Помоги проекту - поделись книгой:
В это самое время в Москве, в кремлевской квартире Сталина, собрались близкие к нему люди, члены политбюро ЦК ВКП(б) Молотов, Микоян и Ворошилов. За ужином разговор шел об отношениях с Германией и напряженной обстановке на западной границе.
По воспоминаниям Микояна, Вождь стоял на том, что «Гитлер не начнет войны в ближайшее время». Но последние доклады, поступавшие из погранвойск, в которых говорилось об интенсивных перемещениях немецких войск, поколебали его уверенность. Получив от руководства советской нелегальной разведки по-партийному смелый и по-чекистски правдивый доклад о неизбежности начала войны в самое ближайшее время, Сталин поручил тщательно проанализировать все поступившие данные из закордонных резидентур и оперативно подготовить аналитический отчет. Практически одновременно с этим он дал указание Молотову получить у посла Германии графа фон дер Шуленбурга официальные разъяснения по поводу того, что происходит на советско-германской границе. Также были вызваны нарком обороны СССР маршал Тимошенко и начальник Генштаба генерал армии Жуков.
Прибыв в кремлевский кабинет, они подтвердили данные о подозрительных перемещениях войск вермахта вдоль всей западной границы СССР. Вождь на этот раз не оставил без внимания доклад военачальников и распорядился подготовить указание о приведении в полную боевую готовность частей Красной армии. Но вместе с тем Вождь попросил, чтобы «войска Красной армии своими действиями не провоцировали германских генералов». Он интуитивно помнил о «предостережении» Гитлера «не поддаваться провокациям, которые могут стать делом рук тех генералов, которые забыли о своем долге».
Покинув Кремль и возвратившись к себе, Тимошенко и Жуков занялись подготовкой директивы, сегодня известной как Директива № 1. В ней командующие западными военными округами, Балтийским и Черноморским флотами предупреждались о вероятном – в течение 22 и 23 июня – нападении Германии, которое «может начаться с провокационных действий». Директива требовала привести подчиненные части в полную боевую готовность, а в случае осложнения обстановки «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». Передача Директивы на места в зашифрованном виде началась только после 23 часов 21 июня и закончилась в 00 часов 30 минут уже 22 июня 1941 года.
Вслед за Тимошенко и Жуковым в кремлевский кабинет Сталина был вызван нарком НКВД СССР Лаврентий Берия. В его докладе также содержались данные, указывающие на приближающуюся войну. Один из наиболее ценных агентов советской разведки – сотрудник германского посольства в Москве Герхард Кегель (оперативный псевдоним – ХВЦ) сообщал: «…во внутреннем дворе в Леонтьевском переулке в спешном порядке уничтожаются документы». Документов было такое количество, что столб дыма поднялся над крышами домов. Ранее, утром 21 июня 1941 года, Кегель проинформировал своего куратора, полковника Леонтьева из 5-го управления (военная разведка) Генштаба Красной армии, о том, что посол Вернер фон Шуленбург «…получил телеграмму из Министерства иностранных дел в Берлине… из которой следовало, что война Германии против СССР начнется в ближайшие 48 часов».
Сталин принял информацию к сведению и после ухода Берии, оставшись один, некоторое время работал над документами. О чем он думал в те роковые для страны и советского народа часы, так и останется тайной. Корил ли он себя за неадекватные шаги при оценке политической обстановки, за политическую близорукость и приверженность только одной, принятой им самим политической концепции? Мог ли он, умудренный и искушенный в политических интригах человек, изменить что-то за оставшиеся до начала громадной трагедии часы? Ни его ближайшему окружению, ни последующим поколениям узнать этого не дано…
После часа ночи Сталин покинул Кремль, выехал на Ближнюю дачу, в Кунцево, прилег на любимый диван в кабинете и забылся тревожным сном.
Гитлер и его ближайшее окружение в эту ночь бодрствовали. В имперской канцелярии царила радостная, возбужденная, но вместе с тем и напряженная атмосфера. Все бросали нетерпеливые взгляды на часы. Стрелки неумолимо приближались к роковым цифрам: 22 июня 1941 года, 3 часа 30 минут. Не выдержав, Гитлер покинул кабинет и в сопровождении своей охраны совершил короткую автомобильную поездку по ночному городу.
Рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Геббельс, находившийся при нем, позже записал в своем дневнике:
«…Итак, наступление начинается в 3:30. Сто шестьдесят укомплектованных дивизий. Линия наступления протяженностью в три тысячи километров. Самое крупное во всем мире сосредоточение войск. По мере того как приближается час решения, фюрер все более освобождается от давившего на него страшного бремени. Он просто оттаивает…
Сталин должен пасть…
Сделано все, что вообще можно было сделать. А теперь решить все должно военное счастье…»
До начала войны оставалось меньше трех часов.
На часах было 0 часов 30 минут. Комендант Сокальского участка капитан Бершадский на грузовой машине доставил перебежчика – им оказался ефрейтор Лисков, военнослужащий 221-го саперного полка 15-й дивизии вермахта, – в город Владимир-Волынский, в штаб 90-го погранотряда. В ходе допроса, проводившегося начальником отряда майором Бычковским, Лисков сообщил: «…перед вечером командир роты лейтенант Шульц заявил, что сегодня ночью после артиллерийской подготовки часть начнет переход Буга на плотах, лодках и понтонах…»
Бычковский немедленно доложил о показаниях Лискова дежурному штаба погранвойск бригадному комиссару Масловскому, а вслед за этим командующему 5-й армией генерал-майору Потапову. Генерал Потапов оперативно передал информацию Бычковского напрямую в Генштаб Красной армии в Москву. На весах войны информация Лискова, как и остальных перебежчиков, уже практически ничего не весила – она стала лишь запоздалым подтверждением фатальной ошибочности в тактической реализации глобальной советской военной доктрины, порожденной волей и непримиримым упорством Сталина.
Время неумолимо отсчитывало последние минуты, и наконец военная машина вермахта пришла в запрограммированное движение. Предрассветную тишину взорвал гул мощных авиационных моторов. С аэродромов в Восточной Германии, Польше, Венгрии и Румынии самолеты дальней авиации поднялись в воздух и взяли курс на восток. Первые бомбы упали на Севастополь уже в 3 часа 15 минут. Спустя пятнадцать минут рев десятков тысяч артиллерийских орудий, казалось, обрушил небеса на землю по всей линии советско-германской границы, от карельского севера до бессарабского юга. Ночь мгновенно превратилась в день. Смертоносный огненный вал, сметая все на своем пути, покатился на восток, в сторону Москвы. После завершения артподготовки ударные части вермахта поднялись в атаку, в их числе 134-й пехотный полк под командованием полковника Артура Бойе.
Пройдет несколько часов, и он запишет в своем дневнике, который назовет «История 134-го пехотного полка, или Борьба немецкого мастера против Советов»:
«…22 июня полк занимает укрепления, еще одна ночь, и тогда начнется невиданная борьба порядка против беспорядка, культуры против бескультурья, хорошего против плохого. Как мы благодарны фюреру, что он вовремя заметил опасность и неожиданно ударит. Еще только одна ночь!..
За рекой Буг стоит враг. Стрелки часов медленно движутся. Небо розовеет. Три пятнадцать! Ударила наша артиллерия.
Огонь ведется из сотен стволов. Передовые группы бросаются в лодки и переправляются через Буг. Бой начался! Неожиданный удар удался – другой берег наш! Звучат выстрелы. Здесь горит дом, там соломенный стог. Первое сопротивление сломлено. Теперь вперед, дальше!..»
Подспудный страх перед мощью Красной армии и вождем «азиатских орд» – Сталиным, внутренне точивший душу Бойе, Гота и других гитлеровских офицеров и солдат, быстро улетучился. Фюрер, как всегда, был прав: Россия действительно оказалась «колоссом на глиняных ногах». Гений и воля фюрера вели вермахт к величайшей победе нового германского порядка, которую когда-либо знал этот мир. К ногам будущего «тысячелетнего Рейха» должна была пасть огромная, с неисчерпаемыми природными ресурсами советская империя.
Танковые клинья генералов Гота и Гудериана смяли большинство передовых рубежей обороны советских войск и, сокрушая все на своем пути, устремились вглубь территории СССР. И если на земле хозяевами положения были моторизованные части вермахта, в воздухе господствовали асы люфтваффе. В первые часы войны германская авиация уничтожила почти всю фронтовую авиацию Западного и Киевского Особых военных округов, множество складов с оружием, боеприпасами, большое количество военной техники.
Прошло несколько часов с начала войны, а командующему авиацией Западного Особого военного округа генерал-майору авиации Ивану Копецу практически некого и нечего было поднимать в воздух. Получивший звание Героя Советского Союза за бои в Испании, Копец застрелился, и он был далеко не единственным, кто покончил с собой в тот период. Одни пускали пулю в лоб или сердце, другие, расстреляв весь боезапас, шли на таран с врагом, чтобы ценой своей жизни хотя бы на мгновение задержать наступление врага. Но ни бесстрашные «сталинские соколы», ни «экипажи машин боевых», ни отдельные смелые и инициативные командиры, которые, не дожидаясь приказов сверху, на свой страх и риск принимали бой с гитлеровцами, были не в силах противостоять превосходящему в тактической силе и военной организованности противнику.
Это была не их вина, а вина Генштаба Красной армии и высшего политического руководства СССР. Они не только недооценили ударный потенциал вермахта, политическую подлость правителей Германии, но и, к великому сожалению, в час испытаний не смогли обеспечить должное эффективное управление войсками, не проявили умения в критической ситуации сохранить жизнь солдат и офицеров для организации отпора. Каждый шаг, каждый маневр приходилось болезненно согласовывать с вышестоящими инстанциями в условиях военно-политической истерии и непонимания обстановки на месте. Многие командиры просто не умели или боялись взять на себя ответственность в сложной ситуации. Принятие тактически и стратегически верных решений срывалось или несоразмерно затягивалось, что приводило к еще большим потерям и проблемам. И все же были те, кто осмеливался действовать на свой страх и риск, выводя части и подразделения из нескончаемых котлов и окружений, организуя достойный отпор и по возможности крепкую оборону. Благодаря их смелости, умению правильно применить профессиональные военные навыки первые недели войны стали жестоким разочарованием для многих солдат и офицеров Третьего Рейха. Упорство в отстаивании самых малых рубежей помогло сохранить веру в несокрушимость Красной армии и обязательную победу над врагом.
Но пока что до Победы было далеко. Существенную роль в первом успехе вермахта сыграли разведывательно-диверсионные подразделения Абвера, прежде всего учебно-строительный полк специального назначения «Брандербург-800», насчитывавший в своем составе несколько тысяч отборных специалистов тайной войны с прекрасным знанием русского языка и социальных особенностей жизни в Советском Союзе. Наряду с ним – при основных германских военных группировках «Север», «Центр» и «Юг» – действовали оперативные диверсионно-разведывательные команды численностью по 600–700 человек. Они были оснащены передвижными средствами связи, легковыми, грузовыми и специальными автомобилями, мотоциклами, в том числе советского производства. Диверсанты были одеты в советскую военную форму, у них было точно такое же оружие, как у бойцов Красной армии, и безупречные документы. Иными словами, у них было все для ведения разведывательной и подрывной деятельности на территории СССР.
В первый день войны диверсионным частям Германии при поддержке авиации Геринга удалось вывести из строя основные каналы и пункты связи советских войск на большинстве участков западных фронтов. Система боевого управления войсками – нерв любой армии – была парализована. В штабах просто не знали, что происходит. Пользуясь массовой неразберихой, растерянностью советских офицеров и солдат, диверсанты действовали смело и решительно: взрывали и разрушали транспортные коммуникации, уничтожали склады вооружений, боеприпасов, топлива, распространяли подрывную информацию среди мирного населения, сеяли панику.
Помимо германских спецподразделений, широко использовались многочисленные диверсионные отряды, сформированные из числа украинских, белорусских, прибалтийских националистов и белоэмигрантов. Большинство участников националистических формирований прошли «обкатку» в составе «боёвок», действовавших в предвоенный период на недавно присоединенных к СССР территориях.
В Генштабе не представляли чудовищного масштаба катастрофы в первые сутки после вторжения. Все попытки Тимошенко и Жукова добиться от командующих западными военными округами внятного, подробного доклада о положении в войсках не дали результата. Из тех скудных сведений, что поступали в Москву, стало ясно: происходящее на западной границе – это не очередная крупная провокация немецких генералов, «вышедших из-под контроля» Гитлера, а настоящая полномасштабная война. Промедление в признании свершившегося факта было смерти подобно – требовались ответные действия, требовалось признать войну как таковую, и это решение мог принять только один человек – Сталин.
Тимошенко поручил Жукову доложить Вождю о начале масштабных боевых действий на границах, а сам в который раз попытался прояснить обстановку у командующих военными округами.
Георгий Константинович поднял трубку телефона правительственной ВЧ-связи. На звонок долго никто не отвечал. Наконец он услышал сонный голос начальника личной охраны Сталина генерала Власика:
«– Кто говорит?
– Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.
– Что? Сейчас? – изумился начальник охраны. – Товарищ Сталин спит.
– Будите немедля: немцы бомбят наши города, началась война.
Несколько мгновений длилось молчание. Наконец в трубке глухо ответили:
– Подождите.
Минуты через три к аппарату подошел И. В. Сталин. Я доложил обстановку и попросил разрешения начать ответные боевые действия.
И. В. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.
– Вы меня поняли?
Опять молчание.
– Будут ли указания? – настаиваю я.
Наконец, как будто очнувшись, И. В. Сталин спросил:
– Где нарком?
– Говорит по ВЧ с Киевским округом.
– Поезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскрёбышеву, чтобы он вызывал всех членов Политбюро», – вспоминал позже об одном из самых тяжелых разговоров в своей жизни Жуков.
Через несколько минут после звонка кортеж с Вождем на бешеной скорости уже мчался по улицам Москвы.
Стрелки часов показывали 5 часов 41 минуту. Сталин вышел из машины и, тяжело ступая, поднялся к себе в кабинет. В 5 часов 45 минут в дубовую дверь проскользнули Молотов, Берия, Тимошенко, Жуков и начальник Главного политического управления Красной армии Мехлис. Их взгляды вопрошали: «Как такое могло произойти?» – и не получали ответа. Сталин хранил тягостное молчание, катастрофа плющила его душу невидимым прессом. Таким Вождя соратники видели впервые. Он на глазах постарел. Рябое лицо осунулось, кожа приобрела землистый оттенок, губы кривила злая гримаса. Сталину нечего было сказать соратникам по партии.
Прошла бесконечно долгая минута тишины, и все заговорили одновременно. Одни обвиняли Гитлера в вероломстве, другие проклинали и грозили самыми страшными карами. Наконец эмоции утихли. «Чужим, надтреснутым голосом, в котором отчетливо слышался характерный кавказский акцент, Сталин произнес:
– Не провокация ли это немецких генералов?
– Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая это провокация? – ответил Тимошенко.
– Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы бомбят и свои города, – сказал Сталин и, подумав немного, продолжил: – Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство», – свидетельствует Жуков.
Звонить в немецкое посольство не пришлось – Вальтер фон дер Шуленбург сам прибыл в Кремль. Молотов принял его в своем кабинете, и германский посол объявил, что ему поручено передать Советскому правительству ноту следующего содержания:
«Ввиду нетерпимой далее угрозы, создавшейся для германской восточной границы вследствие массированной концентрации и подготовки всех вооруженных сил Красной армии, Германское правительство считает себя вынужденным немедленно принять военные контрмеры…»
Ноту подписал министр иностранных дел Германии Риббентроп.
Молотов вернулся в кабинет Сталина и мрачно сообщил присутствующим:
– Германское правительство объявило нам войну.
Иллюзии Вождя, что Провидение отпустило ему полгода на подготовку к решающей схватке с фашизмом, окончательно развеялись, и теперь нужно было приступить к решению конкретных вопросов.
Выслушав предложения Тимошенко, Жукова и Мехлиса, Сталин распорядился подготовить и направить в войска директиву, предоставлявшую командирам право вести ответный огонь, но не переходить советско-германскую границу – такое «половинчатое» решение было продиктовано тем, что Вождь все еще лелеял надежду на то, что Гитлеру удастся обуздать «вышедших из-под контроля генералов».
Но и высшие военные руководители оказались не на должной высоте. В 7 часов 15 минут Тимошенко и Жуков отправили в войска Директиву № 2, в которой требовали от командующих западными военными округами, Черноморским, Балтийским и Северным флотами сделать то, что уже сделать было невозможно: «…мощными ударами бомбардировочной и штурмовой авиации уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск…» – при первом же налете люфтваффе уничтожили на земле свыше тысячи самолетов и значительную часть бронетехники, стоявшую без маскировки под открытым небом.
Но волна растерянности схлынула быстро. Двадцать второго июня по предложению Сталина Президиум Верховного Совета СССР принял Указ о мобилизации военнообязанных по Ленинградскому, Прибалтийскому Особому, Западному Особому, Киевскому Особому, Одесскому, Харьковскому, Орловскому, Московскому, Архангельскому, Уральскому, Сибирскому, Приволжскому, Северо-Кавказскому и Закавказскому военным округам. И 23 июня 1941 года постановлением Совета народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) за № 825 была создана Ставка Главного командования Вооруженных Сил Союза ССР – чрезвычайный орган высшего военного управления, а 10 июля она была преобразована в Ставку Верховного командования; возглавил Ставку И. В. Сталин (до 10 июля председателем был Тимошенко), в ее состав вошли: С. К. Тимошенко Г. К. Жуков, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, С. М. Будённый, Н. Г. Кузнецов и (после 10 июля) Б. М. Шапошников.
Оставался еще один важнейший вопрос – гражданам страны требовалось объяснить, что происходит на западных границах и почему агрессия фашистской Германии стала для руководства СССР полной неожиданностью. В Кремле ждали, что с обращением выступит Сталин, но тот отказался, сухо обронив: «Пусть Молотов выступит».
«Мы все возражали против этого: народ не поймет, почему в такой ответственный исторический момент услышит обращение к народу не Сталина, Первого секретаря ЦК партии, Председателя Правительства, а его заместителя… Однако наши уговоры ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, сделает это в другой раз», – вспоминал Анастас Микоян.
Пока в Москве приходили в себя и делали первые шаги в новых обстоятельствах, в Берлине подводили первые итоги блицкрига. Его результаты превзошли все ожидания. На северо-западном направлении германские войска продвинулись на 15–25 километров вглубь советской территории. На юго-западе, на отдельных участках, удалось вклиниться в боевые порядки Красной армии до сорока километров. Наибольший успех был достигнут на Минском направлении: танковые и моторизованные части генерала Гота продвинулись на 50–60 километров и развивали бешеное наступление на столицу Белоруссии, город Минск.
Оборона советских войск была сокрушена, в плен попали десятки тысяч солдат и офицеров Красной армии. Трофеи пока не подсчитали, но они представлялись просто огромными.
В Рейхсканцелярии царила эйфория. Гитлер не стал ждать окончательных итогов первого дня войны и выступил по радио:
«…После тяжелых размышлений, когда я был вынужден молчать в течение долгих месяцев, наконец наступил момент, когда я могу говорить с полной откровенностью. Москва предательски нарушила условия, которые составляли предмет нашего договора о дружбе…
Ночью 18 июня русские патрули снова проникли на германскую территорию и были оттеснены лишь после продолжительной перестрелки.
Теперь наступил час, когда нам необходимо выступить против иудейско-англосаксонских поджигателей войны и их помощников, а также евреев из московского большевистского центра…
Принимая на себя тяжелые обстоятельства, я служу делу мира в этом районе, обеспечивая безопасность Европы и защиту всех стран европейского континента. Сегодня я решил передать судьбу государства и нашего народа в руки наших солдат.
Да поможет нам Бог в этой важнейшей борьбе!»
Ответное слово советских руководителей прозвучало с Центрального телеграфа 22 июня в 12 часов 15 минут. С обращением к народу выступил В. М. Молотов, председатель Совнаркома:
До победы советского народа над фашистской Германией оставались бесконечно долгие 1418 дней и ночей, а ценой победы стали 27 миллионов человеческих жизней.
В июне 1941 года многим на Западе, да и в СССР это казалось немыслимым. Как гитлеровским войскам за считаные часы удалось смять оборону Красной армии? Наступление было столь стремительным, что уже на шестые сутки после начала войны танки разбивали асфальт на центральной площади столицы советской Белоруссии, Минска.
Надо признать, на тот период немецкая армия, офицеры и солдаты вермахта в организационном, тактическом и профессиональном плане оказались на голову выше большинства частей и подразделений Красной армии и ее бойцов. Не вызывает сомнения тот факт, что Советский Союз столкнулся с сильным, прекрасно организованным противником. В распоряжении Германии находились ресурсы почти всей Европы, и не только Европы, если принимать во внимания государства стран «оси» (нацистского блока). «…По разным источникам, в составе вермахта на стороне гитлеровской Германии на Восточном фронте воевало до 630 тысяч поляков. …Примерно 40 % из них служили во вспомогательных частях вермахта, а 60 % – непосредственно в боевых частях. …От Румынии – 325 тысяч человек, от Финляндии – около 200 тысяч человек, от Венгрии – свыше 200 тысяч человек, от Испании – 18 тысяч человек, от Бельгии – свыше 15 тысяч человек, от Нидерландов – 9 тысяч человек, от Франции – более семи тысяч человек и еще почти 130 тысяч человек были насильно мобилизованы. К ним присоединилась Дания, ее подразделения участвовали в осаде Ленинграда и потеряли около 2000 человек убитыми. Не осталась в стороне и Норвегия. При осаде Ленинграда она потеряла 1200 человек убитыми» [33].
За плечами офицеров и солдат вермахта был почти трехлетний опыт успешных военных операций в Европе. И что немаловажно, их вел вперед сильный и властный победный дух. У советских бойцов и командиров к началу Великой Отечественной также был опыт, но весьма горький. Война с Финляндией длилась всего три с половиной месяца и обернулась для Красной армии колоссальными потерями: 136 476 погибших и без вести пропавших, 325 тысяч раненых и обмороженных, 5576 попавших в плен. Финская сторона потеряла всего 48 243 человека убитыми, 45 тысяч ранеными и 806 пленными.
Семнадцатого апреля 1940 года на заседании Военного Совета Народного комиссариата обороны если и говорили о просчетах в войне с Финляндией, то по большей части завуалированно и сквозь зубы. Сталин ограничился заявлением: «Культ традиций и опыт Гражданской войны помешали перестроиться на новый лад и перейти на рельсы современной войны». Слова вроде бы правильные, но многие высшие офицеры, осмелившиеся говорить о необходимости создания новых механизированных корпусов, обучении комсостава самостоятельным действиям при ведении боя, были обвинены «в проведении вредительской деятельности против Красной армии, подрыве ее боеготовности, сотрудничестве с немецко-фашистской кликой» и подверглись аресту.
Тем, кто служил и служит своей родине, не требуется объяснять, насколько важна фигура командира для подчиненных. Его профессиональная подготовка, практический опыт и волевые качества определяют успех боя, успех военной операции в целом, и именно он отвечает за жизни тех, кто выполняет приказ. Но к началу войны командному составу Красной армии и флота был нанесен тяжелейший урон репрессиями. Авторы фундаментального труда «Военная контрразведка. История, события, люди» (М., 2008) приводят следующие цифры. «В 1937–1938 годах были осуждены Военной коллегией Верховного суда СССР 408 человек из числа руководителей и начальствующего состава РККА и ВМФ. К высшей мере приговорены 403 человека, пять – к разным срокам наказания. Всего за этот период в РККА, ВМФ и НКВД было арестовано 28 тысяч 62 военнослужащих».
На освободившиеся должности назначались люди, не имевшие необходимого уровня организаторской деятельности и навыков боевого управления крупными воинскими соединениями. В частности, в дивизиях «около 37 % командиров находились в должности менее шести месяцев», а в крупных войсковых объединениях из нескольких дивизий «и того больше – 50 %». «Еще более удручающая картина наблюдалась в авиации. В звеньях авиакорпус – авиадивизия эти цифры достигали 100 % и, соответственно, 91,4 %. Тринадцать процентов командиров вообще не имели военного образования» [34].
В этой связи отсутствие необходимого опыта и страх перед возможными репрессиями вынуждали молодых командиров больше бояться не врага, а сотрудников НКВД или «особо бдительных политработников», потому каждый свой шаг они старались согласовывать с вышестоящим начальством.
Инициативу и умение принимать решения по ситуации, складывающейся на поле боя, убивали устаревшие положения действующего Полевого устава, нарушить которые, тем не менее, считалось преступлением. Также резко отрицательную роль сыграла низкая общая подготовка младшего командного состава и рядовых красноармейцев. В подавляющем большинстве рядовые и сержанты Красной армии имели четыре класса образования, тогда как в вермахте образовательный уровень превышал показатель в семь классов. Поступавшая на вооружение в части Красной армии новая техника эксплуатировалась, мягко говоря, неэффективно, а зачастую с ней просто не могли разобраться.
Еще одним немаловажным фактором, повлиявшим на начальный ход войны, стало то, что в первые недели Красная армия сражалась на территории, население которой в значительной степени если не враждебно относилось к советской власти, то, по крайней мере, не питало к ней особой любви. После присоединения к СССР в 1939 году западных территорий Украины, Белоруссии и стран Балтии населению, проживавшему на этих территориях, пришлось пережить болезненное, а нередко насильственное изменение уклада, и Гитлер с его «немецким порядком» многим казался ближе, чем Сталин с его колхозами и всевластием советской бюрократии.
Вот в таком качественном состоянии Вооруженные силы СССР вступили в Великую Отечественную войну. Если брать количественную сторону, то по ряду позиций Красная армия имела существенное преимущество над вермахтом. По состоянию на 22 июня 1941 года она «превосходила вермахт в сухопутных войсках в 1,12, авиации – 1,54, танках – 2, 77 раза». Но уступала «в общей численности личного состава: против 8,5 миллиона человек имела 5, 5 миллиона человек» [35].
К тому времени на вооружение Красной армии поступило около 1000 тяжелых танков Т-34 и КВ. У вермахта они появились лишь к лету 1943 года, в канун Курской битвы.
Однако все эти преимущества были бездарно растрачены советским командованием, и потому первые месяцы Великой Отечественной войны имели для СССР фатально катастрофические последствия. Это особенно заметно при анализе потерь одного только Юго-Западного фронта: «…за 42 дня боев части Юго-Западного фронта потеряли свыше 4 тысяч танков и около 300–350 тысяч личного состава – 60 % от общей численности. Гитлеровцы – 108 танков и 10151 человек, или 7, 7 % от общей численности» [36].
При этом самое убийственное для советского командования крылось не в огромных цифрах потерь, а в их характере. Вот сводка по 37-й танковой дивизии, входившей в состав 15-го мехкорпуса: «…убито: 103 чел., ранено: 280 чел., пропали без вести: 653 чел.» – а дальше приводится самая печальная цифра: «…убыли по другим причинам – 2040 чел.» [37]. То есть убитых оказалось почти в 20 раз меньше, чем тех, кто «убыл по другой причине»!
Возможно, это был вопиющий случай? К сожалению, нет. Летом и осенью 1941 года это был, образно выражаясь, удручающий диагноз для Красной армии. Например, 34-я танковая дивизия полковника А. Васильева была одной из самых боеспособных на Юго-Западном фронте. В июне – июле она серьезно потрепала гитлеровцев и даже удостоилась того, что о ней доложили высшему командованию вермахта.
Но и в ней оказалось немало тех, кто «убыл по другим причинам».
В августе 1941 года из 34-й танковой дивизии в штаб Юго-Западного фронта поступило очередное донесение. В нем сообщалось о «209 убитых, 456 раненых и заболевших, 4388 пропавших без вести» [38].
Такие же удивительные превращения происходили и с боевой техникой. В документальном сборнике «Гриф секретности снят. Потери ВС СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах» (М., 1993) приводится статистика по Юго-Западному фронту. По состоянию на 6 сентября 1941 года фронт потерял 90 % своего танкового парка – 4381 боевую машину. Так, 2-я танковая дивизия (4-й мехкорпус) имела на вооружении: «новейшие танки: КВ – 50 ед., Т-34 – 140 ед., а также 122 исправных танка старых образцов». А уже к 13 июля 1941 года, как говорится в Журнале боевых действий означенной дивизии, в ее составе находилось всего «9 танков, 600 бойцов МСП, она занимает оборону на широком фронте: Андрушевка, Мал. Клитенка, Кропивна». В предыдущей записи содержится отметка о потере пятидесяти танков в боях. Об остальных 253 танках не сказано ни слова.
Аналогичная картина имела место в 8-й танковой дивизии. К докладу о боевых действиях дивизии приложена ведомость наличия боевых и вспомогательных машин. Она показывает исключительную живучесть вспомогательных машин в сравнении с танками. Так, согласно этому документу на 1 августа 1941 года из 312 танков, числившихся за дивизией, осталось всего 3 единицы (!), из 572 грузовиков ЗИС-5 уцелело 317, из 360 грузовиков ГАЗ уцелело 139, а из 23 легковушек 17 продолжали исправно возить военачальников.
Разгадку этой загадочной арифметики может дать запись одного из руководителей Генштаба Красной армии, выполненная на таблице с данными количества убыли танков и машин 2-го и 18-го мехкорпусов Южного фронта. Цифры потерь (они близки к тем, что приведены в донесении по 8-й танковой дивизии) подчеркнуты, а внизу листа имеется убийственно правдивая приписка: «…ясно, тылами не руководили, они поддались панике и драпанули, оставив корпуса без б. припасов и ГСМ» [39].
В целом потери Красной армии в июле – сентябре 1941 года составили: «…безвозвратные: убито и умерло на этапе санобработки – 465 400 человек, пропали без вести и попали в плен – 2 335 500 человек. Последняя цифра составила 52,2 % от общей численности потерь» [40].
Поделиться книгой: