Бюро заказных убийств

– Все это в прошлом. А сейчас я уже почти старик.

Сергиус Константин расслабил ладонь в ее руке, изображая слабость и немощь, чем вызвал новую волну негодования. Груня положила ладонь на его плечо и скомандовала:

– Ну-ка напряги мышцы!

– Ой, не могу! – заканючил дядюшка, не прилагая ни малейших усилий. – Ах! Ох! Вот все, на что способен. Видишь, совсем ослаб. С возрастом мышцы становятся дряблыми и слабыми.

Девушка разозлилась не на шутку и даже сердито топнула ногой.

Сергиус Константин решил наконец уступить и подчинился. Через мгновение бицепсы его налились мощью, и на лице племянницы вместе с удовлетворением отразилось восхищение.

– Твердые как железо! Да ты силен как бык! А то сидит тут, изображает бог знает кого… Да если бы мне хоть раз пришлось ощутить твою силу, я бы тотчас умерла.

– Не забывай об этом и цени! – назидательно заметил Сергиус. – Когда ты была маленькой и постоянно шалила, добрый дядюшка ни разу тебя даже пальцем не тронул, ни разу не шлепнул.

– Ах, дядя! Не потому ли, что физические наказания противоречили твоим убеждениям?

– Верно. Но если эти убеждения подвергались испытанию, то только тобой, особенно когда тебе было лет пять-шесть. Да, дорогая Груня, не хочу тебя обижать, но должен честно признаться, что в детстве ты была варваром, дикаркой, пещерным ребенком, диким зверенышем из джунглей, настоящим дьяволенком, маленьким волчонком – не признавала ни правил поведения, ни манер…

В очередной раз занесенная над головой подушка заставила гостя умолкнуть и прикрыться руками.

– Немедленно прекрати! – строго потребовал Сергиус Константин. – Судя по твоему поведению, мало что изменилось: разве что волчонок стала взрослой волчицей. Ведь тебе уже исполнилось двадцать, не так ли? Ощущаешь собственную силу и начинаешь испытывать ее на мне. Но учти: в следующий раз, когда попытаешься напасть, получишь хорошую взбучку, даже несмотря на то что теперь ты молодая леди, хоть и довольно крупная молодая леди.

– Ах вот как! Ты хочешь сказать, что я толстая? – Груня вытянула руку. – На-ка, потрогай! Одни мышцы. Вешу сто двадцать восемь фунтов. Возьмешь свои слова обратно?

Подушка снова взлетела и обрушилась дядюшке на голову. Со смехом, ворчанием и притворными криками тот пытался защититься, прикрывая голову руками. К счастью, в разгар битвы в комнату вошла горничная с самоваром, и Груня отступила, чтобы заняться чаем.

– Одна из твоих воспитанниц? – поинтересовался Константин, едва девушка скрылась из виду.

Груня кивнула.

– Выглядит неплохо, – заметил он. – Во всяком случае, лицо чистое.

– Не позволю насмехаться над моей работой в колонии, – улыбнулась Груня, передавая ему чашку с ароматным напитком. – Я разрабатываю собственную программу социализации трудной молодежи. Ты теперь даже не поверишь, что вытворял в двадцать лет.

Сергиус Константин покачал головой и задумчиво проговорил:

– Возможно, всего лишь был мечтателем.

– Ты много читал, учился, но ничего не сделал для общественного блага, ни разу даже руки ни на кого не поднял.

– Да, не поднял, – грустно повторил Сергиус Константин, но в этот момент взгляд упал на заголовок, кричавший о смерти Макдаффи, и он с трудом спрятал искривившую губы улыбку.

– Вот он, русский характер! – воскликнула Груня. – Размышление, изучение, анализ и самоуглубление. Все, что угодно, кроме поступков и реального действия. Но я… – В молодом звонком голосе зазвучал триумф. – Я принадлежу к новому поколению, первому американскому поколению…

– Ты родилась в России, – сухо возразил Константин.

– Но выросла в Америке: приехала сюда совсем маленькой, так и не узнав никакой другой родины, кроме этой страны практического действия. И все же, дядюшка, оставив бизнес, ты смог бы стать великой общественной силой.

– Лучше подумай о собственной жизни. Не забывай, что только благодаря моему бизнесу ты имеешь возможность продолжать работу. Видишь ли, творю добро… – Он вспомнил мягкосердечного террориста Хаусмана. – Творю добро чужими руками. Да, вот так. Точнее говоря, твоими руками.

– Понимаю, как понимаю и то, что не должна произносить таких слов, – горячо возразила Груня. – Ты избаловал меня. Отца я не знала, так что не будет изменой признаться, что его место занял ты. Даже отец не смог бы относиться ко мне лучше.

Вместо подушек на сидевшего на широком подоконнике джентльмена с невыразительной внешностью и стальными бицепсами обрушился град благодарных поцелуев.

– А как обстоят дела с твоим анархизмом? – с усмешкой поинтересовался Сергиус Константин главным образом для того, чтобы скрыть смущение. – Несколько лет назад казалось, что ты постепенно превращаешься в преданную сторонницу красных террористов, готовых нести разрушение и смерть всем приверженцам установленного социального порядка.

– Да, когда-то я действительно чуть не ступила на опасную дорожку, – неохотно согласилась Груня.

– Чуть было! – возмутился Сергиус Константин. – Да ты всю кровь из меня выпила, стараясь убедить бросить бизнес и посвятить себя делу гуманизма. Если помнишь, слово «дело» писала исключительно заглавными буквами, а потом занялась работой в трущобах, то есть фактически вступила в сотрудничество с врагами: начала помогать жертвам той системы, которую сама же презирала и ненавидела…

Груня протестующе подняла было руку, но дядя продолжил:

– А как еще назвать все, что ты делаешь? Клубы для юношей, клубы для девушек, клубы для молодых мам. А ясли для детей работающих женщин! Взяв на себя заботу о малышах, пока матери зарабатывают на кусок хлеба, ты лишь способствуешь эксплуатации женского труда!

– Но, дядя, я уже оставила проект яслей, и ты об этом знаешь.

Он кивнул и добавил, но уже мягче:

– И еще кое-что. Ты становишься по-настоящему консервативной, погружаешься в социалистические настроения, а из таких людей революционеры не получаются.

– А я, милый дядюшка, вовсе к этому не стремлюсь. Социальное развитие – процесс медленный и болезненный, коротких и легких путей в нем нет. Приходится обдумывать каждый шаг. О, я по-прежнему придерживаюсь идеи философского анархизма: собственно, как и всякий умный социалист – но с каждым днем все яснее вижу, что идеальная свобода анархического государства может быть достигнута исключительно через промежуточную стадию социализма…

– Как его зовут? – неожиданно, без малейшей связи с предыдущей темой спросил Сергиус Константин.

– Кого? – Девушка смутилась и залилась румянцем.

В ожидании ответа дядюшка осторожно отхлебнул горячего чая.

Совладав с чувствами, Груня серьезно ответила:

– Скажу в субботу вечером, в Эдж-Муре. Он… он не из длинноволосых.

– Ты о нем говорила?

Она кивнула.

– А до тех пор придется потерпеть.

– Ты… – с вопросительной интонацией проговорил дядя, и Груня быстро ответила:

– Думаю, да!

– Он объяснился?

– Да… и нет. Привык многое принимать как данность. Потерпи до встречи. Уверена, дядя Сергиус, что ты сразу его полюбишь и проникнешься уважением к оригинальному образу мыслей. Это он должен прийти сегодня в четыре часа. Будь добр, дождись, пожалуйста.

Однако добрый дядюшка Сергиус Константин, он же непреклонный Иван Драгомилов, взглянул на часы и решительно встал.

– Прости, не могу. Так что, Груня, в субботу привози гостя в Эдж-Мур, и тогда я сделаю все, что от меня зависит, чтобы проникнуться теплыми чувствами. Да и времени на общение будет больше, чем сейчас: я собираюсь провести в поместье целую неделю. Если между вами все всерьез, уговори друга тоже погостить подольше.

– Ах, он так занят! С трудом добилась согласия приехать хотя бы на выходные.

– Бизнес?

– Не то чтобы… Несмотря на то что он очень богат, много времени посвящает труду на пользу социального блага. В общем, его есть за что уважать.

– Надеюсь… дорогая.

С этими словами Сергиус Константин обнял племянницу на прощание и удалился.

Глава 3

Спустя несколько минут явился Уинтер Холл. Груня его встретила, с самым серьезным видом напоила чаем и завела светскую беседу – если можно так назвать разговор о последнем произведении Горького и свежих новостях русской революции, о благотворительном учреждении под названием «Дом Халла» и забастовке белошвеек.

В ответ на изложенные Груней планы усовершенствования социальной помощи Уинтер Холл возразил, покачав головой:

– В трущобах Чикаго Дом Халла служил местом просвещения и ничем другим. Трущобы значительно разрослись, а вместе с ними – порок и злодейство. Дом Халла как идеалистический проект развалился. Невозможно спасти дырявую лодку, если только вычерпывать воду: нужны кардинальные меры.

– Понимаю, понимаю, – была вынуждена согласиться Груня.

– Или возьмем бараки, – увлеченно продолжил Холл. – К концу Гражданской войны в Нью-Йорке их насчитывалось шестьдесят тысяч. С тех пор против них постоянно ведутся чуть ли не крестовые походы: многие непримиримые противники посвятили этой борьбе всю жизнь. Тысячи, десятки тысяч активных граждан поддерживали движение не только морально, но и материально, жертвуя на это огромные суммы. Неугодные здания сносились, а на их месте возникали скверы и детские площадки. Шла упорная, а порой и жестокая война. И что же в итоге? Сейчас, в тысяча девятьсот одиннадцатом году, в Нью-Йорке насчитывается триста тысяч бараков.

Он пожал плечами и отпил чаю.

– Рядом с тобой я все яснее и яснее понимаю, – призналась Груня, – что свобода, не ограниченная созданными людьми законами, может быть достигнута только путем эволюции, включая стадию чрезмерных правил, которые способны приравнять нас почти к автоматам. Иными словами, социалистическую стадию. Но лично я не захотела бы жить в социалистическом государстве: это было бы равносильно безумству.

– Значит, предпочитаешь дикость и жестокость нынешнего коммерческого индивидуализма скрыть за блестящей красивой оболочкой? – жестко уточнил Уинтер.

– Возможно… Однако стадия социализма неизбежно должна наступить: я в этом не сомневаюсь, – из-за неспособности людей усовершенствовать окружающий мир.

Груня внезапно умолкла, одарила гостя ослепительной улыбкой и заявила:

– Но с какой стати нам сидеть в четырех стенах и вести скучные заумные разговоры, когда на улице такая прекрасная погода? Почему ты не уезжаешь из города, чтобы подышать свежим воздухом?

– А ты сама? – в свою очередь спросил Уинтер Холл.

– Слишком занята.

– Вот и я тоже. – Он замолчал, явно о чем-то раздумывая, отчего лицо его приняло угрюмое, мрачное выражение, потом добавил: – По правде говоря, я еще ни разу в жизни не был так занят и не приближался к завершению столь масштабного дела.

– Но ведь не откажешься приехать на выходные к нам в Эдж-Мур и познакомиться с моим дядюшкой? – с надеждой спросила Груня. – Он был у меня сегодня: ушел всего несколько минут назад, – и предложил нам провести неделю за городом.

Уинтер Холл покачал головой.

– Очень хочу с ним познакомиться и готов приехать на выходные, но остаться на целую неделю никак не могу. Предстоящее дело действительно очень важно. Только сегодня нашел то, что искал в течение нескольких месяцев.

Пока Холл говорил, Груня смотрела на него так, как способна только влюбленная женщина, которая знает каждую линию и каждую черточку: от изогнутой арки сросшихся бровей до четко определенных уголков губ; от мужественного подбородка до жесткой линии скул. А вот Холл – пусть даже влюбленный – не знал лицо девушки столь же хорошо. Да, он любил ее, но чувство не рождало внимания к микроскопическим подробностям облика. Если бы его попросили описать возлюбленную, то он смог бы передать ее внешность лишь в общих чертах: живые мягкие изящные линии, невысокий гладкий лоб, всегда идеально причесанные светло-каштановые, с легким рыжеватым отливом волосы, улыбчивые ярко-синие глаза, румянец на щеках, очаровательные пухлые губы и неописуемо чудесный голос. Точно так же не стиралось впечатление чистоты, здоровья, благородной серьезности, легкой насмешливости и блестящего ума.

Груня же видела перед собой хорошо сложенного мужчину тридцати двух лет со лбом мыслителя и всеми характерными признаками общественного деятеля. Голубоглазый и светловолосый, он отличался особым, чисто американским бронзовым цветом лица, характерным для всех, кто много времени проводит вне помещения. Уинтер Холл часто улыбался, а уж если смеялся, то от всей души. И все же в минуты молчания лицо его нередко замыкалось и принимало суровое, почти жесткое выражение. Ценившая силу, но не принимавшая жестокость, Груня порой пугалась мимолетных проявлений тайной стороны твердого характера.

Уинтер Холл представлял собой достаточно необычный продукт эпохи. Несмотря на благополучное счастливое детство и оставшееся от отца и двух незамужних тетушек щедрое наследство, он очень рано посвятил себя делу общественного блага. В колледже изучал политэкономию и социологию, и в среде менее серьезных однокурсников заслужил репутацию зубрилы и зануды. Получив диплом, поначалу присоединился к Риису в работе социальных центров, причем поддерживал предприятия не только собственными усилиями, но и деньгами, однако, потратив на эту деятельность колоссальное количество энергии и времени, Холл разочаровался в самой идее и решил понять суть вещей, первоначальную причину всех причин, для чего занялся изучением политики, а затем переключился на разоблачение финансовых махинаций в пространстве от Нью-Йорка до Олбани, не забыв также о столице.

После нескольких лет бесплодных усилий Уинтер Холл обосновался в университетском городке – а по сути, центре радикального движения – и решил начать очередной этап обучения с постижения основ жизни. Целый год провел в скитаниях по Америке в качестве разнорабочего, а еще год посвятил бродяжничеству, добровольно разделяя невзгоды, лишения и редкие радости бездомных и воров. В течение двух лет трудился в благотворительном приюте в Чикаго, где за пятьдесят долларов в месяц выполнял самую тяжелую и грязную работу. И вот в результате накопленного жизненного опыта он превратился в социалиста – «социалиста-миллионера», как окрестила его пресса.

Уинтер Холл много путешествовал, не уставая изучать окружающий мир в конкретных проявлениях. Посещал все национальные и интернациональные учреждения организованного труда, а накануне надвигавшегося кризиса революции 1905 года провел целый год в России. Серьезные журналы напечатали множество его статей. Кроме того, из-под смелого пера вышло несколько прекрасно написанных, глубоких, вдумчивых книг – для социалиста почти консервативных.

Вот с таким человеком Груня Константин пила чай и беседовала, усевшись на подоконник своей уютной квартиры в Ист-Сайде, и пыталась уговорить отдохнуть за городом.

– Вовсе незачем сидеть в пыльном городе! Даже представить не могу, что заставляет тебя…

Она не договорила, заметив, что Уинтер больше ее не слушает, устремив взгляд на лежавшую рядом газету. Мгновенно забыв обо всем на свете, он схватил ее и принялся жадно читать.

Груня очаровательно надула губки, однако Уинтер не заметил и этого, и ей пришлось сказать, чтобы привлечь внимание к собственной персоне:

– Очень мило с твоей стороны читать газету, когда я с тобой разговариваю.

Уинтер Холл повернул страницу так, чтобы она смогла увидеть заголовок статьи об убийстве шефа полиции Макдаффи, однако понимания не встретил.

– Прости, Груня, но, увидев это, забыл обо всем на свете. Это и есть причина моей вечной занятости, именно поэтому я должен безвылазно сидеть в Нью-Йорке и не могу позволить себе остаться с тобой за городом дольше, чем на выходные, хотя с радостью задержался бы на целую неделю.

– Не понимаю, – пробормотала Груня. – Какое отношение к тебе имеет то, что где-то в другом городе террористы взорвали какого-то шефа полиции?

– Сейчас объясню. Прошло уже почти два года с тех пор, как я заподозрил неладное, а потом подозрения переросли в уверенность. В результате вот уже нескольких месяцев я упорно занимаюсь поисками самой жестокой террористической организации не только Соединенных Штатов, но и, не сомневаюсь, всего мира.

Помнишь историю с Джоном Моссманом, который выбросился из окна седьмого этажа конторы фирмы «Фиделити»? Моссмана я знал с детства, он был другом моего отца. Причин покончить с собой у него не было. Корпорация «Фиделити» процветала, равно как и все другие начинания крупного бизнесмена. Семейная жизнь складывалась вполне счастливо, здоровье было отменным. Ничто на свете не могло сподвигнуть жизнерадостного Джона Моссмана на самоубийство. И все же, не дав себе труда вникнуть в суть дела, полиция не нашла в его поступке ничего странного, указав в заключении как причину невралгию – воспаление тройничного нерва – болезнь неизлечимую и невыносимую. Только никакой невралгии у Джона Моссмана не было и в помине. В день его гибели мы встречались за ленчем, и я точно знаю, что никакой боли он не испытывал. Для верности я все же проконсультировался у его лечащего врача, и он подтвердил, что это полная чушь. Джон Моссман не мог совершить самоубийство. В таком случае кто его убил? Почему? За что столкнули вниз этого преуспевающего человека? Кому это понадобилось?

Скорее всего история стерлась бы из моего сознания как неразрешимая тайна, если бы спустя три дня из пневматической винтовки не застрелили губернатора Нортгемптона. Помнишь? Прямо на оживленной улице кто-то выпустил несколько пуль из одного из тысяч обращенных на мостовую окон. Преступника так и не нашли. Время от времени я читал сообщения о подобных смертях и постепенно начал замечать некую закономерность в статистике несчастных случаев и самоубийств по стране.

Не стану перечислять весь длинный список, назову лишь некоторые имена. Например, Борф – профсоюзный деятель из Саннингтона, мошенник каких мало. Много лет он держал город в кулаке, ловко уходил от всевозможных ревизий. Когда же проверили его счета, то обнаружили на них полдюжины миллионов. Произошло это уже после того, как Борф завладел всей политической системой штата. А как только взобрался на вершину могущества и коррупции, его благополучно прикончили.

Были и другие жертвы: шеф полиции Литл; крупный предприниматель Велхорст; хлопковый король Бланкхерст; найденный в Ист-Ривер инспектор Сатчерли и так далее. Ни в одном из этих прискорбных случаев преступники так и не были установлены. Последовали также убийства светских лиц: на охоте погиб Чарли Атуотер; лишились жизни миссис Лангтон-Хейвардс, миссис Хастингс-Рейнолдс, старик Ван Остен… Список можно продолжать, он очень длинный.

Все это убедило меня, что в подобных странных случаях дело не обходилось без участия крупной организации, а не просто какой-нибудь банды типа «Черной руки». Убийства не ограничивались рамками одной национальности или определенной социальной группы. Первой, конечно, пришла в голову мысль об анархистах. Прости, Груня… – Уинтер крепко сжал ее ладонь. – Слышал о тебе немало разговоров, в том числе сплетен насчет тесной связи с террористическими группами. Знал, что немало денег ты тратишь на поддержку идейных волюнтаристов, и серьезные подозрения были. Полагая, что с твоей помощью подберусь поближе к анархистам, я и познакомился с тобой. Да, признаюсь: я пришел к тебе с корыстными намерениями, а остался по любви. Тогда ты уже начала работать в колонии… и вовсе не производила впечатления убежденной террористки.

– И ты остался, чтобы разубедить меня в ценности этой работы, – рассмеялась Груня и прижала его руку к щеке. – Но продолжай: все это очень интересно.

– Чем ближе я знакомился с анархистами, чем лучше их узнавал, тем больше убеждался, что они не способны на подобное: слишком уж непрактичны для столь сложной и опасной деятельности, ограничиваются мечтами, идеалистическими теориями и претензиями к полиции, а в реальности ничего не добиваются. Устраивают шумиху и постоянно сами попадают в разнообразные неприятности. Конечно, речь идет о боевых группах. Что же касается последователей Толстого и Кропоткина, то те ограничиваются академическим философствованием: мухи не обидят.

Не сложно заметить, что убийства совершенно разные. Если бы прослеживались исключительно политические или социальные мотивы, то скорее всего исполнителем оказалось бы какое-нибудь тайное сообщество, но среди жертв есть как крупные коммерсанты, так и светские персонажи, поэтому я решил, что к преступлениям каким-то образом причастен более широкий круг лиц. Но как же именно? После долгих размышлений я пришел к выводу, что перед ними ставится задача уничтожить конкретного человека. Но на кого именно падает роковой выбор? Вот здесь возникла неразрешимая проблема. Найти фирму, готовую решить задачу за меня, не удалось. В этой точке проявилась ошибочность рассуждений, да и самой гипотезы. Беда в том, что мне отчаянно не хотелось никого убивать.

Но это несоответствие определилось позже – когда однажды в клубе мой приятель Кобурн рассказал полудюжине собравшихся завсегдатаев о том, что произошло с ним. Сам он воспринял событие всего лишь как любопытный случай, однако я заметил кое-что иное. Кобурн шел пешком по Пятой авеню в сторону центра, когда рядом с ним остановился мотоцикл, и одетый механиком мужчина сделал ему странное предложение: если господину угодно отправить кого-нибудь на тот свет, то сделать это можно тихо, легко и без хлопот – на что Кобурн ответил, что готов собственноручно размозжить ему голову. Незнакомец тут же вскочил на мотоцикл и умчался прочь.

А вот теперь самое главное. Дело в том, что Кобурн переживал тяжелый период. Некоторое время назад партнер Маттисон надул его на огромную сумму (если понимаешь, что означает это слово), после чего сбежал в Европу вместе с его женой. Видишь связь? Во-первых, Кобурн имел, или мог иметь, или должен был иметь острое желание отомстить Маттисону, а во-вторых, благодаря газетам история получила широкую огласку.

– Теперь ясно! – взволнованно воскликнула Груня. – Недостаток твоей гипотезы заключался в следующем: поскольку ты не мог огласить предполагаемое желание кого-то убить, организация не располагала информацией, позволяющей сделать тебе соответствующее предложение.

– Все верно. Вот только я нисколько не продвинулся в расследовании. Впрочем, в некотором отношении все-таки сделал шаг вперед: осознал, каким образом можно получить доступ к организации и ее услугам, затем, учитывая это обстоятельство, по-новому взглянул на таинственные, странные убийства и заметил, что в обществе им почти всегда предшествовал громкий, а порой и сенсационный скандал. Что же касается коммерческих убийств… По большей части темные дела крупных бизнесменов так или иначе получают известность, даже если не попадают в газеты. Когда Хоторна обнаружили мертвым на собственной яхте, во всех клубах несколько недель подряд обсуждались его махинации в борьбе с картелем. Скорее всего ты не помнишь, но в свое время газеты раздули громкие сенсации из скандалов между Этуотером и Джонсом, а также между Лангторном и Хейвордсом.