиженным, мистер Брэндон жаждал мести. Как ему отплатить дерзким девчонкам за то, что они пренебрегли его ухаживанием? "Pardi! [21] — сказал он. — Просто, чтоб наказать их наглость и заносчивость, я готов всерьез приударить за их сестрой".
Все же некоторое время он не снисходил до исполнения своей угрозы. Такой орел, как Брэндон, не ринется вниз из-за горних своих облаков лишь затем, чтоб ухватить мелкую мошку и снова взмыть в поднебесье, довольствуясь столь незавидной добычей. Словом, он ни разу не уделил мисс Каролине хотя бы мимолетной мысли, пока не развернулись дальнейшие события, побудив великого человека увидеть в ней предмет, достойный все-таки его внимания.
Бурная страсть, неожиданно проявленная художником Фитчем к бедной маленькой Каролине, и была тем, что подвигло Брэндона приступить к действию.
"Мой дорогой виконт (писал он тому самому лорду Синкбарзу, к которому адресовал свое прежнее письмо), пожелайте мне удачи, ибо я вознамерился через неделю напропалую влюбиться — а любовь не малое развлечение в приморском городишке зимой.
Я Вам рассказывал о прекрасной Джулиане Ганн и ее семействе. Не помню, упоминал ли я, что у Джулианы имеются две прекрасные дочери, Розалинда с Изабеллой; и еще третья, по имени Каролина, менее красивая, чем ее сестры (те от другого мужа), но все же довольно приятная молодая особа.
Так вот, когда я прибыл сюда, я от нечего делать решил приударить за двумя более красивыми; и приударил — гулял с ними, говорил им всякие глупости; проводил долгие скучные вечера с ними и с их маменькой за чашкой сквернейшего чая: словом, по всей форме вел осаду этих маргетских красавиц, рассчитывая, что они, по общему для подобных случаев правилу, долго не устоят.
Как же я обманулся! Жалкая слепота аристократа! (Мистер Брэндон всегда исходил из предпосылки, что его родовитость и высокое положение в обществе не подлежат сомнению.) Можете ли Вы поверить, что я, который привык всегда и всюду прийти, увидеть, победить, — что здесь я потерпел позорное поражение? Подобно тому как американец Джексон одержал победу над нашими ветеранами Испанской кампании, так и я, бывалый покоритель континента, был разбит недостойным противником. Эти бабенки так прочно укрепились в своей пошлости, что много раз мои атаки бывали постыдно отбиты, и я не мог произвести впечатления. Мало того, мерзавки открывали бешеный огонь из своих редутов; и вдобавок подняли против меня весь край. Скажу без околичностей, все их знакомые пошляки ополчились на меня. Есть тут Боб Смит, торговец галантереей; Гарри Джонс, содержатель чайной для боксеров; юный Глаубер, аптекарь; и еще несколько субъектов, которые, как завидят меня, готовы съесть живьем; и все они но первому зову выйдут в бой за победоносных амазонок.
Как джентльмену вести успешную борьбу против cette canaille [22] — против форменной жакерии? Я уже подумывал об отступлении. Но отступить мне неудобно по ряду моих особых причин. Уехать в Лондон я не могу; в Дувре меня знают; в Кентербери на меня, кажется, подано к взысканию; в Чатеме расквартировано несколько полков — могут узнать, а это для меня небезопасно. Я вынужден оставаться на месте — на этом распроклятом месте! — пока надо мной не взойдет более счастливая звезда.
Но я решил хоть как-то использовать свое пребывание здесь; и чтобы доказать свою настойчивость, я сделаю еще одну попытку — с третьей сестрой, — да, с третьей, с Золушкой в их семействе, и пусть ее сестрицы crevent d'envie [23]. Я замыслил только лишь позабавиться, — не причиняя зла, — потому что Золушка совсем еще дитя; а я — я ведь самый безобидный человек на свете, но надо же мне повеселиться. У Золушки, да будет Вам известно, есть воздыхатель, бородач художник, о котором я Вам рассказывал в нервом письме. Он с недавних пор воспылал к ней бурной страстью, и если и раньше он был сумасброд, то сейчас рехнулся вовсе. Горе тебе, о художник! Делать мне нечего; впереди еще целый пустой месяц; за это время, помяните мое слово, я вволю посмеюсь над сей художественной бородой. Не желаете ли получить выдранный из нее добрый клок? Или набитый волосом диван? Бороды достанет и на это; или Вы предпочтете увидеть образчик золотых кудрей бедной маленькой Золушки? Только прикажите Вашему покорному слуге. Жаль, у меня не хватает бумаги, чтобы написать Вам отчет о званом обеде у Ганнов, на коем я присутствовал, и о сцене, разыгравшейся за столом; и о том, как Золушку приодела не фея, а милосердная судомойка; и как маменька в негодовании выгнала дочку из комнаты за то, что она предстала гостям в наряде, принадлежавшем служанке. Но я не силен в описаниях быта — мое forte [24] в другом. После обеда мы пили опорто и провозглашали тосты. Вот — меню, имена обедавших, их расположение за столом".
Перечень блюд и прочее мы приводили выше, так что нет нужды снова выкладывать их здесь перед читателем.
— Что за человек! — сказал, читая письмо друзьям, юный лорд Синкбарз в искреннем восторге перед гением своего наставника.
— И подумать только! Ведь такой был книгочей, кончил первым и по классике и по математике! — воскликнул другой. — Да не студент, а прямо Чудо-Крайтон!
— А по-моему, честное слово, он позволяет себе лишнее, — сказал третий, который был моралистом. Но тут как раз из буфетной колледжа принесли в дымящейся чаше молочный пунш, и веселые друзья взялись за дело.
ГЛАВА V,
которая содержит в себе всяческие любовные переплеты
Барышень Макарти крайне возмутило, что мистер Фитч посмел влюбиться в их сестру; и жизнь бедной Каролины, как вы понимаете, не стала сколько-нибудь легче от пробужденной таким образом зависти и злобы. Любовь мистера Фитча стала для нее источником новых мучений. Мать говорила ей в насмешку, что так как они оба нищие, то они не могут сделать ничего умней, как пожениться; и заявила в том же язвительном тоне, что лучшего она и пожелать не может, чем видеть вокруг себя целый выводок внуков, которые будут для нее пыткой и обузой, как сейчас ее дочка. Когда намерения молодого человека стали всем ясны (а ясны они стали в самом скором времени), его едва не попросили немедленно съехать с квартиры — или, говоря языком мистера Ганна, чуть не прогнали взашей; к каковой мере, в негодовании возгласил достойный муж, он прибегнул бы всенепременно. Но его супруга не пожелала допустить подобной грубости, хотя и она, со своей стороны, выражала художнику сильнейшее свое презрение. Ибо надобно упомянуть об одном прискорбном обстоятельстве: незадолго перед тем Фитч по просьбе миссис Ганн уплатил ей за стол и квартиру не больше и не меньше, как на целый квартал вперед, и художник имел в руках расписку хозяйки в получении соответствующей суммы; упоминание жены об этом обстоятельстве заставило Ганна прикусить язык. Впрочем, точно известно, что сколько бы миссис Ганн ни язвила дочь и как справедливо ни поносила Фитча за бедность, в душе она была отнюдь не против их брака. Во-первых, она любила устраивать браки; во-вторых, она была бы рада хоть как-нибудь сбыть дочку с рук; а в-третьих, у Фитча была богатая и бездетная тетка — супруга аукциониста; к тому же она слышала, художники нередко зарабатывают большие деньги, и Фитч, кто его знает, мог оказаться талантливым художником. Итак, ему позволили остаться в доме на ролях хотя и не сделавшего предложения, но весьма усердного поклонника; и сколько угодно вздыхать, и стонать, и писать стихи и портреты своей возлюбленной, и строить воздушные замки. Наша смиренная Золушка оказалась в довольно сложном положении: она питает нежное чувство ко второму этажу, обожаема третьим и должна услужать и тому и другому, кидаясь на каждый звонок; при этом, как старается она не замечать вздохов и взглядов, которыми дарит ее художник, так равным образом она приучила себя, бедняжка, к сдержанности и спокойствию в отношении мистера Брэндона и не позволяет ему проникнуть в тайну, трепещущую в ее сердечке.
Мне кажется, можно установить как почти неизменное правило, что большинство романтичных девочек Каролининого возраста лелеют такое же полурасцветшее чувство, какое вынашивала в себе наша юная героиня; вполне, конечно, невинное: лелеют и с наслаждением рассказывают о нем по секрету какой-нибудь confidante [25] на час. А то чего бы ради сочинялись романы? Напрасно, что ли, читала Каролина о Валанкуре и Эмилии? И неужели же она не извлекла доброго примера из всех пяти слезоточивых томов, описывающих любовь девицы Эллен Map и сэра Уильяма Уоллеса? Много раз она рисовала себе Брэндона в причудливом наряде, какой носил обольстительный Валанкур; или воображала себя самое прелестной Эллен, повязывающей ленту вкруг лат своего рыцаря и отправляющей героя в битву. Спору нет, глупенькие фантазии; но примите в расчет, сударыня, возраст нашей бедной девочки и ее воспитание; ниоткуда не получила она наставлений, кроме как от этих милых, добрых и глупеньких книг; единственное счастье, отпущенное ей судьбой, заключалось в этом молчаливом мире вымысла. Было бы жестоко осудить бедняжку за ее мечты; а она предавалась им все смелей и, краснея, делилась ими с верной Бекки, когда они сидели вместе у негордого кухонного очага.
Однажды, хоть ей это и стоило сердечной муки, она набралась храбрости и взмолилась к матери, чтобы та не посылала ее больше наверх, в комнаты жильцов — потому что она трепетала при мысли, что Брэндону при случае откроется ее приверженность к нему; но такое соображение никак не приходило в мудрую голову миссис Ганн. Она подумала, что дочка уклоняется от встречи с Фитчем, и строго приказала ей исполнять свой долг и не строить из себя гордячку; и, сказать по правде, Каролина не слишком огорчилась, что принуждена и впредь видеться с Брэндоном. Отдадим справедливость обоим джентльменам: ни тот, ни другой еще ни разу не вымолвил ничего такого, чего Каролине не подобало бы выслушать. Фитч скорее дал бы разорвать себя на куски тысяче диких коней, чем позволил бы себе хоть полусловом оскорбить ее чувства; а Брэндон, хотя в обычных обстоятельствах не очень-то щепетильный, был прирожденный джентльмен, и если не добродетель, то вкус подсказывал ему обращаться с нею уважительно.
Что касается девиц Макарти, то мы упоминали выше, что они уже не раз отдавали свое сердце; что мисс Изабелла в ту пору нацелилась на некоего молодого виноторговца и на лейтенанта или полковника Своббера, несшего службу в Испании; а мисс Розалинда питала решительную склонность к некоему знатному иностранцу с черными великолепными усами, почтившему Маргет своим присутствием. Первый из двух воздыхателей мисс Беллы, Своббер, исчез с горизонта; с виноторговцем же она еще встречалась довольно часто и, как полагают, почти решилась принять его искания. А вот насчет мисс Розалинды я с прискорбием скажу, что течение ее верной любви шло отнюдь не гладко: француз оказался не маркизом, а маркером; и для покинутой дамы разочарование было печальным и горьким.
Мы бы давно об этом рассказали, если бы это послужило в семействе Ганнов предметом долгих обсуждений; но когда Ганн попробовал однажды подтрунить над падчерицей по поводу ее незадачливой любви (пустев по такому случаю в ход все то остроумие, которым издавна славился), мисс Линда пришла в бешеную ярость и так себя повела, что Джеймс Ганн, эсквайр, чуть с ума не своротил со страху под излившимся на него потоком угроз, проклятий и визга. Мисс Белла, тоже расположенная понасмешничать, точно так же испуганно замолкла: ее милая сестрица пригрозила сию же минуту вырвать ей глаза и добавила кое-какие намеки касательно любовных дел самой мисс Беллы, намеки, от которых та сперва побелела, потом побагровела, забормотала что-то насчет "бесстыдной лжи" и выбежала вон из комнаты. Больше об этом предмете у Ганнов не распространялись. И даже когда миссис Ганн как-то обмолвилась об "этом подлом обманщике французе", ее сейчас же оборвала… не сама обиженная, а мисс Белла, резко прокричав: "Мамаша, придержите язык и не приставайте к нашей милой Линде с такой чушью". Очень может быть, что между девицами произошел приватный разговор, который, начавшись несколько озлобленно, закончился вполне миролюбиво; и больше о маркизе не упоминалось.
Итак, мисс Линда была относительно свободна (Боб Смит, галантерейщик, и юный Глаубер, аптекарь, в счет не шли); и к ее большой удаче изменнику-французу почти немедленно нашелся заместитель.
Новый кавалер был, правда, человек простого звания; но владел недурным именьицем, приносившим доходу пятьсот фунтов в год, держал одноконный выезд и был, по словам мистера Ганна, "превосходнейшим малым, какой только жил на свете". Скажем прямо, этим новым искателем был не кто иной, как мистер Свигби. В первый же день, как его ввели в дом, две сестрицы явно произвели на него сильное впечатление; он прислал в подарок мистеру и миссис Ганн индейку с собственного птичьего двора и шесть бутылок превосходного голландского джина; а через каких-нибудь десять дней после первого своего визита сообщил другу Ганну, что отчаянно влюблен в двух особ, чьи имена он никогда — никогда! — не назовет. Достойный Ганн прекрасно знал, в чем дело; ибо от него не ускользнуло, что Свигби приуныл, и он правильно разгадал причину.
Свигби было сорок восемь лет, он был толстый, здоровый, веселый и выпить был не дурак, но никогда не числился в дамских угодниках, да и едва ли за всю свою жизнь провел хоть шесть вечеров в дамском обществе. Ганна он почитал самым благородным и утонченным человеком на земле. Никогда он не слышал, чтобы кто-нибудь пел лучше Джеймса или лучше шутил; никогда не встречал такого светского господина, такого законченного джентльмена. "У Ганна есть свои недостатки, — говаривал он в "Сумке Подмастерья", — у кого из нас их нет? Но, скажу я вам, он самый славный парень, лучше быть не может". С тех пор как он три года тому назад вступил во владение своим именьицем, он без конца платил за Ганна по счету, без конца давал ему в долг сегодня гинею, завтра полгинеи. Чем Свигби занимался раньше, я и сам не знаю. Что нам до того? Есть сейчас у него пятьсот фунтов в год доходу, есть одноконный выезд? Есть! Так о чем разговор?
Со времени вступления в наследство, молодой веселый холостяк успел взять от жизни свою долю удовольствий (как он выражался — "свой кус"); каждый вечер он захаживал в кабак, а то и в два; и пьян бывал, будьте уверены, не меньше, как тысячу раз за три года. Многие при этом пробовали его обобрать; но не тут-то было! Он знал что к чему и в денежных делах всегда был прост и умен. В Ганне его покорило благородство манеры: его похвальба, его тон, аристократизм его эспаньолки. Приглашение в дом к такому господину польстило его гордости; а когда он шел к себе со званого обеда, описанного в предпоследней главе, он был в бурном упоении от любви и хмеля.
"Роскошная женщина эта миссис Ганн! — размышлял он, повалившись в гостинице на свою кровать, — а девчонкой была, наверно, куда как хороша! Сейчас в ней добрых шесть пудов, без седла и сбруи, как пить дать. А уж барышни Макарти… Боже ты мой! Какие свежие, красивые, шикарные девицы настоящий шик и в той и в другой! Волосы какие! Как вороново крыло — да, право слово, вороные, как моя кобылка; а щечки, а шеи, а плечи!" Назавтра в полдень он высказал те же замечания самому Ганну, прохаживаясь с ним взад и вперед по молу и покуривая манильские сигары. Он был в полном восторге от проведенного вечера. Ганн принимал его хвалы с благодушным величием.
— Кровь, сэр! — сказал он. — Кровь это все! Девчонки получили такое воспитание, как мало кто еще. Я о себе не говорю; но их мать — их мать настоящая леди, сэр. Сыщите мне в Англии женщину, которая лучше воспитана и лучше знает свет, чем моя Джулиана!
— Не сыщешь, — это невозможно, сэр, — сказал Свигби.
— А знали бы вы, какое общество окружало нас раньше, сэр, до нашего несчастья, — первое в стране! Замок Бранденбург, сэр… жестоко обиженная королева Англии. Бог ты мой! Джулиана там бывала запросто.
— Верю вам, сэр, по ней это видно, — сказал убежденно Свигби.
— А девочки наши, разве же они не состоят в родстве с первейшими семьями Ирландии, сэр? Состоят! Как я заметил раньше, кровь это все; а в жилах этих молодых девиц она лучшая из лучших: они в родстве с самой что ни на есть исконной знатью.
— Им дано, конечно, все самое лучшее, — сказал Свигби, — и по заслугам! — Тут он пустился повторять свои давешние замечания: — Какие красавицы, сколько в них шика! Какие глаза! И какие волосы, сэр!.. Вороные, сэр, говорю вам, сплошь вороные, без подпалин. А цвет лица, сэр, — да! И какие стати! Я отроду не видывал подобной шеи и плеч!
Ганн, засунувший руки в карманы (приятель поддерживал его за локоть), тут вдруг вытащил правую руку из места ее укрытия, стиснул в кулак, осклабился в гнусненькую ухмылку и так поддал мистеру Свигби под ребра, что едва не свалил его в воду.
— Ах, хитрая бестия! — сказал мистер Ганн с неизъяснимой выразительностью. — Ты и это высмотрел. Поостерегись, Джо, мой мальчик, поостерегись!
И тут Ганн и Джо разразились громовым хохотом, раскаты которого гремели снова и снова через промежутки в пять минут до конца их прогулки. Разошлись друзья весьма довольные оба; и когда они вечером встретились в "Сумке", Ганн с таинственным видом потащил Свигби в буфет и сунул ему в руку треугольник розовой бумаги, на котором тот прочитал:
"Миссис Ганн и девицы Макарти просят мистера Свигби оказать им честь и удовольствие своим обществом (если у Вас нет на этот час более приятного занятия) за чашкой чая завтра вечером, в половине шестого.
Вилла Маргаретта по Саламанкской дороге.
Северная сторона. Четверг вечером".
Когда один из джентльменов передавал, а другой читал это послание, лица обоих сияли откровенной радостью. И, как я склонен думать, миссис Ганн, вопреки обыкновению, была в тот день вполне довольна поведением своего супруга: лестный Джеймс имел в кармане не больше и не меньше, как тринадцать с половиной шиллингов, и, по обыкновению, настоял на том, чтобы всем вокруг поставили по стопке. Джо Свигби, оставшись один в малой зале за буфетом, потребовал лист бумаги, новое перо и облатку и за полчаса времени сочинил вдохновенный и удовлетворяющий приличиям ответ на письмо, — каковой и был вручен Ганну и своевременно передан по назначению. Ровно в половине шестого мистер Джозеф Свигби постучал в дверь "Виллы Маргаретта" — в новом сюртуке с блестящими медными пуговицами, чисто побритый и с большими ярко-красными ушами, радостно сиявшими над большим воротником.
Что происходило на этом чае, рассказывать здесь ни к чему; но только Свигби возвращался с него еще сильнее очарованный, чем в первый раз, и объявил, что дуэты (спетые дамами прескверно и вразброд) были сладчайшей музыкой, какую он слышал в жизни. На другой день он прислал индейку и джин; и, разумеется, был приглашен на обед. После обеда он, со своей стороны, предложил повезти всех девиц с их мамашей за город; и нанял для поездки прямо-таки шикарную коляску с откидным верхом. Предложение не было отклонено; на радостях мистер Свигби предложил и Фитчу поехать со всеми, и тот с восторгом согласился.
— Мы с Джо сядем на козлы, — сказал Ганн. — Вы, четыре дамы и мистер Фитч устроитесь внутри. Карри придется приткнуться на сиденье третьей, но она не толстая.
— Карри просто останется дома, — распорядилась ее маменька, — ей выезжать не пристало.
У бедного Фитча сразу вытянулось лицо; он только ради того и принял приглашение, чтобы побыть с нею рядом, а идти на попятный он уже не мог, после того как с таким жаром изъявил согласие.
— Ох, не нужно нам этого гордеца Брэндона, — запротестовали девицы, когда мистер Свигби в простоте душевной предложил прихватить и "того джентльмена"; и Брэндон поэтому не получил приглашения участвовать в поездке; он, пожалуй, был рад остаться дома; и без сожаления наблюдал, как коляска отъезжает со всем своим грузом. И кое-кто еще смотрел на это в окно гостиной, смотрел с тяжелым сердцем: бедняжка Каролина. День выдался ясный и солнечный; весна в тот год; была ранняя; так приятно было бы хоть на часок тоже сделаться дамой и прокатиться на резвых конях в нарядном экипаже.
Мистер Фитч, оглядываясь, устремлял на нее покорный и очень печальный взгляд; и был так уныл и бестолков всю первую половину поездки, что мисс Линда, сидевшая рядом с ним, предложила отчиму поменяться с ней местами; и в самом деле взобралась на козлы и села рядом со Свигби, млевшим от счастья. Каким гордым он почувствовал себя! Как лихо правил лошадьми и кидал шиллинги у застав!
— Уж он, будьте уверены, о мелочи не тревожится! — сказал Ганн, когда у одной заставы сторож, взимавший дорожный сбор, дал было сдачи пару медяков; и Джо почувствовал себя бесконечно обязанным; другу, что тот таким путем выставляет на вид его привлекательные черты.
О всесильная Судьба, ты, верховная правительница над нами, жалкими смертными, — какими мелкими средствами достигаются твои цели! — с какою презрительной легкостью и посредством какого же ничтожного орудия угодно тебе вершить свою власть над родом человеческим! Пусть каждый поразмыслит, как слагались обстоятельства его жизни и что определило ее направление. Встать ли немного раньше или позже, на ту ли улицу свернуть или на эту, то ли блюдо съесть или другое, — такой пустяк может на все года определить вашу дальнейшую жизнь. Пошел человек по левой стороне Риджент-стрит вместо правой, встречает приятеля; тот приглашает его к себе на обед, он идет, находит, что черепаховый суп на диво хорош, а пунш со льдом так приятно прохлаждает; и, будучи в веселом, легком расположении духа и не прочь развлечься, он не отказывается сыграть в приятном обществе один роббер в вист — и почему бы не пропустить еще стакан прохладительного этого пунша! Самым беспечным, благодушным образом он ставит несколько ремизов; а жажда все дает себя знать, и он ставит еще несколько ремизов; и, как человек горячий, он, понятно, удваивает ставки, и вот через эту самую прогулку по Риджент-стрит он на всю жизнь разорен. Или пошел он вместо левой по правой стороне Риджент-стрит, и — боже правый! — кто эта очаровательная девица, что выходит из лавки мистера Фрэзера и садится в свою карету, а мистер Фрэзер отвешивает ей и ее маменьке самый учтивый поклон? Это прелестная мисс Мойдор со ста тысячами фунтов приданого, которая изволила заметить вашу изящную фигуру и которая неизменно по первым числам каждого месяца ездит в город покупать свой обожаемый журнал. Вы едете за нею следом так быстро, как только может вас везти наемная пролетка. Всю дорогу девица читает журнал. Останавливается она в Хэмстеде у изящной виллы своего отца — с оранжереей, двойным каретником, лужайкой — какое там, целым парком! — для прогуливания лошадей. Когда тяжелые ворота уже готовы разлучить вас с этой милой девушкой, она оглядывается — всего лишь раз — и краснеет. Erubuit, salva est res! — покраснела, значит, дело на мази. Через неделю вы уже представлены семье и вас объявляют обворожительным молодым человеком самых высоких правил. К концу третьей недели вы оттанцевали с нею двадцать девять кадрилей и промчали ее в вальсе много миль. Через месяц миссис О'Флаэрти кинулась на шею своей матери, только что вернувшись из деревни Гретна близ Карлайла, где она гостила, и после этого вы до конца ваших дней имеете открытый счет у своего банкира. А что причиной всему этому благополучию? Прогулка по определенной стороне Риджент-стрит. И это столь верный и бесспорный факт, что один мой знакомый, молодой джентльмен из Шотландии, изо дня в день по нескольку часов мерит шагами названную улицу в твердой надежде, что такое же приключится и с ним; и в этих видах он за углом, в переулке Виголейн, держит наготове кеб.
Читатель, несомненно, ждет, что теперь после обстоятельного рассуждения должна последовать мораль. Так вот: рассматривая события нашей повести в свете данного выше небольшого экскурса о судьбе, мы приходим к следующим простым выводам:
1. Если бы мистер Фитч не услышал, что мистер Свигби приглашает всех присутствующих дам, он не принял бы приглашения Свигби и остался бы дома.
2. Если бы его не было в коляске, мисс Розалинда Макарти не сидела бы с ним рядом на переднем сиденье.
3. Если бы он не был угрюм, она ни в коем случае не попросила бы своего папашу уступить ей место на козлах.
4. Если бы она не поменялась местами со своим папашей, не последовало бы ни одно из тех обстоятельств, какие отсюда проистекли. Обстоятельства же эти были таковы:
1. Мисс Белла оставалась в экипаже.
2. Мистер Свигби, колебавшийся между двумя девицами, как известное животное между двумя охапками сена, в силу этого обстоятельства пришел к решению и сделал предложение мисс Линде, шепнув девице: "Мисс, я не ровня такой, как вы; но я крепок, здоров, имею доходу пять сотен в год. Вы пойдете за меня?" Сказать вам правду, этой речи его обучил хитрый Ганн, который ясно видел, что Свигби готов объясниться не с одной, так с другой из его падчериц. И на это девица — тоже шепотом — взволнованно ответила: "Ах, что вы, мистер Свигби! Какой вы странный! Как вы можете? — И, немного помолчав, добавила: — Поговорите с маменькой".
3. (И главное для нашей повести.) Если бы маленькую Каролину взяли на прогулку, она не осталась бы в Маргете одна, наедине с Брэндоном. Когда судьбе угодно, чтобы что-то произошло, она высылает вперед миллионы мелких обстоятельств расчистить и подготовить дорогу.
Читатель, верно, наблюдал, что в апреле месяце (как, впрочем, и в добром десятке других месяцев в году) преобладает холодный, северо-восточный ветер; и когда, соблазненный проблеском солнца, он выйдет подышать свежим воздухом, то получит он его в таком количестве, что ему хватит озноба до конца злополучного этого месяца. В один из таких дней, отмеченных прелестной английской погодой (как раз накануне увеселительной поездки, описанной в этой главе), мистер Брэндон, проклиная всей душой родную страну и думая о том, насколько же больше соответствуют его натуре ветры и нравы, господствующие у других народов, разгуливал среди скал близ Маргета под разбушевавшимся восточным ветром, которого не перенес бы ни один обыкновенный смертный, когда вдруг он набрел на знаменитого Андреа Фитча: с синими от холода пальцами художник сидел на уступе скалы и на серой бумаге рисовал углем этюд — вид то ли на море, то ли на сушу.
— Чудесный день выбрали вы для этюдов, — язвительно сказал Брэндон, высунув из мехового воротника пальто лиловый кончик своего тонкого орлиного носа.
Мистер Фитч улыбнулся, поняв иронию.
— Художнику, сэр, — возразил он, — холодная погода нипочем. В Академии был парень, который писал в Йисландии етюды при двадцати градусах ниже нуля — гору Хеклу, сэр! Ето он первый подал йидею насчет горы Хеклы для Зоологического сада в Сарри.
— Он был, наверно, редким энтузиастом, — сказал мистер Брэндон. — Мне кажется, большинство предпочло бы сидеть дома и не студить себе пальцы в такой мороз и бурю.
— Что мне буря, сэр? — величественно провозгласил Фитч, — в буре, сэр, я оживаю! Йистинный художник только тогда и бывает по-настоящему счастлив, когда он может вволю смотреть на бурную стихию окияна в час ее гнева.
— А вот идет пароход, — ответил Брэндон. — Мне думается, там жмутся на палубе десятка два несчастных, которые, не будучи художниками, предпочли бы видеть ваш океан спокойным.
— Они не поэты, сэр: величественный лик природы, непрестанно меняющий свои черты, сокрыт для их глаз. Я почитал бы себя недостойным сваво йискусства, если бы не мог ради него терпеть пустячные лишения, такие, как холод или зной. И, кроме того, сэр, как она ни тяжки, подобное зрелишше полностью меня вознаграждает; ибо, сколь бы ни были страшны мои личные беды, — а они чудовищны! — я не могу, взирая на зелень полей и грозное море, не забыть хотя бы наполовину выпавшие мне на долю горе и обиды; да и вправе ли такое жалкое создание, как я, думать о собственных делах пред лицом подобного зрелишша? Да, сэр, не могу! Мне становится стыдно; я склоняю голову и затихаю. Когда я берусь за изучение йискусства, сэр (а под ним я разумею природу), я не смею помышлять о чем-либо еще.
— Вы избрали предметом обожания весьма очаровательную и отзывчивую даму, сэр, — высокомерно ответил мистер Брэндон, разжигая сигару и делая первую затяжку. — Ваше пламенное увлечение делает вам честь.
— Если у вас найдется еще одна, — сказал Андреа Фитч, — я бы охотно закурил, потому как у вас, мне кажется, есть подлинная любовь к йискусству, а я здесь дьявольски продрог, прямо нет сил терпеть этот холод.
— Да, холод жестокий, — отозвался Брэндон.
— Нет, нет, я не о погоде, сэр! — сказал мистер Фитч. — Здесь вот, сэр (указывая на жилетку с левой стороны), — здесь!
— Что! У вас тоже горе?
— Горе, сэр? Муки… хвагония, которую я никогда не открывал ни единому смертному! Я перенес почитай что все: голод, сэр, нищету, наветы, безответную любовь! Когда бы не мое йискусство, я был бы самым несчастным созданием на земле!
И тут мистер Фитч принялся изливать в уши мистера Брэндона повесть о всевозможных горестях, какие ему выпадали на долю и в которые он посвящал всех и каждого, кто только не отказывался слушать.
Мистера Брэндона забавляла болтовня Фитча, и тот рассказывал ему, какие лишения он терпел, учась своему искусству: как он три года голодал в Париже и Риме, работая на избранном им поприще; какую низкую зависть проявила Королевская академия, ни разу не выставив ни одной его картины; как его выгнало из Вечного города внимание необъятно толстой миссис Каррикфергус, которая так-таки сама предложила ему себя в жены; и как он в настоящее время влюблен (факт, мистеру Брэндону уже достаточно известный) — безумно и безнадежно влюблен — в одну из красивейших девушек мира. Ибо Фитч, утолив жажду сердца избранием возлюбленной, теперь горел нетерпением найти наперсника: какая, в самом деле, радость от любви, если нельзя говорить о своих переживаниях другу, способному им посочувствовать? Фитч не сомневался, что Брэндон на это способен, потому что Брэндон был самым первым человеком, с которым художник вступил в разговор после того, как пришел к решению, изложенному в предыдущей главе.
— Надеюсь, она не менее богата, чем злополучная миссис Каррикфергус, с которой вы обошлись так жестоко? — сказал наперсник, изображая полное неведение.
— Богата, сэр? Напротив, у нее, благодарение богу, нет ни гроша!
— Тогда, надо думать, вы сами человек обеспеченный, — сказал с улыбкой Брэндон. — Потому что для вступления в брак необходимо, чтобы та или другая из сторон принесла некоторую долю презренного металла.
— Разве нет у меня, сэр, моей профессии? — возразил горделиво Фитч, за пять минут до того объявивший, что при своей профессии он голодает. — Или вы думаете, художник ничего не зарабатывает? Разве я не получаю заказов от первых людей Европы? Поручений, сэр, написать йисторические холсты, батальные холсты, алтарные…
— Шедевры, разумеется! — сказал Брэндон с учтивым поклоном. Джентльмен вашего удивительного дарования может писать только шедевры.
Восхищенный художник густо покраснел при таком комплименте и клятвенно стал уверять, что его работы, право же, не заслуживают столь высокой похвалы; тем не менее он признал в мистере Брэндоне великого знатока и раскрыл перед ним душу с еще большей откровенностью. Этюд был тем часом закончен. Художник встал, собрал свои рисовальные принадлежности, и джентльмены двинулись в обратный путь. Мистер Брэндон расхвалил этюд, и, когда они пришли домой, Фитч ловко выдрал его из альбома и с изящной маленькой речью преподнес своему другу, "даровитому ценителю".
"Даровитый ценитель", изливаясь в благодарностях, принял рисунок. Он оценил его так высоко, что вскоре даже оторвал от него клок на раскурку сигары — и тут, увидав, что на обороте листа что-то написано, разобрал нижеследующее:
Песня фиалки
Прочитав стихи до конца, мистер Брэндон отложил их с немалой досадой и сказал:
— Черт возьми! Парень дурак дураком, а не так он глуп, как кажется; и если будет продолжать в том же духе, он, чего доброго, вскружит девчонке голову. Они не могут устоять перед мужчиной, если тот достаточно настойчив, — уж мне ли не знать!
И мистер Брэндон погрузился в раздумье о своем многообразном опыте, подтверждавшем его наблюдение, что как бы ни был глуп мужчина, дама уступит ему, хотя бы просто от усталости. Ему вспомнилось несколько случаев, когда мужчина подносил и подносил стихи, — и, глядишь, девица сменила неприязнь на терпимость, терпимость на неравнодушие, а неравнодушие привело ее в церковь св. Георгия на Гановер-сквере.
— Мерзавец, не щадящий свой родной язык, чтобы сгубить такую милую малютку! — закричал он в горячем порыве. — Не бывать тому, или я не я!
С той минуты Каролина стала ему представляться все красивей, и он сам оказался чуть ли не так же влюблен в нее, как Фитч.
Вот почему мистер Брэндон возрадовался, увидав, что Фитч уезжает в экипаже Свигби. Мисс Каролины с ними не было. "Час настал!" — подумал Брэндон и, позвонив в звонок, он не без волнения справился у Бекки, где мисс Каролина. Надо признаться, хозяйка и служанка были при обычном своем занятии, то есть работали и читали роман в задней гостиной. Бедная Карри! Какие выпадали ей другие радости?
Не много одолела она страниц, и Бекки не много сделала стежков, штопая обеденную скатерть, которую рачительная домоводка, миссис Ганн, поручила ее заботе, когда раздался робкий стук в дверь гостиной. Залившись краской, Каролина вздрогнула и уронила свою книгу, как это делает в комедии мисс Лидия Ленгвиш.
Мистер Джордж Брэндон вошел с самым смиренным видом. Он держал в руке шейный платок черного атласа, сильно разодранный с одного конца. Было ясно, что носить его в таком виде невозможно; но мисс Каролина слишком застыдилась и затрепетала, чтобы у нее могло возникнуть подозрение, что коварный Брэндон сам разорвал свой шарф за секунду перед тем, как вошел в комнату. Не знаю, заподозрила ли что-нибудь такое Бекки, или это обычная плутовская улыбка, всегда появлявшаяся на ее лице, когда ей что-нибудь нравилось, заиграла сейчас в ее глазах, растянула ей рот и собрала в складки ее толстые красные щеки.
— У меня приключилась беда, — сказал он, — и я буду очень обязан мисс Каролине, если она меня выручит ("Каролине" было произнесено с какой-то нежной запинкой, от которой девушка, названная так, покраснела еще сильней, чем обычно). — Другого шарфа у меня в запасе нет, а нельзя же мне выходить на улицу с голой шеей; ведь правда нельзя, мисс Бекки?
— Конечно, нельзя, — сказала Бекки.
— Это можно только знаменитому художнику, такому, как мистер Фитч, добавил Брэндон с улыбкой, сразу отразившейся и на лице той дамы, в которой он искал возбудить интерес. — Великому гению, — добавил он, — разрешается что угодно.
— А у него, — говорит Бекки, — борода такая большая, что и шее от нее тепло!
На это замечание, несмотря на то что мисс Каролина бросила благопристойное: "Как не стыдно, Бекки!" — мистер Брэндон разразился таким смехом, что, корчась, повалился прямо на диван, на котором сидела мисс Каролина. Как она испугалась, как задрожала, когда он вскинул руку на спинку дивана! Мистер Брэндон, не подумав извиниться за свой достаточно дерзкий поступок, стал и дальше отпускать шутки по адресу бедного Фитча, так хитро применяясь к пониманию служанки и барышни, что одна каждый раз встречала их раскатом смеха, а другая против воли улыбалась. Брэндон, надо сказать, совсем покорил Бекки своими утренними разговорами, и она теперь заранее была готова рассмеяться, едва он скажет слово. Сколько его тонких замечаний честная судомойка донесла со второго этажа до Каролины и как безжалостно умудрялась она их estropier [26], пока несла из его гостиной в кухню!
Итак, пока мистер Брэндон, как выразилась Бекки, "валял дурака", Каролина взяла его единственный шарф и принялась своими маленькими пальчиками устранять беду, которую он учинил. Было ли то по ее неловкости? Но, так или иначе, на починку не могло не потребоваться хоть несколько минут: mangeur de coeurs не преминул их использовать. Он повел беседу легко, любезно, в доверительном тоне, быстро успокоив этим нашу трепетную героиню, так что она уже была способна на его нескончаемые вопросы, которые он ставил очень ловко и с видом братской заинтересованности, ронять те нескончаемые "да" и "нет", такие милые и робкие, бросать украдкой те нежные быстрые взгляды, какими юные и скромные девушки обычно отвечают на вопросы обольстительного молодого холостяка. Драгоценные "да" и "нет", как вы прелестны, когда вас нежно шепчут розовые губки!.. Взгляды быстрых невинных глаз, как вы очаровательны… И как очарователен легкий румянец, заливающий щечку, на которую ложится темная тень ресниц под опущенными веками в голубых прожилках! Здесь, однако, разрешите автору торжественно вас заверить, что он не имеет в виду ничего неподобающего или безнравственного. Лишь посмотрите, прошу вас, на невинную, застенчивую шестнадцатилетнюю девушку: была бы она только добра, а уж миловидна она непременно. Она уже взрослая женщина, но еще и девочка. Как прелестна вся ее повадка! Как изысканна ее неосознанная грация! Ни одна Клеопатра со всеми своими уловками так не пленительна, как она в своей естественности. Кто устоит перед ее доверчивой простотой или не будет растроган и побежден ее нежным призывом к покровительству?
Поделиться книгой: