Юла и якорь. Опыт альтеративной метафизики [litres]

Но обратимся к феноменам человеческого мира, которые, даже если они и не буквально находятся на расстоянии вытянутой руки, синтезируют «конденсат» в разных темпоральных масштабах, и в каждом из важнейших акторов, обеспечивающих воспроизводство человеческого в человеке, работает чудесная юла.

Первым делом на ум почему-то приходит экономика. Именно в ней самовращение кажется очевидным, очевидно также, что принцип автономности и саморегулируемости относится не ко всей и не ко всякой экономике. Просто этот волчок однажды удалось запустить – не сразу, не с первой попытки, но и безуспешные попытки, и падения, и бросание уже раскрученной, заполняющей человеческий мир бликами и миражами юлы в ящик (например, тотальная экспроприация частной собственности) – все это более или менее на виду. В принципе, прослеживается путь от несамостоятельной дистрибуции вещей к автономной и самостоятельной, от тотального поэзиса к эйкономии и сберегающей экономике и расширенному воспроизводству. Однако, поскольку методология юлы для соответствующего анализа не применялась, ряд важных вопросов остается нерешенным. Среди них и такие.

1) Является ли сама экономика расширенного воспроизводства юлой или скорее ее эффектом, а то и совокупностью эффектов вращающегося волчка? А может быть, требуется несколько самовращающихся волчков для запуска тотальной автономной экономики?

2) Что тогда является собственно «волчком», если экономика относится к разряду эффектов?

Ответ Маркса на оба эти вопроса как раз и стал его главным открытием: это капитал. Самовозрастающая стоимость, запущенная после многих неудач и сбоев, – она и есть тот самовращающийся волчок, который не нужно всякий раз доставать из ящика, чтобы его раскрутить, он вращается сам по себе и спонтанно генерирует поле с множеством эффектов. Это всепроникающее поле по аналогии с физикой элементарных частиц можно даже назвать конденсатом. Мы пока воздержимся от оценок того, является ли экономика (которая в этом случае равна капитализму) первой самовращательностью, раскрученной и отправленной в бытие с онтологической позиции самостоятельности (в отличие от богостоятельности) – ясно лишь, что она не единственная самовращателность. Например, экосистему или в целом природу в этом качестве человек уже застает. Но большинство объективаций, включая технику, он (то есть мы) производит путем поэзиса, а вот производящая экономика замкнута в цикл самопорождения, то есть в своеобразный генезис в отличие от поэзиса.

Начнем просто с того, что мы применили метод юлы и за множеством наслаивающихся друг на друга эффектов обнаружили самовращающийся волчок, издающий свою музыку (или, скорее, зов), отбрасывающий ряд проекций, которые рассматривались самостоятельно, в отрыве друг от друга, – и вот теперь выясняется их причастность к волчку самовозрастающей стоимости.

Остановимся кратко на том, что вытекает из этого рассмотрения. Юлу самовозрастающей экономики все еще можно остановить и швырнуть в ящик. Тем самым прекращается генерирование поля Лейбница и продуцирование «конденсата», свойства и особенности которого вызывают столько возмущения в человеческих сердцах. Здесь и расслоение общества на богатых и бедных, и эксплуатация труда, понимаемая, правда, весьма расплывчато, и прогрессирующая монетизация человеческих отношений. Одним словом, бессовестная власть чистогана. Неудивительно, что чаша терпения время от времени переполняется и все решительнее начинают звучать голоса: «Остановить юлу! Вышвырнуть ее в ящик, забросить на свалку истории!» И был проведен ряд локальных и планетарных экспериментов, последствия которых в случае владения методом юлы можно было предсказать заранее. Пресечение самовращательности прекращает генерирование поля или полей, вызывает исчезновение множества спецэффектов, казавшихся несвязанными друг с другом. Происходит череда событий, первоисточник которых, безусловно, прописан по ту сторону добра и зла, и хотя гневные обличения капитала справедливы в своей системе отсчета, в некой полноте человеческого, но сама эта система по отношению к генерируемым полям локальна и трансцендентна. Иными словами, можно обвинять дождь в том, что он мокрый, и все же соорудить навес или взять зонтик было бы более правильной реакцией на «феномен дождя»…

Таким образом, волчок капитала обнаружил собственные эффекты примерно в том смысле, в каком обнаруживает их молния, которая, согласно Ницше, не может не сверкать – благодаря чему открылись новые, не всегда желательные измерения человеческого присутствия, а в другие, соседние модусы бытия, были внесены систематические искажения, возник неожиданный фон, но кое-где появились и новые возможности. Проблема в том, что нельзя избирательно отключить, скажем, вибрацию, оставив успокаивающее круговращение, или выключить проекцию на потолок, сохранив способность обходить препятствия. В отличие от юлы-игрушки самовращающиеся волчки так не работают. Необходимо всякий раз решать особую задачу экранирования потолка и блокировки от вибрации, то есть работать все же в направлении зонтика, а не в направлении удаления «мокрых составляющих» из общей картины дождя. Такой же вывод можно было бы сделать и непосредственно из результатов массовых экспериментов истории, но без применения методологии юлы он не так убедителен и допускает слишком много различных толкований.

Вернемся пока к капиталу как первоисточнику поля Лейбница и других полей, входящих в конденсат. Тут есть своя долгая история, которая в интересующем нас аспекте может быть представлена как высвобождение простора. Скажем, сначала «потребовалось» освободить дистрибуцию вещей от ритуально-мифологической нагрузки, извлечь вещи из тотального поэзиса, чтобы они стали легкими и подъемными, избавить их от мемориальной функции, от всех препятствий их отражения в субстанции стоимости (а уж сколько возмущения пришлось выслушать по этому поводу!). Великое множество обличений, как демонстративных, так и совершенно искренних проявлений совести, сводятся к тому, чтобы обуздать меркантильность и взять под контроль капитал. Когда-то, во времена Адама Смита и Роберта Мальтуса, за спонтанную динамику капитала выступал либерализм – тогда он еще был либерализмом, однако это имя давно уже экспроприировано чем-то противоположным: современные «либералы» призывают к обузданию капитала всеми возможными способами.

Между тем последним ящиком, в котором этот волчок дистрибуции вещей хранился еще в разобранномсостоянии, была сдерживающая ячейка средневекового христианства, некий условный монастырь, в котором производство вещей входило в общий спектр послушания, так что труд в огороде или в мастерских трактовался как разновидность богоугодного и благочестивого времяпрепровождения. Волчок капитала ушел в отрыв, если угодно, был отправлен в самовращательность после отсоединения этой сдерживающей связки – и теперь труд должен был стать производительным независимо от того, был ли он при этом подневольным, богоугодным, свободным или детским трудом; он теперь должен был определяться силовыми линиями поля, посредством которых труд направлялся на овеществление, а его овеществленные частицы оказались способными при этом передавать друг другу заряд без присоединения самой материи – потребительской стоимости. Эти синтетические частицы второго порядка выявили способность напрямую притягивать и экспроприировать труд, привлекать его к капитализации либо через промежуточное овеществление (производство товаров), либо напрямую (предпринимательство). Синтезируемые в самовращающемся ускорителе частицы, как выяснилось, оживляют, мобилизуют, преобразуют на свой лад и человеческую психологию, и социальность. Непрерывная проекция, генерируемая и отбрасываемая волчком, отображается на экране психики, зуммер (вибрация) контролирует настройки воли, мелодии возникающих обещаний гипнотизируют воображение, но самым зримым эффектом вращения этой удивительной юлы является возведение материально-технического каркаса цивилизации. Подобно тому, как Гайавата «делал пением лодку»[9], самовращающаяся экономика возводит города, мегаполисы, транспортные артерии, заполняет эти артерии бесчисленными машинами, а заодно, попутно и одновременно, стерилизует и человеческие отношения: коммерциализует аффекты, чувства, побуждения, совокупную мотивацию. Такова удивительная эффективность этой юлы, вращающейся за пределами добра и зла.

А материальными частицами, способными переносить колоссальную энергию капитала и активировать вокруг преобразующее почти все феномены поле, являются деньги, и здесь, похоже, аналогия с физическими полями и частицами не работает, поскольку деньги обладают дискретной суммируемостью и распадаются на устойчивые дискретные суммы. Правда, можно говорить об их взаимном притяжении («деньги к деньгам»), и открытым остается вопрос о квантовых эффектах в мире денег. На психологическом уровне некоторое квантование все же происходит, например, различие между такими феноменами, как «смешные деньги», «приличные деньги», «большие деньги» и «очень большие деньги».

* * *

Метод юлы, впрочем, выявляет набор аналогий, гомологий и просто сходств и не претендует на большее, чем предварительное сопоставление волчков и отыскание скрытых самовращений. Пока в качестве крайних членов ряда он имеет, с одной стороны, обыкновенную механическую юлу, которая не обладает самовращательностью (почему-то хочется сказать: «Пока не обладает»), а с другой – элементарные частицы, включая глюоны и кварки, обладающие спином как неким интегральным моментом вращения или константой автоколебаний, – это как раз то, что можно назвать базисным параметром или атрибутом материи. Возможно, что спин есть минимальный элемент исходной самотождественности или даже естественная единица (квант) времени в отличие от произвольных делений линейки типа секунд или парсеков.

И вот наш метод юлы позволяет опознать если не ближайшую, то все же хорошо различимую юлу; таковой в рассмотренном случае является производящая экономика, и это пока самая общая тематизация, поскольку экономика (скажем проще: капитализм) есть юла вместе с ее эффектами. Требуется теперь выделить сам волчок, наверняка обладающий спином в собственной событийной размерности – следует лишь в облаке свойств и носителей отделить носителей от их свойств. Кроме того, важно также провести разделение собственно носителей и их конденсатов, проекций на ту или иную плоскость, даже если эта плоскость первостепенно важна для человеческой реальности.

Безусловна заслуга Маркса в открытии самовращающейся монады, которая и продуцирует на выходе все реалии капитализма как сберегающей и производящей экономики. В качестве такой монады был идентифицирован капитал. Неизбежен наивный вопрос: «Имеется в виду весь совокупный капитал, то есть капитал как таковой, или его отдельные проявления, представляющие собой, так сказать, отдельные бизнесы?» Вопрос, однако, не так наивен и тривиален, как может показаться, даже в плане возможности однозначно ответить на него «да» или «нет». В каком-то смысле он перекликается с вопросом об индивидуальности элементарной частицы, индивидуальности ноты и индивидуальности знака, например каждой отдельной буквы «а». Из этих сравнений вытекает, что мы все же можем рассматривать конкретный бизнес как отдельный капитал за работой – но при условии его эмиссии со стороны совокупного капитала и его столь же имманентной причастности к единому телу капитала.

Тем не менее каждое конкретное производство (бизнес) в определенном аспекте может рассматриваться как отдельный волчок, временно отделившийся от капитала и легко втягивающийся в его тело. Точно так же всякому обособленному предприятию можно приписать фундаментальный параметр – крутящий момент или спин, что, собственно, открыл уже Маркс, и в политической экономии этот параметр называется нормой прибыли. Маркс, правда, говорил о норме прибавочной стоимости, но в интересующем нас аспекте это различие не слишком важно. Допустим, каждый бизнес приносит свой доход и доход может отклоняться от средней нормы, но это будет как раз результатом «трения», а не результатом воздействия имманентных настроек самовращающейся экономики: так, вращающаяся на полу юла перебирается через постеленный маленький коврик, изменяя параметры движения, тот же спин. Но если предположить, что самовращательность юлы задана и гарантирована, она со временем разровняет себе поверхность. Вовлеченность материи, вещей, денег, людей в воронку бизнеса (предприятия) – это вхождение в особым образом искривленное, а затем особым образом выровненное пространство: попадание в воронку имеет своим следствием подчинение его базисному параметру, каковым является спин. Его значение важнее, чем чистое побуждение каждой отдельной воли. Участники процесса иногда используют выражение «Да было бы за что крутиться» – так и возникает нормативный момент вращения, в нашем случае конкретно-исторически детерминированный спин. Остающиеся ситуативные различия в общем не слишком отличаются от нормативного значения: волчки отдельных бизнесов «срастаются спинами», как сиамские близнецы. Время от времени происходят отклонения, те или иные флуктуации – они вновь выравниваются, а иногда совокупный капитал переходит на новый конкретно-исторический уровень, что, быть может, и является главной детерминантой состояния дел в обществе.

И все же поле неоднородно, и отражает оно не только фоновый эффект Лейбница. Во-первых, криминальный бизнес и криминальный капитал, актуализуемые в том же поле, имеют другой спин, в этом случае норма прибыли может доходить до тысячи процентов, что опять же прекрасно подметил Маркс, но при этом сопоставимо возрастает и «норма риска», так что эти частицы более высокого энергетического уровня являются существенно более редкими по сравнению с обычным бизнесом, ради которого стоит крутиться. С элементарными частицами дело обстоит сходным образом:

«Чтобы получить квантовые состояния с наименьшей энергией, протон объединяет множество классических состояний, каждое из которых имеет соответствующую амплитуду. Второе по предпочтительности квантовое состояние имеет совершенно иной набор амплитуд и гораздо более высокий уровень энергии. Вследствие этого вы должны довольно сильно потревожить протон, чтобы хоть как-то изменить его внутреннюю структуру. Небольшие возмущения не обеспечивают достаточного количества энергии для изменения амплитуды. Поэтому для малых возмущений всегда существует уникальный набор амплитуд – вариации подвергаются цензуре. Внутренняя структура, по сути, заморожена»[10].

Вот и «криминальный спин» в самовращающейся экономике разворачивает собственную реальность, негативная реакция на которую как раз и побуждает остановить юлу, чтобы ее отладить, непременно звучат и более радикальные требования вообще без нее обойтись. Следует, пожалуй, заметить, что коль скоро экономика выходит на уровень самовращательности, в ней неизбежно происходит синтез различных полей и частиц с различными спинами (амплитудами). Допустим, образование криминального капитала можно предотвратить. Однако нельзя предотвратить рискованные инвестиции, включая сюда и биржевые спекуляции, и другие игры. Такую ситуацию следует отнести к неизбежным издержкам работы капитала, то есть всякой автономной производящей экономики. Тотальность ограничений в этом отношении приводит к падению юлы и свертыванию всех ее эффектов, не только спонтанного производства и обмена вещей; сворачивается в том числе проекция волчка в континуум человеческой психики, и как следствие репрессируется предприимчивость в широком смысле слова, так сказать, инициативность за пределами специфических умений.

Применение метода юлы для анализа и объяснения производящей экономики этим, разумеется, не исчерпывается, немало интересного связано с проблемой взаимной трансцендентности проекций, но нам пока этого достаточно.

* * *

Бросим теперь заново взгляд на человеческие феномены с позиций метафизического принципа самовращательности как исходной данности, на фоне которой могут создаваться произведения покоя (всегда относительного) и шедевры вторичной самовращательности, способные к синтезу новой субстанции. Тут важно собраться с мыслями и хорошенько присмотреться. Вот природа в совокупности своих наслаивающихся конденсатов от «обычного вещества» (теперь это стандартный физический термин) до биологической жизни и ее эффектов; каждый из конденсатов генерируется собственным самовращающимся волчком. Вот экономика – запущенная нами, но переведенная на генезис, не нуждающаяся в тотальном подкручивании юла, верное свидетельство человеческого могущества. А нет ли в ближайших и дальних окрестностях еще чего-нибудь подобного?

Мегамашины в смысле Мамфорда, сопоставимые с экономикой, могут и должны обнаружиться несмотря на трудности, препятствующие идентификации. Казалось бы, какие тут трудности, если речь идет о вещах размером с экономику, а может быть, и больше? Тем не менее трудности есть и немалые, и они отсылают к известному даосскому тезису о том, что «надежнее всего Поднебесную можно спрятать в Поднебесной». Несопоставимые и даже трансцендентные друг другу вещи можно спрятать, например, в единстве имени. Современная социальная инженерия хорошо усвоила этот прием маскировки, засунув гомосексуальные союзы в благопристойный ярлык «семья». Для таких маневров в русском языке есть хорошее сравнение – «Под дурочку шарить», – но ведь сработало же!

А уж «экономика» и в самом деле исторически соединяет в себе множество формаций. Дистрибуция вещей может осуществляться посредством самых различных принципов, и их сокрытие под единым именем экономики, конечно, здорово затрудняет работу историкам, экономистам, культурологам, совершенно запутывает здравый смысл – увы, дезориентирует и философов. Но метод юлы меняет дело: он позволяет выделить автономную экономику и ее имманентные поля из грандиозного смешения практик дистрибуции вещей – выражаясь языком Маркса, из многоукладности, обусловленной не только историческим наследием, но и современными напластованиями, регулярно появляющимися в соответствии с требованиями этики и текущей политики (то есть популизма). Да, вещь как итог получается во всех случаях ввиду неизбежности объективации для любого систематического проявления духа, но это несколько иная тема. В некоторых случаях вещь (изделие) принимает товарную форму, но юлу производства все равно надо раскручивать. И лишь когда мы наконец регистрируем самовозрастающую стоимость, возобновляемое расширенное воспроизводство, вот тогда мы наконец можем воскликнуть, что наша юла ушла в свободное плавание или в свободный полет, стала самовращающимся волчком. До рукоятки юлы все еще можно дотянуться, это может сделать, например, пресловутая мозолистая рука рабочего класса, но искусственная прозрачность, силовое поле Лейбница, еще раскинуто над миром как шатер. И не всегда можно сразу определить, кто кем распоряжается: предприниматель своим капиталом или капитал своим человекоорудием.

Прежде чем обращаться к другим конденсатам сопоставимого масштаба на предмет поиска их демиургических самовращающихся частиц, следует констатировать, что человеческая техника, несмотря на всю ее сложность, изощренность и продвинутость, принадлежит к тому же классу, что и юла, доставаемая из ящика. Пока еще так и не осуществилось глубинное проникновение к существующим естественным полям с целью подключения интересующих нас волчков. Вот и беспроводная связь, будучи шагом в этом направлении, все еще предполагает подводку энергии «вручную», ни одно техническое устройство еще не обрело собственный спин.

Это довольно позорное обстоятельство с ученым видом и непререкаемостью называют невозможностью вечного двигателя. Хочется сказать: «Расскажите об этом частице нейтрино, которая с первых секунд Большого взрыва, от сотворения мира, так и мчится, не снижая скорости». Для перевода в режим автономного снабжения наша юла должна обладать достаточно длинным и при этом прочным острием, чтобы проникнуть на нужную глубину и приступить к синтезу собственного конденсата. Помимо заботы об остроте острия, возможно, что юлу предварительно нужно еще хорошенько раскрутить, придать ей начальный импульс, руководствуясь задачей преобразования его в автономный базисный спин.

Почему-то я представляю себе будущий техноценоз так. Из коробочек достают две небольшие разноцветные полупрозрачные юлы. Их, не слишком напрягаясь, раскручивают на полу – два-три движения для получения удовольствия, – после чего волчки сами набирают нужную скорость вращения и взлетают под потолок. Они зависают там бесшумно и вращаются настолько стремительно, что создаваемая ими искусственная прозрачность не отличается от прозрачности воздуха. Иногда волчки слегка визуализируются, иногда подают звуковой сигнал – их, в сущности, достаточно, чтобы продуцировать весь техноценоз близлежащего пространства.

Волчки напрямую подсоединены к разнородным полям и генерируют собственные поля: в моем представлении это как минимум две воспарившие юлы – наверное, представление это опирается на взаимодополняемость электрического и магнитного поля, когда лишь изменения одного поля индицируют процессы во втором, а статический заряд, например, на магнитное поле не влияет (и наоборот). Вот и самовращающиеся волчки пронизывают различные поля, заставляя их возмущать друг друга.

Парящие под потолком волчки следят за температурой и влажностью помещения, за энергетической подпиткой отдельных приборов и девайсов, включая мобильные телефоны и другие устройства связи, они одновременно висящие антенны, парящие электростанции, станции скорой помощи (включая, возможно, и психологическую), принтеры для одноразовых изделий из тяжелой материи (типа стульев и одеял), которые теперь можно будет взять с потолка, а на улице они будут буквально с неба сыпаться. Но главным образом две вращающиеся юлы синтезируют новый универсальный конденсат, который и есть, в сущности, не что иное, как альтернативная материя. Не все ее свойства контролируемы и не все предсказуемы, и вопрос «Что уготовит нам сегодня пара волчков под потолком?» будет, возможно, столь же уместным, как и вопрос о предстоящей погоде. Однако проблема разворачивания техноценоза поверх биосферы есть проблема перехода от всегда наследуемой самостоятельности к самовращательности второго порядка. Можно смело добавить: с ;использованием самовращательностей первого порядка, поскольку мы сможем иметь дело с ними самими (и возможно, регулировать спин), а не с их эффектами.

Подобное проникновение, ясное дело, снимает вопрос о вечном двигателе – как говорится, нет ничего проще: копни поглубже и обнаружишь дрожь земли, которая старше самой земли… Что действительно невозможно, так это «вечный успокоитель», в связи с чем роль Перводвигателя, отводимая божеству Аристотелем, конечно, мелковата для Бога и выглядит как ненужное удвоение всегда уже наличного, тогда как быть Первостабилизатором, усмирителем спонтанного ветвления миров – такая задача потруднее будет и, стало быть, она скорее подобает божеству.

Современная физическая теория, так называемая стандартная модель, рассматривает стабилизацию и замедление элементарных частиц как результат своеобразной «сверхпроводимости» в качестве свойства или эффекта синтезируемого конденсата[11]. Впрочем, то, что покой относителен, а движение абсолютно, было ясно уже Галилею, по крайней мере, в пределах земной и небесной механики. Самое интересное и интригующе состоит, конечно, в том, что самовращательность второго порядка осуществляет синтез альтернативной материи (ну ладно, конденсата), то есть генерирует поля с неизвестными заранее свойствами, и если это так в случае самовозрастающей экономики (капитал проникает в душу), то почему это должно быть иначе в случае иных, запущенных на орбиту волчков? Как тут опять не вспомнить чью-то перефразированную пословицу: когда гора падает с плеч, береги ноги. Ну а уж когда запускается на орбиту Большая юла, освобождающая тебя от труда и привычных трудностей – тут уж, пожалуй, береги душу…

И все же, поскольку переход от богостоятельности к самостоятельности свершился, представляется неизбежным и следующий рывок: от подлинной самостоятельности к самовращательности второго порядка.

* * *

Предварительная ревизия будущих техноценозов, несомненно, должна быть проделана. Но пока оставим их в стороне и вновь обратимся к мегамашинам. Здесь, помимо капитала и его порождения, капитализма, есть и еще более фундаментальная реальность, точно так же похожая на Поднебесную, спрятанную в Поднебесной. Она, пожалуй, спрятана еще надежнее, поскольку не совсем даже понятно, какое дать ей имя. Может быть, назвать ее речь – но ясно, что это будет не вся речь, далеко не все речевые практики. Но тогда что? Самовозобновляемый рассказ, история, взывающая к продолжению? Разговор, прорастающий сквозь намерения собеседников и не считающийся с их намерениями?

К этому моменту стоит повнимательнее присмотреться. Вот беседа в рамках самостоятельности собеседников, отражающая их намерения и подчиненная множеству регуляторов: правилам вежливости, ритуальным канонам, интересам участников, которые как раз в порядке соблюдения своих интересов должны сохранять самообладание. Что удается далеко не всегда. Как тут не вспомнить какое-нибудь характерное описание: «Ну а там слово за слово зацепились – и понеслось…»

Что это? Произошел самопроизвольный синтез разговора, нить управления которым была потеряна собеседниками и странным образом обнаружилась внутри самой воронки разговора. Набрав обороты, разговор словно бы сам себя продолжает, он осуществляет себя в окружении обмена товарами, услугами и, конечно же, словами – но этот разговор не подчиняется власти налаженных обменов, он легко освобождается от навязанной утилитарности и втягивает в собственную воронку и своих приверженцев (и таковых немало среди людей), и нередко тех, кто собирался действовать исключительно утилитарно и прагматически. Он осуществляется как самовозрастающая стоимость, как сам себе капитал, и захватывает пространство человеческого присутствия как сокровенная Поднебесная, отделившаяся от профанной Поднебесной. Тогда поверхностная зона контакта покрыта самоуглубляющимися воронками. Прекрасное описание подобных воронок можно встретить у поэтов:

Там речь гудит, как печь, красна и горяча.(Ю. Левитанский)

В этом конденсате гудящей речи работают свои аналоги предприятий (бизнесов) – там разворачиваются разговоры. Каждый из них имеет свою потребительную стоимость – нужно что-то попросить, чего-то добиться, внести уточнения в дела. При этом разговоры (речи) являются ипостасями различных единств и прежде всего – важнейшего из них, аутентичного человеческого присутствия в мире. Быть и говорить – важнейшая тема Ханны Арендт, и здесь спорить с ней трудно:

«Поступки, не сопровождающиеся речами, утрачивают большую часть своего характера откровения, они становятся “непонятны” и их цель тогда обычно шокировать или, как говорится, саботировать поставлением перед свершившимся фактом всякую возможность взаимопонимания. Как таковые они, конечно, понятны, они отклоняют слово и речь и своей понятностью обязаны этому отклонению, понимаемое нами есть именно демонстративная немота. Сверх того, если бы действительно существовало принципиально бессловесное действие, то результирующие из него деяния как бы теряли субъекта действия, самого деятеля, не действующие люди, но роботы исполняли бы то, что для людей неизбежно оставалось бы в принципе непонятно»[12].

В этом же ключе экзистенциальную роль высказывания трактовали и Бахтин и Хайдеггер. Мир, наполненный прекрасными и многообразными делами, даже объективациями и опусами, но лишенный обращенной друг к другу речи, остается сущностно анонимным, и тогда высшее, что он может выразить, – это глубинная тоска по слову.

Несомненно то, что именно на слово, на речь опирается всякая человеческая самостоятельность, и пока я могу говорить, я не порабощен. Ни манипулятивные стратегии, ни власть капитала, ни современная политика как шедевр цинического разума не могут лишить меня авторизации в мире. Любопытно, что здесь Арендт расходится с Марксом, с его представлением о всесилии интересов и неизбежной зависимости риторики от твоего места в общественном производстве и распределении благ. У Арендт читаем:

«Коренная ошибка всех попыток материалистического понимания политической сферы – и этот материализм не придумка Маркса, и даже не специфическое новоевропейское изобретение, он в существенных чертах ровно так же стар, как история политической философии – заключается в том, что вне поля зрения остается присущий всякому поступку и слову фактор раскрытия личности, а именно то простое обстоятельство, что даже преследуя свои интересы и имея перед глазами определенные цели в мире, люди просто не могут не выказать себя в своей личной уникальности и не ввести ее среди прочего в игру. Исключение этого так называемого “субъективного фактора” означало бы превращение людей в нечто такое, что они не есть…»[13]

Что ж, будем считать, что таково предельное экзистенциальное основание речи, что есть такая истина! Но ведь это еще не все. Речь является завершающей или дополняющей проекцией множества феноменов: обещаний, обязательств, актов гражданского состояния и множества других вещей. Здесь, в этой Поднебесной, как раз и спрятана интересующая нас юла, в значительной мере ответственная за производство человеческого в человеке.

Ее простейшим носителем как раз и является самодостаточный разговор. Такие разговоры отнюдь не заполняют поле коммуникации целиком, но они встречаются и встречаются сплошь и рядом поскольку безусловно относятся к сердцевине Weltlauf, мира слишком человеческого. До подобного самодостаточного разговора не всегда доходит дело, требуется определенный энергетический уровень (как для любого волчка вторичной самовращаемости) и стечение обстоятельств: «слово за слово», «зацепились языками» и так далее. Но в итоге разговор завязывается, схлестываются убеждения – и, конечно же, не только установление истины является целью подобных разговоров. Сюда вовлекается практически весь ассортимент языковых игр, годятся даже «ворчалки» и «дразнилки» (без «дразнилок» в легкой форме, без взаимного подначивания, пожалуй, и вообще не может быть настоящей дружеской беседы) – но преобладают остроумие и игра слов как акты самообновления речи. Речевой восходящий столб иногда поднимается как смерч в прериях, втягивая и завихряя близлежащие сознания, и подобно тому как в воронках самовозрастающей стоимости резко повышается интенсивность производства вещей, в завязавшемся самодостаточном разговоре интенсифицируется обмен словами. Процесс этот, пожалуй, можно сравнить с цепной реакцией синтеза, что и резюмируется русской пословицей «Ради красного словца не пожалеешь и отца».

Нас, безусловно, интересует, какое поле Лейбница генерирует данная самовращающаяся юла и какова общая характеристика конденсата, создаваемого самозабвенной речью. К сожалению, пока еще отсутствует аппарат анализа, формирующийся из опыта применения метода юлы, что создает трудности даже для самого общего картографирования.

Как и в случае самовозрастающей стоимости внутри всей многоукладности дистрибуции вещей, мы должны тщательно отделить зону ответственности самодостаточного разговора от «многоукладности», многослойности и многоуровневости соседних и параллельных обменов речами и словами. Просто воля к речи, жажда высказывания, «мука неуслышанности» (Бахтин) – такие вещи здесь не годятся, поскольку они хотя и реализуются через интересующий нас тип разговора, но отнюдьне специфичны для него, они принадлежат всякой речи. Скорее здесь подойдет азарт как вид затронутости, самозабвенность, подстерегающая нас потеря контроля; именно поэтому юла самовращательной речи решительно изымается из дипломатии, где говорящий должен держать свои слова под неустанным контролем, иначе на роль дипломата он в принципе не годится. Но если ты не дипломат, то иногда в досаде самоотчета приходится говорить: «Прости, папа, не смог удержаться».

Разговор, поддерживаемый самовращаюшимся волчком, безусловно, задевает за живое, даже если его предмет до этого не слишком затрагивал нас, а то и вовсе был неизвестен. В вихревой воронке формируются «каверзные» вопросы и точки зрения, которые эту воронку еще больше завихряют, дополнительно интенсифицируют разговор. Согласно Гройсу, большинство так называемых точек зрения в разговорах ради разговора как раз и рождаются. Тут можно добавить, что большинство из них, в свою очередь, только в течение таких разговоров и живут.

Это не повод для иронии. Во-первых, большинство не значит все. А во-вторых, иррадиация этих самодостаточных бесед «вовнутрь» вносит огромный вклад в человеческую суверенность. Да, папа может пострадать (ох уж это «красное словцо»), истина может не утвердиться и даже не родиться в таком споре, но сама открытость, готовность решить нечто важное, быть может самое важное, посредством альтернативной материи, такой тонкой материи, как слова, есть безошибочное свидетельство одушевленности и одухотворенности говорящего субъекта. Более того, доступность соответствующего измерения как раз и задает надлежащую мерность субъекта, сами люди суть существа, которым это доступно. Но здесь же и опасность (прямо по Хайдеггеру – Гельдерлину), поскольку юла, отпущенная или ушедшая в свободное вращение, непременно в какой-то момент окажется по ту сторону добра и зла, отдав предварительно должное и тому и другому.

Можно сказать попросту, что собеседники могут наметить себе любые цели, они могут считаться или не считаться друг с другом, тем не менее разговор все равно способен заставить их с собой считаться. Если отталкиваться от «желающего производства» Делеза и Гваттари[14] в качестве первичного бульона психического и ввести затем в него гравитацию и центры кристаллизации, то помимо атрибутирования желаний субъектам или акторам, то есть появления более крупных единиц вроде моих, его или ее желаний (и вообще чьих-то), происходит еще особая атрибуция желаний самого разговора, которые лишь после этого, лишь опосредованно становятся моими, оставаясь все же силовыми линиями беседы-разговора. Любопытно, что даже в многообразных перекрестных проекциях «другой – я», которые так любят описывать французские персоналисты и постструктуралисты, в этой ажурной многоэтажной постройке желания, исходящие из самого разговора, из особым образом организованного потока слов, сохраняют собственную автономию порой к немалому удивлению субъектов, выстраивающих речь, насыщенную чувствами и желаниями. И те, кто вроде бы сумел учесть все желания другого, нередко оказываются у разбитого корыта, поскольку с желаниями самого разговора совладать не удалось.

Несомненно, в этом конденсате самовращающихся волчков стоит выделить поле азарта. Оно отличается по своей интенсивности от поля, генерируемого собственно азартными играми, но сохраняет близость к нему, оба, по сути, являются флуктуациями все того же общего, единого поля и пронизывающего риск-излучения[15]. А где риск-излучение, там и защитные устройства. Вольфганг Гигерих сравнивает разговор с настольной игрой[16], когда «на стол» выкладываются игровые комбинации, подобные карточным – и игрока, конечно, влечет к этому столу в надежде на выигрыш или в надежде отыграться: в этом азартные игроки и азартные спорщики суть одного поля ягоды. В ход идут не одни только «аргументы установленного порядка», но и реплики произвольного вида. То и дело слышится: «Ну что, нечем крыть?», и многое зависит от спина образовавшейся в результате вихря частицы, завертевшейся юлы. И хотя следует отдать должное проницательности Гигериха, но в качестве модели для полей высокой интенсивности больше подходит описание «игры в дурня», данное Гоголем в «Пропавшей грамоте»:

«У деда на руках одни козыри; не думая, не гадая долго, хвать королей по усам всех козырями.

– Ге-ге! да это не по-козацки! А чем ты кроешь, земляк?

– Как чем? козырями!

– Может быть, по-вашему, это и козыри, только, по-нашему, нет!

Глядь – в самом деле простая масть. Что за дьявольщина! Пришлось в другой раз быть дурнем и чертаньё пошло снова драть горло: “Дурень, дурень!” – так, что стол дрожал и карты прыгали по столу»[17].

Как тут, в этом описании, не узнать спонтанный разговор, генерирующий поле азарта и, в свою очередь, индицируемый этим полем! Но надо признать, что конденсат к этому полю вовсе не сводится, и опосредованное принятие желаний разговора как моих собственных – это важная составная часть производства человеческого в человеке. Желание поговорить можно сравнить с практикой вождения. Вот владелец машины: он считается с ее устройством и правилами дорожного движения, пользуется своим транспортом, когда нужно куда-нибудь доехать. Но автомобиль – это все же юла в ящике, как, в сущности, и все современные машины, тем не менее и тут желание просто поездить принимается в состав собственных желаний. Что же касается стихии разговора, то, применяя метод юлы, в нем можно распознать самовращающийся волчок со всей совокупностью следствий автономного и даже суверенного самовращения: тут осуществляется желающее производство, приумножаются знания и смыслы, и процессы эти идут, говоря словами поэта, «то вместе, то поврозь, а то попеременно». Поэт правда, добавляет в качестве затаенного пожелания:

Давайте говорить друг другу комплименты –Ведь это все любви прекрасные моменты.

И далее:

Давайте жить, во всем друг другу потакая, –Тем более, что жизнь короткая такая.(Б. Окуджава)

Но самодостаточный разговор такой режим не поддерживает, несмотря на наше возможное согласие жить именно так. Агональность и борьба за признанность как сердцевина экзистенциального измерения неразрывно связаны с новообретенным желанием бросаться в разговор как в омут, более того, даже обретенная признанность не освобождает от воздействия полей этой чрезвычайно азартной игры. Присвоенные желания при этом не имеют пика насыщения и относятся к категории сладчайшего.

* * *

Описание всей совокупности эффектов и спецэффектов не входит в нашу задачу, но ясно картографирована пока далеко не вся Поднебесная, спрятанная в Поднебесной. Волчки-воронки разговоров разворачиваются на полевом уровне, при этом они даже дополнительно экранируют тот факт, что на некотором отдалении и даже буквально рядом вращается еще одна юла, с иной амплитудой и несравненно больших размеров. И с собственным спином. Это не что иное, как тождество самости и субстанции, или самости и самосознания, выведенное Гегелем в качестве итога поступательного развития понятия. Тождество существует в режиме автоколебаний, или флуктуаций, так что здесь могла бы подойти и такая характеристика, как «частота». Мерцающая (мерцательная) природа сознания не ускользнула, разумеется, от внимания феноменологии, на нее указывали и Декарт, и Гуссерль, и Пятигорский – Мамардашвили. Тождество самости-сознания является важнейшей ипостасью этого «феномена» и отвечает за человеческую самостоятельность.

Колебания в контуре «самость – субстанция», несомненно, содержат вращательный момент, прекрасно описываемый историей о Колобке[18]. Колобок ушел от бабушки, от дедушки, от зайца, волка и так далее, и каждое «ушел» есть манифестация самости, простое я есть. Казалось бы, ушел и скройся, целее будешь. Оставайся сам себе хитрым, и не нужно будет столько крутиться и катиться. И подобная стратегия самостоятельности существует, ее можно рассматривать как сквозную шпионологию мира, связанную с неустранимой заброшенностью и самозабрасыванием, позволяющим уйти от всех исчерпывающих идентификаций. Однако стратегия эта не единственная, и буквально рядом с ней проходит орбита, вдоль которой вращается Колобок и великое множество колобков, крутящихся и в нашем внутреннем мире, и в то же время в собственном пространстве, которое этим вращением и создается.

Крутящий момент (спин) состоит в том, чтобы рассказать о себе, о том, как ты ушел и сумел дойти, сумел прильнуть к океану историй. В этом океане сохранен каждый, про кого есть история и пока она есть. Ты возобновляешь историю и продолжаешь ее, ведь ты ушел не только от бабушки, но и от дедушки, и от волка. Ты ушел от преследования, от несправедливости, от недооценки, и тебя слушают, подтверждая тем самым твое существование. Кроме того, на этой же орбите ты слушаешь и распознаешь истории о себе. Вот звучит история об ушедшем от волка и от зайца. «Да это же обо мне! Я узнаю все ее перипетии, она, несомненно, касается меня и дает мне силы. Я есть!»

Так вращается этот волчок по довольно замысловатой многоступенчатой орбите, своим челночным движением он обеспечивает единство самости и субстанции.

* * *

Если я не ушел от бабушки или от дедушки – меня нет. Если ушел, но никто не узнал об этом – меня нет. Но если я есть, то я совершаю вклад в то, что вообще есть я, этого бытия может хватить и для тех, кто не подключился непосредственно к полю самодвижущегося волчка. Дело тут обстоит примерно так же, как в случае коллективного иммунитета: совсем не обязательно всем индивидам непременно переболеть или вакцинироваться. Вот и Колобок своей песенкой, своей историей по кругу не только утверждает себя как личность, но и тех, кто рядом, и окружающих спасает от безличности. Рано или поздно песенка Колобка в прямом эфире прервется: он-таки попадется – дедушке, волку, медведю, лисе. Или пропадет где-нибудь. Но песенку эту непременно подхватят, ведь юла саморассказываемой истории крутится и передает крутящий момент всем попадающимся колобкам: «Расскажи, от кого ты ушел! Расскажи, как страдал! «Расскажи, как добился успеха, расскажи и приобщись к субстанции своей историей». А история, и рассказанная и дошедшая (услышанная), инициирует отрыв я-присутствия от фоновой анонимности, и тогда прощай бабушка с дедушкой. Тогда я обретаю самостоятельность благодаря самовращательности волчка и эффектам его полей.

Следует отметить важную вещь: юла самовозрастающей истории, истории, которая то моя, то обо мне, вращается не останавливаясь с того момента, как была запущена. Но среди важнейших эффектов такого вращения присутствует относительный покой. Для физики подобные вещи давно известны и очевидны, а вот феноменология только подходит к их осознанию. Можно, например, сказать, что таким образом сохраняется самотождественность я. Если волчок остановится и трансляция песенки прервется, а Колобок, допустим, продолжит свой побег в молчании, то откуда мы будем знать, что это тот же самый Колобок, если он и мелькнет перед нами в самом начале и ближе к концу? Откуда он сам будет знать это, если нет истории? Наш Колобок, скорее всего, исчезнет в любом из эпизодов, и каждый из ловцов (волк, заяц, медведь) будет иметь дело со своим собственным колобком.

Именно так обстояло дело в архаическом социуме: ребенок, скажем мальчик, не прошедший инициацию, и взрослый охотник – это отнюдь не тождественные существа. У них разные имена, различный жизненный опыт, разная чувственность, поскольку основные аффекты записаны в трансперсональной матрице, а не в индивидуальном теле, но главное – между ипостасями отсутствуют перекидные мостики историй. Если же далее происходит экстраординарная инициация шамана (например, на охотника или пастуха снизошел дух одного из предков-шаманов), то перед нами опять новое существо: шаман не вспомнит прежний охотничий опыт как свой. Так все шло до тех пор, пока не был запущен самовращающийся волчок, способный продуцировать биографическое единство, причем не только пожизненно, но и посмертно. В каком-то смысле если и не бессмертие души, то ее удивительную долгосрочность, «живучесть», удалось обрести в новой субстанции: не в богостоятельности, посредством которой отбираются праведники и спасенные, а в самовращательности, в истории, которая, если она о тебе или твоя, способна тебя увековечить.

Таким образом, эффект покоя и устойчивости это и есть суть той работы, которую совершает непоседливый Колобок. Но есть еще и множество спецэффектов и проекций на разные поверхности. Когда метод юлы войдет в практику, все они, конечно, будут описаны и классифицированы – и сопоставлены с волчками фюзиса в порядке изохронии.

Сейчас я хочу подчеркнуть, что одним из спецэффектов нашей самой большой самовращательной юлы является литература. Нет, не вся литература и не всё в литературе, тут дело обстоит так же, как и с дистрибуцией вещей, которая ведь осуществляется и помимо товарного производства. Но задумаемся вот над каким ключевым моментом. Колобок вышел в эфир, ему важно передать репортаж, важно рассказать свою историю и быть услышанным, зарегистрированным в существовании. Однако в эфире он не один, существует конкуренция историй и за внимание слушающих надо бороться. Следовательно, недостаточно оповестить мир о том, что ты от зайца ушел и от волка ушел, нужно еще рассказать, как ты это сделал, требуется сюжет, интрига, определенный порядок слов. Эти требования отчасти похожи на желания «самого разговора», внедряемые впоследствии во внутренний мир как мои собственные желания, но все же отличаются особой интенциональностью. Литература в значительно степени получает свой облик в силу конкуренции историй, включая и конкуренцию тех, кто уже выиграл первую привилегию особого внимания.

Писатель есть колобок, который наконец встретился с лисой – но дальше его сказка может иметь и иное, совсем неожиданное окончание. Классическая версия сказки описывает судьбу среднего литератора: лиса, будь она критиком или олицетворением читательской аудитории, съест колобка и забудет; и это, заметим, далеко не худшая участь – спросите у засохших колобков-пирожков, которых вообще никто не заметил и не услышал. И не отличил от праха земного.

Однако если перед нами великий писатель – Пушкин, Набоков или Фолкнер, – с ними дело обстоит иначе. Увидев лису, такой колобок не задумываясь покатится к ней и вспрыгнет прямо на носок. И конечно же, запоет свою песенку. Обрадованная лиса, в свою очередь, откроет рот – но так и замрет. Застынет с приоткрытым ртом, ибо таково чудесное свойство песенки этого колобка. Лиса так и будет стоять, пока не перебросит чарующего певца-сказителя на трепещущий носок другой лисы, которая – и в этом нет сомнений – не замедлит оказаться рядом. И вот спустя какое-то время, возможно немалое, быть может пройдут месяцы, годы, десятилетия, мы сможем увидеть странную картинку.

Мы увидим поляну, сплошь заполненную лисами, этими профессиональными охотницами за колобками. Все они будут стоять с приоткрытыми ртами, а наш колобок будет перескакивать с одного лисьего носика на другой, а потом воспарит, продолжив свое вращение и свою песенку в воздухе.

И тогда другой, свежеиспеченный колобок, увидев эту картинку, эту высокоорбитальную частицу с эталонным спином, произнесет: «Прощайте, бабушка и дедушка», – и устремится в свой собственный поход. Таков один из важнейших спецэффектов нашей юлы.

* * *

Метод юлы позволяет поставить еще одну проблему. Он может быть применен для диагностики современности. Предварительно уже был обозначен вектор восходящего хронопоэзиса, отталкивающегося от исходной самовращательности, от уровня фоновых автоколебаний и ветвления миров. В теологической иерархии далее следует богостоятельность человека, затем его самостоятельность, а затем и самовращательность второго порядка, готовность к запуску волчков, что как раз и отражает способность к синтезу материи. Можно, конечно, представлять дело так, что та или иная юла достается из ящика, осуществляется ее пробный запуск и, если результаты такового впечатляют или, по крайней мере, устраивают, начинается работа над отправкой юлы в автономное плавание. В действительности дело происходит не совсем так, и вихри альтернативной материи скорее обживаются по мере их обнаружения, при этом поля азарта, наиболее характерные в качестве эффектов искусственной прозрачности, специально блокируются. И в целом освоение нового конденсата по-прежнему напоминает маленькое чудо.

Все векторы хронопоэзиса предполагают увеличение парка вращающихся волчков и, соответственно, обогащение конденсата человеческой реальности как альтернативной материи. На больших отрезках истории это действительно так. Однако для конкретных эпох могут быть характерны и противоположные тенденции – это во-первых; а во-вторых, хронопоэзис вовсе не обязан иметь predestination, некое записанное где-то предназначение. Вместо того чтобы задуматься над запуском новой юлы на орбиту человеческого или сверхчеловеческого, уже работающие волчки могут быть остановлены и брошены в ящик.

Применение метода юлы в качестве объективного теста дает основания полагать, что нечто подобное как раз сейчас и происходит. Посмотрим под этим углом зрения на судьбы трех выделенных здесь волчков и их конденсатов, на совокупность многомерных проекций, где каждая проекция легко представляется в виде самостоятельного феномена, хотя и является эффектом самовращающегося волчка, что становится очевидным в случае обращения к методу юлы.

Начнем с самовозрастающего капитала и его проекций. После того как первый коммунистический бунт провалился и юлу товаропроизводящей экономики не удалось остановить и забросить в ящик, за дело взялась социальная инженерия, поставившая своей задачей как раз тотальную ликвидацию многоукладности человеческого в человеке. И надо отметить, что успехи в деле торможения волчка и блокировки неподконтрольных проекций очевидны. Бизнес уже не просто призывают к социальной ответственности, но все чаще принуждают к таковой. Повсеместно принимаются меры для контроля и сдерживания рискованных инвестиций, повсюду мы видим торжество социального иждивенчества и, так сказать, ползучего социализма. Сохраняют лишь самые низкоэнергетические уровни работающего капитала, если можно так выразиться, с низким спином; они, эти уровни, и вправду меньше «фонят», но в пределах близкодействия оказывают свое преобразующее влияние на реальность слишком человеческого. И дистрибуция вещей через квоты и прожиточные минимумы медленно, но неуклонно изымается из воронки или из вихря самовозрастающей стоимости.

Пока еще расширенное воспроизводство не может быть выведено из самовращения Д – Т – Д, отделено от капитала и рынка. Сброс в овеществление все еще не стал простой технической процедурой. Но все больше экономистов, да и просто людей понимают: эту юлу собираются остановить и бросить в ящик, причем за дело взялись уже не только марксисты, но и собственно «цивилизаторы», контролирующие западный мир, так сказать, прямые агенты остывающей Вселенной. Чем это грозит человечеству, можно видеть по интенсивности блокировки той или иной проекции: речь идет о расставании с предприимчивостью, которая генерируется капиталом буквально на уровне поля Лейбница. Ясно, что это в интересах «цивилизаторов», поскольку сворачивание предпринимательской инициативы означает и устранение противодействия социальной инженерии.

Теперь присмотримся к колобку коммуникации на орбите. Его самовращение обеспечивает тождество самости и субстанции, давая опору суверенности индивида: сегодня такая опора не требуется, она даже мешает достижению гомогенной социальной среды. Кроме того, как уже отмечалось, стратегия авторствования инициируется и поддерживается конкуренцией колобков, той настройкой, которая в итоге позволила человечеству обрести великую литературу. Немало, конечно, и побочных последствий, связанных с тем, что орбита любой большой юлы на значительном своем протяжении проходит по ту сторону добра и зла. Колобок не исключение, он обеспечивает суверенность и поддерживает литературу как конкурентную среду, по сути, как форму борьбы за признанность, где к тому же осуществляется раздельный зачет этической и эстетической участи (Набоков). И еще он дразнит дедушек-бабушек и прочую живность.

Но для охлажденной и даже для охлаждающейся социальности суверенность индивида помеха, а не ценность. Это же касается и борьбы за признанность как перманентного источника несправедливости. Поэтому новый гуманизм склонен полагать, что конкуренция историй должна быть остановлена – и это, по-видимому, произойдет в несколько этапов. Первый этап, разворачивающийся сейчас, – это вытеснение литературы как продвинутой песенки Колобка «сторителлингом» в самом широком смысле. Тут и корпоративные собеседования, с которых story telling, собственно, и стартовал, и ширящаяся практика арт-терапии, где без всякой дискриминации практикуется такое замечательное лечебное средство, как внимательное выслушивание. Ну и незатейливые мемуары, которые оседают в литературных архивах, – пока неизвестно, что делать с такими гигантскими залежами ископаемых, но как знать, может, со временем они станут чем-то вроде электронной нефти…

Следующая стадия торможения и приостановки юлы, скорее всего, пройдет под девизом «Одна история не хуже другой», и, исходя из этого принципа равенства, предпочтение определенного рода историй, скажем, Чехова, Набокова, Стриндберга или Стивена Кинга есть дискриминация, с которой нужно бороться. Если уж и вводить преференции для авторов, то они должны быть прозрачны и носить этический характер: например, стоило бы установить, не придерживается ли автор-претендент скандальных политических взглядов, не расист ли он, не заподозрен ли в гомофобии и так далее. Словом, расхождения между этической и эстетической участью должны быть решительно устранены, что уже давно сделано по отношению к актуальному искусству (которое, к счастью для социальной инженерии, не обладает моментом самовращаемости, в отличие от литературы).

Вероятно, последние конкурентные истории в духе песенки Колобка будут называться «Как я сменил пол и обрел новую жизнь» (после чего, разумеется, и от бабушки ушел, и от дедушки ушел). Но по мере нарастания банальности случившегося и эти истории станут лишь простым поводом что-то сказать. И тогда остановленную юлу можно будет смело бросать в ящик.

Что касается воронки разговора, обладающего собственным спином, то ровно те же тенденции просматриваются и здесь. Благодаря социальным сетям разговоры как таковые мало-помалу выбывают из человеческой практики, они переносятся в герметичное пространство, что приводит к почти полному их обезвреживанию, во всяком случае, паразитарные поля в значительной мере блокируются. Если же такие разговоры все же возникают «в реале», то страх перевешивает все прочие чувства их участников, и бедные собеседники все больше напоминают начинающих велосипедистов, которые так и не научились ездить в свое удовольствие, стало быть, должны постоянно думать о том, чтобы не потерять равновесие и не упасть. «Страх вратаря перед одиннадцатиметровым» – так назвал когда-то свой роман австрийский писатель Петер Хандке, но кажется, этот страх ничто по сравнению со страхом собеседников друг перед другом. Похоже, и с самовращательностью разговора социум больше не справляется.

Констатируя факт убыли предприимчивости, приостановку борьбы за признанность и невероятное оскудение рынка обмена словами – и даже оставляя пока в стороне соображения о том, насколько эти тенденции необратимы, – можно смело говорить о выпадении измерений человеческого присутствия; и это тот результат, который фиксируется применением метода юлы. Зачистка паразитарных полей, в значительной мере определявших бытие навстречу друг другу, просто бросается в глаза. И прежде всего заблокированы поля азарта, генерируемые всеми самовращающимися волчками, а эти несомненно опасные по своему воздействию поля в то же время необходимы для поддержания предприимчивости, инициативы, готовности к риску, а значит, и для человеческой суверенности. Все значимые мыслители от Аристотеля и Гегеля до Ницше и Хайдеггера не уставали напоминать об этом.

Достоевский, точнее всех предвидевший угрозу или, лучше сказать, перемену участи, высказал устами своего персонажа:

«Клянусь вам, господа, что слишком сознавать – это болезнь, настоящая, полная болезнь. Для человеческого обихода слишком было бы достаточно обыкновенного человеческого сознания, то есть в половину, в четверть меньше той порции, которая достается на долю развитого человека нашего несчастного девятнадцатого столетия…»[19]

Больше известно другое изречение: «Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил». Но в любом случае писатель попал в точку: именно обуздание и сужение разброса, флуктуаций непредсказуемого человеческого и есть то, с чем мы сегодня имеем дело.

Одно за другим отключаются или блокируются экзистенциальные измерения, что на языке термодинамики может быть описано, как стабилизация и усреднение частиц-индивидов, стандартизация их внутреннего устройства и преодоления броуновского разброса. В целом это вполне соответствует картине остывания, перехода от флуктуаций и вихревых полей к гомогенному конденсату. Отсюда автоматически не следует, что человека удалось сделать умнее, терпеливее, удалось облагородить его или осчастливить. Однозначно следует лишь то, что его удалось сузить. То есть редуцировать, избавить от лишних измерений, сделать вполне вычислимым и исчислимым существом. Если же вместо термодинамики применить термины квантовой механики, можно говорить об успешном расщеплении суперпозиции и полной декогеренции… Экранированы импульсы бессознательного, позывные трансперсональных матриц, источники риск-излучения, просто «взбрыки» на ровном месте.

На самом деле говорить о полной зачистке полей и остановке волчков пока еще рано. Все же свободная воля неистребима, и право на каприз, на своеволие и по сей день не дает угаснуть сознанию. Зато вырисовывается теперь вполне объективное, регистрируемое определение варваров, мракобесов и прочих врагов прогрессивного человечества: это те, кого не удалось сузить, кто не поддался обузданию и сохранил взаимодействие со всеми полями. Таковой, в частности, является и целая страна – Россия.

А что же делать этим неуспокоившимся душам? Не влиться ли им в ряды защитников природы с собственным девизом: «Сохраним самовращение великих волчков! Оставьте юлу в движении, а человека в покое!»

Швабра Витгенштейна

«Когда я говорю: “Моя швабра стоит в углу”, то о чем, собственно, это высказывание о палке и щетке? Во всяком случае, его можно было бы заменить другим высказыванием о положении палки и положении щетки. А ведь это высказывание более детально проанализированная форма первого. <…> И смысл первого предложения предполагал это как бы в скрытом виде. В проанализированном же предложении это выражено явно. Так что же, тот, кто говорит, что швабра стоит в углу, по сути, имеет в виду следующее: там находится палка и щетка и палка воткнута в щетку? Спроси мы кого-нибудь, действительно ли он так думал, он, по всей вероятности, ответил бы, что совсем не думал о палке и щетке порознь. И это был бы верный ответ, ибо он не собирался говорить ни о палке, ни о щетке в отдельности. Представь, что вместо “Принеси мне швабру!” ты говоришь кому-то “Принеси мне палку и щетку, в которую она воткнута!”. Не прозвучит ли в ответ на это: “Ты просишь швабру? Почему же ты так странно выражаешься?” Будет ли точнее понято детально проанализированное предложение?»

Людвиг Витгенштейн[20]

От швабры Витгенштейна к атому Бора и далее

Перед нами просто и точно сформулированный парадокс, который так и не привлек надлежащего внимания. Для большого количества предположений этот парадокс может служить универсальным контрпримером. Итак, если ты хочешь, чтобы тебя лучше поняли, предложи более подробное описание, сделай «детально проанализированное предложение», как его называет Виттгенштейн. Сделай это, и ты, по крайней мере, не прогадаешь. И вот, добиваясь исчерпывающего понимания, я и говорю: принеси мне щетку, в которую воткнута палка! И что же? Вопреки ожиданиям, вопреки вполне логичному теоретическому предположению, более обстоятельное описание как раз и вызвало затруднения…

Но как такое может быть (при том что подобное случается сплошь и рядом)? Почему «швабра» и есть самое точное имя для нашего предмета в отличие от «палки со щеткой» и «вон той штуковины в углу»? Допустим, швабра есть не подлежащая дальнейшему уточнению смысловая единица. Но почему «дальнейшее уточнение» вообще способно привести к результату, противоположному ожиданиям? Почему отсутствует напрашивающийся к уточнению парный термин «расточнение»? И еще множество вопросов возникает в этой связи, некоторые из них оказываются метафизически нетривиальными. Таков вопрос о надлежащем уровне точности, вопрос, который мы можем прояснить, фигурально сметая с него пыль и сор шваброй Витгенштейна.

Вспомним бритву Оккама – это инструмент, предназначенный для отсечения всех избыточных и промежуточных сущностей. Швабра Витгенштейна действует более тонко: она расчищает поверхность до нужного уровня точности. При этом мы должны признать, что все уровни точности равноправны, если каждому из них соответствует некий собственный набор феноменов. Уточнение швабры до состояния щетки, насаженной на палку, нелепо, однако если мы хотим, например, представить мир щеток – что вполне возможно для какой-нибудь детской (или не детской) познавательной передачи, – то там, наряду с платяной, зубной щеткой и кисточкой, вполне уместной будет и щетка, насаженная на палку (ведущий может предварить это словами: «А вот и наша знакомая швабра – она тоже щетка»). То есть уточнение, поначалу совершенно бессмысленное, все же обрело некий топос уместности, хотя и весьма экзотический.

С другой стороны, «расточнение» до уровня «длинной штуковины в углу» – и оно может обрести свой оптимальный диапазон, если, например, нужно потревожить кота, забравшегося на высокий шкаф, – тут ведь, в принципе, подойдут и лыжи, тоже почему-то стоящие в этом углу.