Помоги проекту - поделись книгой:
Тогда, наряду с общелогической процедурой обобщения и индивидуации, мы можем выделить параллельную ей, но совершенно особую шкалу, где перемещающийся регулятор будет двигаться либо в сторону уточнения, либо в сторону «расточнения», причем может оказаться, что, перемещаясь вдоль шкалы, мы обнаружим несколько подходящих феноменов (уровней), для каждого из которых в соответствующий момент будет достигнута оптимальная точность, и при этом промежутки как уточнения, так и «расточнения» будут пустыми.
Феномены проступают в своей определенности по ходу уточнения и «расточнения» шкалы, как электроны на квантовой орбите, – скачками, квантовыми порциями. Кстати, и движение вглубь материи, в процессе которого физика уточняет свое понимание мира, двигаясь при этом в сторону обобщения, – и оно вынуждено считаться со шваброй Витгенштейна. Например, атом Демокрита (ну или Лавуазье, Ломоносова) мы может сравнить с атомом Бора уже знакомым нам способом.
– Разве атом не является мельчайшей частицей материи? – так долгое время спрашивали сторонники атомистики, пока не услышали ответ Бора и его сторонников, вернее уточняющий вопрос:
– Вы имеете в виду ядро, состоящее из протонов и нейтронов, вокруг которого вращаются электроны по своим орбитам?
Уточнение было принято и признано триумфом физической науки. Положительно заряженное ядро и отрицательно заряженные электроны – такая своеобразная комбинация элементарных частиц несколько десятилетий репрезентировала собственную реальность атома. Пока не возникла квантовая хромодинамика (КХД), которая и развенчала эту комбинацию, разобрала на манер щетки, в которую воткнута палка. И, разумеется, последовал новый уточняющий вопрос:
– Что вы, собственно, имеете в виду под протонами и нейтронами? Определенную конфигурацию из кварков и антикварков, обладающую цветным зарядом?
«Когда количество новых элементарных частиц перевалило за сотню, теоретики схватились за голову, но в начале 1960-х годов Мюррей Гелл-Ман в Калтехе разработал кварковую модель, позволившую навести некоторый порядок в открытом экспериментаторами хаосе. Согласно его предположению, все вновь открытые частицы можно составить из простых комбинаций фундаментальных объектов, которые Гелл-Ман назвал кварками. Частицы, получаемые в ускорителе, можно было разделить на состоящие из трех кварков и на состоящие из кварка и антикварка. Новые комбинации, составленные из того же набора, из которого состоят протон и нейтрон, согласно предсказаниям, должны были образовывать нестабильные частицы с массами порядка массы протона. Такие частицы были действительно обнаружены, и их время жизни оказалось довольно близким к нашей оценке – 10–24 секунды»[21].
Возникает искушение применить подобное описание и для других объектов, не столь мелких. Попробуем.
Объект «щетка», входящий в состав швабры, в действительности является неэлементарным, он представлен ворсинками и щетинками, прикрепленными к плоскости различным образом: либо перпендикулярно и параллельно (собственно щетки), либо кустообразно – кисти и кисточки. Благодаря этим успехам уточнения удалось теоретически предсказать появление «швабр» – устойчивых объектов, масса которых достигает 1 × 1000 масс зубной щетки – и вскоре эти объекты были экспериментально обнаружены стоящими в углу рядом с лыжами…
Заметим, однако, что открытие щетинок и их конфигураций, из которых действительно составлены различные объекты макромира, не отменило реальности объектов, ранее считавшихся логическими индивидами: щетка отнюдь не исчезла из словаря после того, как выяснилось, что это всего лишь набор ворсинок (щетинок), закрепленных перпендикулярно плоскости, не исчезла она и из готового инвентаря, более того, там в качестве своеобразных атомарных индивидов остались и еще более сложные конфигурации, такие как швабры.
Вот и атом не потерял своей реальности от того, что он оказался конструкцией, состоящей из конструкций. Просто уточнения и «расточнения» (некоторые из них, которые можно назвать удачными) позволяют обнаружить и другие уровни, каждый из которых, в свою очередь, дает возможность внести кое-какие изменения в исходный уровень. Во всем остальном соответствующая реальность описывается как и описывалась. Реальность, соответствующая физике Галилея, никуда не исчезла.
Диапазоны реальности и проблема устойчивости
Как уточнение, так и «расточнение» носят квантовый характер, несмотря на плавное перемещение «риски». Между двумя соседними диапазонами реальности располагается что-то вроде слепой зоны. Электрон перескакивает с одной орбиты на другую, заполняя разрешенные ему уровни; что с ним происходит в промежутках, как он при этом выглядит, мы не знаем. Вот и протон в этом же смысле есть разрешенный уровень, устойчивая конфигурация трех кварков. Прочие конфигурации слишком неустойчивы и тем самым уровня реальности не образуют.
Все это феномены микромира, и если в поле классической физики и тем более в сфере живой природы признавался восходящий к Аристотелю принцип «Природа не делает скачков», то здесь, в квантовом мире, впору выдвигать противоположное утверждение: природа не знает постепенности. И, как уверены многие физики, в промежутках между разрешенными орбитами электрон просто не существует. Нельзя даже сказать, что истина где-то посередине, поскольку середины как раз-таки и нет. Истина ad marginem, по краям. А швабра Витгенштейна похожа на инструмент, который поможет в этом разобраться. Теоретически понятно, что веник, метелка, щетка, палка, совок, ведро и другие подобные объекты могут составлять самые разные комбинации. Любой объект можно прикрепить к любому другому, но устойчивой комбинации не получится. Да и парад щеток, куда вошли бы разнообразные экспонаты вроде щеточки для усов и щетки-расчески, вряд ли может образовать стабильную реальность. Лишь определенные комбинации радикально меняют дело: три кварка с соответствующими цветными зарядами или кварк и антикварк. Или палка, воткнутая в щетку, – она и есть швабра, ей полагается отдельное имя, и оно как распорка удерживает соответствующий диапазон реальности.
Это, несомненно, чудесное открытие, и тут есть к чему присмотреться. До появления швабры, когда нужна была надетая на палку щетка, в горизонте сознания преобладали затруднения и неопределенность. Ситуацию можно охарактеризовать как случайное сканирование возможных пересечений миров щеток и палок: даже уточнение локализации – «Там, в углу» – не устраняло всей неопределенности. И лишь когда регулятор уточнения – «расточнения» остановился на риске «швабра», все сразу встало на свои места. Теперь швабра выделилась из множества в углу, где рядом с ней находились вертикально стоящие лыжи, зонтик и прочее в том же роде, и вошла в другую картинку, на которой были представлены валяющиеся на полу несколько мятых бумажек наряду с другим мусором, – в картинку, уже не требовавшую дополнительного уточнения. Вспомним: сложились три кварка, совпали нужные цветные заряды – и в синтезированной, как бы сфокусированной реальности отдельные кварки больше не присутствуют, они растворились без остатка, передав полномочия своим удачным комбинациям. Полномочия, понятное дело, имеют силу лишь для своего собственного диапазона.
Так и в нашем случае: удачная комбинация нескольких параметров – длины палки, диаметра отверстия, нужного количества «волос» (щетинок) – привела к обретению отдельного имени («швабра») и к лавинообразному росту присутствия этого объекта в интерьерах макромира. Компоненты при этом исчезли в качестве «отдельных кварков», возобновить отдельное присутствие они теперь могут, скорее всего, лишь в качестве обломков. И такое возобновление присутствия нельзя будет назвать освобождением (или высвобождением) щетки, как и палки; их путь после этого направлен в воронку хлама, в серую дыру, где важнейшей силой является «расточнение» и взаимоуподобление.
Пока сопоставление квантовых эффектов в случае двух прорывов – к «протону» и к «швабре» – кажется слишком уж натянутым. Возражение, сразу же приходящее на ум, состоит в том, что элементарные частицы «сами сложились», а швабра так или иначе «сделана», и кажется, нет ничего дальше расположенного друг от друга, чем генезис и поэзис, возникшее и сделанное. Неявно предполагается, что самое простенькое из возникшего, например травинку, квазар или протон, невозможно «сделать», а самое элементарное из сделанного, например та же щетка, не может возникнуть. И даже если мы решили сравнивать эти «явления», то неизвестно, на каких основаниях это возможно. Например, состояния «недоделанности» и «сломанности» (или изношенности) с одной стороны и что-то вроде «недовозникновения» с другой. Тут мы скорее обнаружим подтверждение того, что природа не делает скачков, чем аргумент в пользу тезиса «Природа не знает постепенности» – и тогда этот принцип придется приберечь исключительно для квантового мира.
Что ж, вернемся к квантовому миру, туда, где все происходит порционно и скачкообразно. То, что делает электрон между орбитами и вообще любая элементарная частица между стабильными (стационарными) состояниями, укладывается в принцип неопределенности. То есть нельзя точно сказать, что именно она делает и она ли делает это. Обратимся вновь у Лоуренсу Крауссу, размышляющему над тем, что же происходит в этом воистину таинственном промежутке:
«Может ли частица в течение очень коротких промежутков времени превышать скорость света, если мы принципиально не можем обнаружить этот факт из-за принципа неопределенности и, более того, если этот факт вообще не имеет никаких наблюдаемых последствий? В обоих случаях ответ: да»[22].
Мы просто не можем знать, что происходит в этом интервале между квантовыми состояниями. То есть, когда мы говорим, что природа не знает постепенности, это не значит, что она ее не допускает, получается, что она ее именно
«Но квантовая механика не запрещает частицам в течение очень коротких промежутков времени двигаться быстрее света при условии, что такое движение в силу принципа неопределенности никаким способом не может быть обнаружено. До тех пор пока мы принципиально не можем измерить сверхсветовую скорость частицы, она не нарушает никаких требований специальной теории относительности. Но чтобы квантовая теория оставалась согласованной со специальной теорией относительности, в течение таких интервалов времени частица, двигаясь со сверхсветовой скоростью, должна путешествовать назад во времени»[23].
Но как описать то, чего сама природа не знает, не говоря уже о наблюдателе? У Краусса это выглядит следующим образом:
«…Никакой реальный наблюдатель не способен измерить скорость электрона между моментами времени 1 и 3 – это запрещает принцип неопределенности. Точно так же никакой реальный наблюдатель не способен обнаружить рождение частиц из ничего, равно как и измерить скорость частицы, движущейся быстрее света. Но независимо от того, можем мы или нет зарегистрировать такие процессы, квантовая механика их не запрещает. Если рождение и уничтожение частиц происходит на таких временных интервалах, когда принцип неопределенности делает невозможным их обнаружение, то никаких противоречий со специальной теорией относительности не возникает. Такие частицы называются виртуальными. <…> Подобные процессы не могут быть обнаружены путем прямых измерений, но они могут косвенно влиять на результат других экспериментов, что и было показано Бете и его коллегами»[24].
Ну и как же все это соотносится с нашей шваброй, точнее, со шваброй Витгенштейна? Где тут световые скорости и виртуальные частицы? Зона неопределенности, расположенная между щеткой и шваброй, имеет собственную репрезентативную модель – поиск в сознании, в котором мы обнаруживаем нечто отдаленно похожее на облако виртуальных частиц или на чертовщину – кто какой термин предпочитает. Итак, «Принеси мне палку и щетку, в которую она воткнута». Этим обращением вводится интервал неопределенности «Что бы это значило?». Интервал заканчивается уточняющим (в данном случае «расточняющим») вопросом «Что ты имеешь в виду?» и внутри интервала могут происходить различные события. Например, быстрый лихорадочный поиск, в ходе которого может быть обнаружена и швабра – что, однако, не отменяет уточняющего опроса, различные предположения: «Может, русский у него не родной? А может, огреть его палкой по спине – так ведь, кажется, дается просветление в чань-буддизме?» Чаще всего происходит погружение в ступор, как правило, очень краткосрочный и, возможно, совпадающий, если изменить масштаб времени, с тем промежутком, когда электрон пребывает между орбитами или когда кварки свободны, а не связаны в устойчивую комбинацию по имени «протон» (или «нейтрон»). Говоря чисто спекулятивно, если бы сознание могло проникнуть в масштабы планковской длины, чего бы оно там только ни повидало…
Воспользовавшись репрезентативной моделью швабры Витгенштейна, мы можем высказать аргументы в пользу квантовой природы сознания. По отношению к пониманию это давно уже установили феноменология (Гуссерль, Мамардашвили, Пятигорский) и психология (Л. М. Веккер), описывая прорывы понимания как «ага-эффект», «инсайт» или как «всегда уже понимаю».
Ну а в мире самих вещей встречаются недошвабры и их аналоги? Несомненно, но только среди заготовок или среди хлама, а стало быть, в статусе «Еще не вещь» или «Уже не вещь». Там и вправду может оказать щетка с торчащими из нее обломками палки и жалкими остатками щетины, но даже в этом случае ближайшим обобщающим классом, к которому относится сей предмет, будет именно «хлам», а не класс щеток или, скажем, вещей домашнего обихода.
С другой стороны, поскольку Гамлет был все-таки прав и есть многое на свете, что и не снилось нашим мудрецам, – особенно в масштабах планковской длины, то тут могут встретиться и химеры, являющиеся возможными долгожителями иных миров.
Вспоминаются арт-объекты вроде чайной ложечки, покрытой мехом, или знаменитых очков для влюбленных
Рис. 1. Очки для влюбленных. В них можно смотреть только друг другу в глаза
Тут могла бы быть и двойная зубная щетка, чтобы не наносить пасту дважды
Рис. 2. Двойная зубная щетка
А также и щетка, в которую воткнута палка, но почему-то со стороны щетины
Рис. 3. Щетка, в которую воткнута палка
Все это химеры планковского интервала в реальном мире, однако в качестве арт-объектов они могут просуществовать намного дольше, чем швабра в качестве действующего инструмента. И кстати, если исходить из симметрии хронопоэзисов, то ничто не мешает предположить, что и масштабах планковской длины между двумя позициями электронов могут быть зарегистрированы химеры, являющиеся долгожителями каких-нибудь иных миров. Кстати, нечто подобное заподозрил еще Августин:
«Итак, изменчивое в силу самой изменчивости своей способно принимать все формы, через которые, меняясь, проходит изменчивое. Что это такое? Душа? Тело? Некий вид души или тела? Если бы можно было о ней сказать: “ничто, которое есть нечто” и “есть то, чего нет”, – я так и сказал бы»[25].
Все же кажется, что случай со щеткой, в которую вставлена палка, не совсем тот. Ведь перед нами «детально проанализированное предложение», которое затрудняет понимание, вместо того чтобы его облегчать. Однако если вместо требования принести нас попросят дать определение швабры, мы, вполне возможно, согласимся с детально проанализированным предложением «Палка и щетка, в которую она воткнута». Скорее всего, мы сочтем его не научным, а житейским; житейским же определениям свойственно пребывать в скрытом состоянии, они озвучиваются куда реже, чем научные, и, опять-таки, в некоторых специальных ситуациях. Но ясно, что швабра Витгенштейна и здесь является показательным примером.
Обратимся к Гуссерлю и его феноменологии. Интенциональность как предметность любого возможного состояния сознания является здесь важнейшим постулатом. Если сознание включено, непременно отыщется некоторое «что», о чем это сознание, и в непременном «что» всегда присутствует
Рис. 4. Ваза и два профиля
Это хорошее подтверждение альтернативных квантовых состояний, теперь в качестве гештальтов сознания. Ваза не состоит из элементов профилей, в двух профилях, когда они отчетливо даны, нет никакого предчувствия вазы, но эстафета предметности передана без сбоев и без стыков – такова реальность сознания как самости. Но возникает вопрос: «Неужели этой мгновенной сменой состояний и исчерпывается вся реальность сознания? А нельзя ли использовать швабру Витгенштейна для осторожной расчистки стыков между заступающими на дежурство актуальностями Гуссерля?»
Еще как можно. В сущности, именно этим путем пошел современник Витгенштейна и Гуссерля Фрейд. Они жили примерно в одно и то же время в одном городе, ходили по тем же улицам Вены, и их легко представить в виде клининговой бригады: Витгенштейн, конечно, со шваброй, Гуссерль с бархоткой для зачистки паркетных плит и Фрейд с мусорным ведром. Их совместная процедура вполне может именоваться расчисткой сознания с целью последующего картографирования. Но также и для того, чтобы им, сознанием, можно было и дальше пользоваться. К сожалению, в реальности эти мастера своего дела не сотрудничали друг с другом, а их последователи образовали замкнутые цеха, представители которых не собирались и не собираются объединяться в бригаду. Так что комплексный клининг сознания все еще остается делом будущего.
Логично предположить, что стыки между хорошо подогнанными данностями сознания заполняет бессознательное. Но загадка в том, что психоанализ Фрейда обнаруживает всегда имеющееся бессознательное легко, а швабра Витгенштейна визуализирует сами стыки, однако относительно их заполнения не слишком может нам помочь. Почему? С этим стоит разобраться. Ведь вроде бы ясны две вещи: 1) мы всегда пребываем в полноте присутствия; 2) но, пребывая в полноте, мы при этом не удерживаем одну и ту же актуальность, а просто продолжаем мыслить предметно, независимо от имеющегося или «подсунутого» предмета. Тогда путь к бессознательному может показаться легким: нет нужды вглядываться в стыки между вазой и профилями, раз они исчезающе малы в процессе смены актуальностей, достаточно дождаться отключения всех актуальностей, попросту заснуть и проникнуть в стихию сновидений, где то, что едва различимо между стыками, распускается пышным цветом.
Сновидения, сознание и квантовый мир
Сновидения не интенциональны, в них действительно встречаются конструкции вроде щетки, в которую воткнута палка и трансформации вроде тех, которым посвящена песенка Пугачевой:
Здесь же и Пепермалдеев с ключом на носу, если привлечь еще и обэриутов, в частности Хармса. Это может подтолкнуть нас к такой топографии, где узенькие промежутки стыковых швов будут в конечном итоге вливаться в бессознательное, в Тихий океан сновидений, что означало бы следующее: интервал между квантовыми гранями бодрствования и интервал между режимами бодрствования одной и той же природы.
Но действительно ли эти гипотетические промежутки между тектоническими плитами всегда предметного сознания, содержащие «ничто, которое есть нечто» плавно переходят в океаническое бессознательное сновидений?
Пожалуй, правильный ответ будет такой: среди «краткоживущих», мгновенно развоплощаемых химер, примостившихся или, лучше сказать, мелькающих между очередными заступающими на вахту актуальностями, есть и долгожители своих странных, выморочных миров, в том числе и сновидческого мира. Правда, пребывают они в состоянии «ничто, которое есть нечто», так что проблема фиксации содержания практически неразрешима, по крайней мере в дискурсивном мышлении. Чтобы опознать явленность в просветах передачи эстафеты интенциональности сознания, требуется что-то вроде ответа на вопрос в духе Витгенштейна: «Возможны ли любовь и верность продолжительностью несколько секунд?»
Так что, осторожно работая щеточкой, следует еще иметь в виду по крайней мере две вещи. Во-первых, образ и мотивы сновидений, как бы свободно плавающие в разреженном пространстве, когда сознание отключено, в состоянии ego cogito пребывают под огромным давлением, дробящим в крошку, в пыль все то, что может распускаться в океане сновидений, в резервуаре бессознательного вообще.
А во-вторых, – и такой точки зрения, похоже, придерживался сам Фрейд, – побуждения бессознательного проникают в интенсивное светлое поле сознания, в его актуальность, не в качестве узкой исчезающей каемки по краям, а в форме иноприсутствия. То, что не вытеснено вытеснением, подвергается, например, так называемой рационализации или может быть отслежено в качестве оговорок, очиток и описок, для объяснения которых Фрейд, как правило, отсылает к более явным формам бессознательного, к тем же сновидениям. Иногда бессознательные мотивы, несмотря на давление репрессивной инстанции сверх-я, все же «продавливаются» в ясную картинку ego cogito, окрашивая ее специфической иновидимостью.
На долю виртуальных частиц, заполняющих вахтовые промежутки интенциональности, остается не так уж и много, тем более что в этом виртуальном облаке представлены и свернутые измерения психического, когда-то заполнявшие всю «территорию психе», а теперь остающиеся в виде реликтов. Вслушаемся в размышления Фрейда на этот счет, содержащиеся, в частности, в работе «Неудовлетворенность в культуре»:
«Род огромных ящеров вымер и уступил место млекопитающим, но истинный представитель этого рода, крокодил, по-прежнему живет вместе с нами. Возможно, эта аналогия слишком отдаленная, к тому же она не совсем верна из-за того обстоятельства, что выжившие низшие виды в большинстве случаев не являются настоящими предками нынешних, более развитых. Промежуточные звенья, как правило, вымерли и известны только благодаря реконструкции. В душевной области, наоборот, сохранение примитивного рядом с тем, что возникло из него и преобразовалось, встречается настолько часто, что не стоит даже обращаться к примерам. Чаще всего это происходит в результате разрывов в развитии. Один количественный компонент установки, импульс влечения, остался неизменным, у другого произошло дальнейшее развитие»[26].
Можно саму панораму психики или психического взять в фокус сознания; то, что предстанет тогда перед нами, можно сравнить с неоднократно разрушавшимся и отстраиваемым городом. Потребуется совмещение и взаимоориентация нескольких хрономасштабов, а эта задача отнюдь не из легких. Сам Фрейд сравнивает построение такой панорамы с экспедицией по Риму знатока римской истории:
«Самое большее, что он мог бы сделать благодаря своим наилучшим знаниям о Риме со времен Республики, – это указать места, где находились храмы и общественные здания той эпохи. Теперь на их месте руины, но не самих этих зданий, а их более поздних перестроений, возникших после пожаров и разрушений. Едва ли требуется особо упоминать, что все эти останки Древнего Рима вкраплены в лабиринт улиц Большого Города, возникшего за последние столетия, начиная с эпохи Возрождения. Разумеется, многие древности по-прежнему погребены в почве города или под его современными сооружениями. Таков способ сохранения прошлого, с которым мы сталкиваемся в исторических местах, таких как Рим»[27].
Проблема в том, что в случае города разместить эти слои по соседству и тем более совместить их в плоскости нереально: «Если мы хотим пространственно представить историческую последовательность, то это можно сделать только через существование в пространстве, одно и то же пространство нельзя заполнить дважды. Наша попытка кажется праздной забавой, у нее есть только одно оправдание – она показывает нам, как мы далеки от того, чтобы выразить своеобразие душевной жизни с помощью наглядного изображения»[28].
Действительно, комплектация души нисколько не похожа на зачистку гомогенной плоскости, и локализация в пространстве психического радикально отличается от локализации объектов в развернутом физическом пространстве макромира. И все же щетка Витгенштейна, в которую воткнута палка, – это неплохой инструмент как раз в археологическом смысле, инструмент, пригодный для того, чтобы сметать пыль времени с едва различимых контуров действительности и реставрировать некое грандиозное целое, исчезнувшее в свернутом измерении, при том что некоторые его части продолжают торчать из земли, а некоторые используются в совсем других, последующих единствах. Смещение фокуса внимания вдоль нескольких диапазонов точности позволяет иногда из отдельных уцелевших фрагментов реставрировать то или иное ушедшее настоящее – если и не как нечто, предъявляемое к проживанию, то по крайней мере как альтернативную тематизацию совокупности явлений. Тогда в порядке переключения актуальностей могут мелькнуть трансперсональные матрицы жертвенного аутопоэзиса, дионисийских мистерий, тотемных идентификаций и иные целостности поведения, самочувствия и мирочувствия, которые теперь больше не встречаются самостоятельно. Например, теперь они всего лишь ворсинки от щетки – но были девственным лесом, шумом и смыслом которого являлась душа тогда, когда она вообще впервые явилась.
Движение вдоль шкалы «уточнение – “расточнение”» сопровождается появлением внезапных четких ракурсов, каждый из которых соответствует определенному миру. Чтобы предстать в фокусе, такой мир должен быть расчищен, очищен от детализаций, уточнений, которые сфокусированы на собственных местах в иных мирах, а здесь являются лишь помехами и загромождениями. В современной физике такие ракурсы, компактные участки диапазона, называются эффективными теориями, собственно эффективность которых прямо пропорциональна безжалостности избавления от всего лишнего. Хочется привести на этот счет еще одну цитату из Лоуренса Краусса, тем более что она содержит косвенную отсылку к швабре Витгенштейна:
«Может показаться чудом, что мы можем вот так запросто выбросить из теории огромное количество информации, и какое-то время это казалось чудом даже для самих изобретателей такой процедуры, например, Фейнман назвал подобный прием “заметанием мусора под ковер” (sic!). Но после некоторых размышлений теоретики пришли к выводу, что если физика вообще возможна, то она и должна “работать” именно таким образом. В конце концов, информация, которую мы отбрасываем, не должна быть корректной! Каждое измерение, которое мы выполняем в нашем мире, подразумевает некоторый масштаб длины или энергии. Наши теории ограничиваются масштабом физических явлений, на котором работают наши измерительные приборы. Эти теории могут предсказывать все что угодно за пределами возможности наших измерений, но почему мы должны принимать во внимание эти предсказания, если мы принципиально неспособны их проверить? Было бы замечательно, если бы теория, описывающая взаимодействие электронов с фотонами, давала абсолютно правильные предсказания для любых расстояний, вплоть до бесконечно малых. Но есть ли смысл в таких предсказаниях, если мы в принципе не способны проводить измерения на сколь угодно малых расстояниях? Конечно, нет. Ведь в этом случае мы получили бы теорию, предсказывающую некие экзотические процессы, в отношении которых мы не имеем ни малейшего понятия, как их наблюдать. Поэтому разумнее выбросить из рассмотрения такие процессы, по крайней мере до тех пор, пока у нас не появится хотя бы какое-то их понимание»[29].
Ну а в вольном пересказе пояснение эффективных теорий будет звучать так. Мы можем смело пользоваться шваброй, игнорируя тот факт, что она представляет собой щетку, в которую воткнута палка, – если и когда мы подметаем пол. Но возможно, нас вдруг заинтересует едва заметная щель между плитками. Тогда нам придется обратиться к более общей теории, то есть кое-что уточнить. Возможно, миновав диапазон комбинаторики палок и щеток и дойдя до уровня щетинок. Допустим, нам нужно извлечь застрявшую крошку, совсем крошечную крошку, крупицу. Если не упускать из виду физику, тогда может понадобиться некий аналог коллайдера, ускорителя, не такого большого, как БАК, а совсем маленького. В нашем случае это будет миниатюрная щеточка, снабженная тонкими и упругими волосиками-щетинками – ведь нам нужно собрать крупицы драгоценного золотого песка или, наоборот, какого-нибудь чрезвычайно опасного порошкообразного вещества. В этом случае направление уточнения примет другой характер.
– Принеси-ка мне щетку, в которую воткнута палка.
– Почему ты так странно выражаешься? Ты имеешь в виду швабру?
– Нет, я имею в виду специальную щеточку, которая в сейфе для редких инструментов.
Существенная разница, однако, в том, что в физике эффективные теории выстроены в основном иерархично, что же касается психической реальности или «эффективных практик» в составе человеческой деятельности, то они располагаются в основном квадратно-гнездовым способом. Комплектующие
Мусорное ведро Фрейда было противопоставлено швабре Витгенштейна. Действительно, психоанализ имеет дело с самыми разнородными отходами психической деятельности: со сновидениями и их обрывками, с оговорками, обознатушками, завалившимися куда-то совсем далеко детскими воспоминаниями. Именно они заполняют контейнер анализов, который можно поставить рядом с набором пробирок, содержащих чисто физиологические анализы. Но в таком случае прямым аналогом или конкретным воплощением швабры Витгенштейна будет кушетка психоаналитика, возлежание на которой как раз и сопровождается частным выметанием всего забившегося в щели между хорошо подогнанными паттернами психической жизни. При этом нам совсем не обязательно считать поиск первичной сцены действительной целью всего процесса; даже установление скрытого смысла сновидения может рассматриваться как эпизод. Чего? Да как раз увлекательной языковой игры в смысле Витгенштейна. Вслед за Фрейдом это можно назвать игрой в реставрацию Рима. В самом деле, проводятся археологические раскопки, панорама постоянно сверяется с имеющимися антикварными картами и труднодоступными источниками, детали и фрагменты как бы извлекаются из новых, позднейших целостностей, которые, в свою очередь, экранируются маскировочной сеткой. Руины достраиваются в воображении до величественных зданий, каковыми они, предположительно, когда-то и были. Участники игры как бы облачаются в римские тоги и говорят на смеси детского языка и варварской латыни. Действительно ли благодаря этому преодолевается фрустрация и устраняется невроз, сказать трудно. Но совершенно точно избывается и утоляется тоска по полноте собственных времен – та, о которой писал поэт:
Психоанализ и вправду представляет собой образцовую археологию души – как некий Рим, который все-таки отрыли, восстановили, восполнили столь волнующую лакуну бытия-присутствия, которая казалась навеки провалившейся между вазой и двумя профилями. Точная хронология слоев «отрытого Рима» при этом в любом случае остается под вопросом, но это и не столь важно, ведь и само узнавание отнюдь не следует точной хронологии, а оно и есть важнейший стимул этой игры. Ну а если еще в реставрированном замке удастся обнаружить утерянную вещь, которая с тех пор была не на месте и потому никак не узнавалась, то мы имеем дело с дополнительным бонусом, который Фрейд назвал отреагированием.
Примененный психоанализом инструмент способствовал выявлению и раскрытию свернутого измерения. Оно было восстановлено из «масштабов планковской длины», из завалившегося в щель мусора и присоединено к многограннику сознания-присутствия, то есть стало признанной темой возможной речи. В этом смысле психоанализ является самым успешным археологическим проектом – и в этом же смысле он вполне может рассматриваться как эффективная теория, эффективная пусть и не в качестве лечебной процедуры, но уж точно в качестве одной из полноценных граней многогранника человеческого присутствия. Так и хочется сказать (хочется провести незаконную аналогию), что, если бы нашелся умный электрон, который жил бы упорядоченной жизнью, перескакивая, как положено, с одной орбиты на другую, и если бы он хорошенько присмотрелся к межорбитальному планковскому промежутку и, пользуясь совсем крошечной щеточкой Витгенштейна, подчистил там мусор, провел реставрационные работы, он мог бы открыть (отрыть) свернутое измерение и
Как минимум он обрел бы дополнительную степень свободы для себя и своих товарищей, а может – как знать, – расширил бы мерность мира, сделав Вселенную неузнаваемой. Только для этого нужна совсем-совсем крошечная щеточка, с очень мягкими и тонкими щетинками – лишь такой инструмент может изменить судьбу Вселенной…
Если теперь с этой незаконной аналогией вернуться в наш мир, то сновидения можно сопоставить с космической пылью межорбитальных пространств, а Фрейда – с умным электроном. Ведь он сделал это!
Правда, извлеченный космический мусор Фрейд сразу же приложил к делу, связав его с отбросами запретных желаний, с перверсиями и, прежде всего, с либидо, чьи приключения и составляют жизнь бессознательного. Этот мотив Фрейд провел чрезвычайно последовательно, обнаружив его и в навязчивых действиях, и в оговорках, да и практически во всех проявлениях сознательной жизни, в которых только может иметься скрытый, неучтенный смысл. Что тут сказать? Пациенты соглашались с ним, иногда, правда, только после настойчивых уговоров. Можно ли обвинить честолюбивого доктора, первооткрывателя своего рода, в вымысле? Ведь отклоненное либидо, безусловно, может быть обнаружено в бессознательном. Лучше всего обратиться к невольной оговорке самого Фрейда – вот что пишет он о навязчивых действиях одной из своих пациенток:
«Связь со сценой после неудачной брачной ночи и мотив нежности больной вместе составляют то, что мы называем “смыслом” навязчивого действия. Но этот смысл в обоих направлениях, “откуда” и “зачем”, был ей неизвестен, когда она выполняла навязчивое действие. Таким образом, в ней действовали душевные процессы, а навязчивое действие было именно результатом их влияния; в нормальном состоянии она чувствовала это влияние, но до ее сознания не доходило ничего из душевных предпосылок этого влияния. Она вела себя точно так же, как загипнотизированный, которому Бернгейм внушил через пять минут после пробуждения открыть в палате зонтик и который выполнил это внушение в бодрствующем состоянии, не умея объяснить мотива своего поступка. Именно такое положение вещей мы имеем в виду, когда говорим о существовании
Что ж, наличие бессознательного тем самым доказано, зато сексуальная природа скрытых мотиваций едва ли не опровергнута Фрейдом – как раз благодаря остроумному примеру с зонтиком. Сразу вспоминается известный афоризм: ничто так не вредит хорошему человеку, как желание казаться еще лучше.
И все же как в расщелинах между плитами, так и в глубоком провале, с которым эти расщелины соединяются – то есть в навязчивых действиях и в сновидениях, – мы, несомненно, можем обнаружить сексуальные мотивы – но с двумя важными поправками.
Во-первых, они отнюдь не присутствуют в виде той складной истории, которую склонен рассказывать психоанализ, а представляют собой мелкую нарезку, смешанную с другим сором.
Во-вторых, первичный и вторичный (вытесненный) хаос межквантовых пространств содержит в себе все что угодно, лучше сказать, всю совокупную невразумительность мира. И здесь Гоголь ближе подошел к пониманию сути дела, чем Фрейд. Трудно удержаться от приведения длинной цитаты, являющейся лучшим сводным описанием сновидческой реальности вообще:
«Наконец желанный сон, этот всеобщий успокоитель посетил его; но какой сон! еще несвязнее сновидения он никогда не видывал. То снилось ему, что вокруг его все шумит, вертится, а он бежит, бежит, не чувствуя под собою ног… вот уже выбивается из сил… Вдруг кто-то хватает его за ухо. “Ай! Кто это?” – “Это я, твоя жена”, – с шумом говорил ему какой-то голос. И он вдруг пробуждался. То представлялось ему, что он уже женат, что все в домике их так чудно, так странно: в его комнате стоит вместо одинокой – двойная кровать. На стуле сидит жена. Ему странно; он не знает, как подойти к ней, что говорить с нею, и замечает, что у нее гусиное лицо. Нечаянно поворачивается он в сторону и видит другую жену, тоже с гусиным лицом. Поворачивается в другую сторону – стоит третья жена. Назад – еще одна жена. Тут его берет тоска. Он бросился бежать в сад; но в саду жарко. Он снял шляпу, видит: и в шляпе сидит жена. Пот выступил у него на лице. Полез в карман за платком – и в кармане жена; вынул из уха хлопчатую бумагу – и там сидит жена… То вдруг он прыгал на одной ноге, а тетушка, глядя на него, говорила с важным видом: “Да, ты должен прыгать, потому что ты теперь уже женатый человек”. Он к ней – но тетушка уже не тетушка, а колокольня. И чувствует, что его кто-то тащит веревкою на колокольню. “Кто же это тащит меня?” – жалобно проговорил Иван Федорович. “Это я, жена твоя, тащу тебя, потому что ты колокол”. – “Нет, я не колокол, я Иван Федорович!” – кричал он. “Да, ты колокол” – говорил, проходя мимо, полковник П*** пехотного полка. То вдруг снилось ему, что жена вовсе не человек, а какая-то шерстяная материя; что он в Могилеве приходит в лавку к купцу. “Какой прикажете материи? – говорит купец. – Вы возьмите жены, это самая модная материя! очень добротная! из нее все шьют теперь себе сюртуки”. Купец меряет и режет жену»[31].
Тут содержание черных дыр или, правильнее будет сказать, микроскопических, но бездонных черных полосок, представлено во всей красе. Гоголем образцово выполнена именно общая реставрация, ни одна примесь не отвергнута. Все близлежащие интенции сознания отключены и на свет божий извлекается то, что сам Гоголь определяет как «черт-те что». Писатель был непревзойденным мастером подобных извлечений, и, на мой взгляд, собрал самую репрезентативную коллекцию чертовщины во всей мировой литературе. И если хочется отвлечься от навязчивой интенциональности любого рода, то добро пожаловать к Гоголю, у него есть все, что можно найти между вазой и двумя профилями…
Фрейд обладал не меньшей зоркостью, чем Гоголь, но принцип проводимой им реставрации иной. Помимо швабры Витгенштейна, он применял что-то вроде магнита, магнетического взгляда, способного выхватывать особого рода обломки, имеющие то или иное отношение к сексуальности. Они, как намагниченные стружки в разнородном хламе (в космической пыли), цепляются друг за друга и образуют нечто связное, нечто, имеющее вид истории, внятного побудительного мотива, который остается только обнаружить. А уж если что-то в межзвездной пыли таким образом подобрано и сгруппировано, то отыскать его не проблема, особенно после настойчивых подсказок и преодоления сопротивления.
Сновидения и навязчивые состояния как улика детских сексуальных фантазий есть, скажем так, дело тонкое. Если мы опять обратимся к не столь избирательной, но зато более репрезентативной подборке Гоголя, то можно будет припомнить и полеты на метле, и многочисленные явления чертовщины и повышенной
Ну и конечно, спонтанные комбинации крутоного-нерасчленнорукости, которыми так богат всякий хаос. Их прекрасно демонстрирует сон Ивана Федоровича Шпоньки – да и каждый без труда вспомнит что-нибудь свое в том же духе. В не меньшей степени, чем сплетение картинок, сюда же относится и игра слов и даже дословесной фонетики: эхолалия и вообще спонтанная паразитарная вокализация – застигнутый за ней человек может быть не менее смущен, чем в случае обнаружения фрагментов перверсивной сексуальности вроде подглядывания (вуайеризма).
То есть мы вправду имеем дело со свернутыми измерениями крошечной (планковской) размерности, которые к тому же еще и перепутаны, во всяком случае для вторгающегося наблюдателя. Поэтому наблюдателю так важно вооружиться хорошим инструментом для археологической расчистки, и поэтому пристрастная археология Фрейда вовсе не заслуживает осуждения, напротив, его проект может служить образцом для других реставрационных проектов восстановления скрытых измерений. Остается, правда, проблема безопасного возвращения: каким образом новое (или хорошо забытое старое) измерение располагается среди интенциональностей сознания и ближайшим образом среди «речевых жанров» Михаила Бахтина? Фрейду и эту проблему удалось решить: вплетение обрывков детских воспоминаний, подлежащих толкованию пустяков и соринок, всевозможных оговорок и обознатушек, стало признанной темой речи, вышедшей далеко за пределы психоанализа, влившейся в русло полноводной реки Gerede, где может расцениваться как поток сладчайшего. Фрейд остается единственным мыслителем, поднявшим и развернувшим свернутое измерение (проект Гуссерля, увы, таким успехом не увенчался), и уже за одно это достоин памятной доски. А если еще допустить, что его реставрация принесла некоторую пользу пациентам, то и вовсе достоин памятника!
Следует также упомянуть – опять же к чести Зигмунда Фрейда, – что поднятием и последующей подробной экспозицией одного из свернутых измерений он не ограничился. Занимаясь археологией «психического Рима», он добрался и до феноменов, лежащих по ту сторону принципа наслаждения, опять же лежащих в руинах и в смешении пластов. Так, он восстановил стыковочный узел, известный под названием «навязчивое повторение», обнаружив его и в неврозах военного времени, и в детской игре с бобиной… Вслед за тем Фрейд восстановил и
По соседству занимался собственной археологией и Юнг, результатом чего явились знаменитые архетипы. Швейцарский коллега Фрейда не пользовался, правда, такими тонкими калиброванными инструментами, как сам Фрейд, довольствуясь кайлом и лопатой, но и ему надо отдать должное, anima, animus и Тень были вскрыты под последующей застройкой разных эпох – хотя сказать, что это свернутое измерение было восстановлено и развернуто, например, для понимающего сознания, нельзя. Новым прорывом в этом отношении явились исследования Вольфганга Гигериха. И раскопки продолжаются.
Что в фокусе?
От археологической метафоры вернемся к паноптической, к тумблеру, перемещаемому вдоль шкалы «уточнение – “расточнение”». Мы помним, что, когда швабра оказалась в фокусе, предыдущим фокусом был класс щеток, а в промежутке в смазанном виде промелькнуло типичное «ни то ни се». Возможно, что следующим фокусом, уровнем хорошей данности, является «инвентарь» или, скажем, «комплект для уборки». В него входит и швабра, но в своей отдельности она теперь может оказаться неуместной, как отдельная палка, воткнутая в щетку. Например, я говорю своему партнеру:
– Сообщи заказчикам, что мы отправляем им пять швабр, пять совков, десять ведер, пять губок и десять тряпок.
– Подожди, ты имеешь в виду, что мы отправляем пять заказанных комплектов для уборки? Заказанный инвентарь?
– Ну да.
– Почему же ты так странно выражаешься?
Здесь детальный анализ комплектации точно так же создает повышенную странность, как и в случае щетки, в которую воткнута палка. Комплект уборочного (клинингового) оборудования есть вполне достаточное обобщение для собственной эффективной теории (в нашем случае – эффективной практики), и излишнее уточнение вполне может сбить фокус, ввести загромождающие детали и в конечном итоге исказить картину. Межкадровая черта, загадочное пространство между устойчивыми орбитами электрона, требует особых инструментов для расчистки и сортировки – швабра Витгенштейна, конечно, в их числе. Вообще-то, внезапное появление четких картинокв фокусе должно было бы вызывать радостное изумление – и вызывало бы, не будь оно столь привычным.
Вспомним в очередной раз подзорную трубу, тоже восходящую к Витгенштейну. Дело происходит где-то в Австрии или в Швейцарии, мы стоим на холме и видим внизу городок. Мы собираемся спуститься и нам нужна, к примеру, аптека. Но куда именно спускаться? Тем более мы не знаем здешнего языка, то есть не уверены, что знаем его. К счастью, у нас имеется подзорная труба, ею можно воспользоваться, навести фокус на подходящую вывеску, благо их не так уж и много в городе.
Итак, подзорная труба пускается в дело – и вот вскоре местоположение аптеки установлено. Но в процессе поиска выясняется кое-что интересное, и, пожалуй, есть смысл присмотреться к самому всматриванию. Было бы слишком просто, если бы до наведения нужного нам фокуса (Apotheke) все остальное оставалось бы попросту не в фокусе. Но это далеко не так. В ходе приближения к аптеке мы посещаем несколько миров. Сначала город слегка выступает из дымки, и мы обретаем его чарующую панораму, вдохновляющий вид средневекового городка. Ее вполне мог бы выбрать художник и не идти дальше, ничего больше не крутить. Потом эта панорама теряется, и мы видим дом. Видим очень хорошо, и даже жаль, что целью нашего наблюдения не является установление количества этажей в нем. Есть и симпатичная желто-зеленая вывеска, но, чтобы прочитать ее, требуется следующий фокус – а вот и он: “Аптека”! Мы, конечно, могли бы укрупнять масштаб и дальше, выяснить, какими красками написана буква «а», как наложены мазки, а затем идти и дальше «вглубь», добравшись до эффективных теорий физики и перелистывая их.
Поделиться книгой: