Пасынки Степи

Все узнали сына уважаемого Едиль-батыра.

По степной традиции Касым задавал каждому встречающемуся традиционный первый вопрос: «Здоров ли твой скот»? И только потом уже расспрашивал кочевника о нем самом, о его семье. Благополучие скота – главного богатства степняков, ставилось превыше всего.

Некоторые семейные женщины торопились напоить его шубатом или первым весенним кумысом, потому что по степной традиции первый напиток, подаваемый гостю, должен быть обязательно белого цвета. Просто вода не годилась. Угостить гостя в только наступившем году считалось хорошей приметой. Благодаря этому весь год будет сытным и плодоносным.

Весь аул поздним вечером зашумел, зазвенел родными звуками для путника. Девушки, быстро наряженные по случаю прибытия знакомого джигита, робко кружили, не приближаясь и издалека здороваясь. Тонкая волнительная мелодия, получаемая из украшений для девичьих кос, в виде подвесок из нанизанных друг на друга небольших звеньев из металла и серебряных монет, заставляла сердце петь. Обычно подвески крепили к косам девушек для того, чтобы под тяжестью монет девушка держала голову прямо, спину ровно и не сутулилась. А еще чтобы девушка не позволяла себе резких движений, не появлялась там, где ей не следует быть, так как звук подвесок выдавал ее присутствие. Если девушка делала резкие движения, и подвески издавали беспорядочный звук, то это считалось признаком невоспитанности. Поэтому девушки учились ходить плавно и тихо, чтобы звук подвесок был тонок и мелодичен.

Молодые джигиты с восхищением рассматривали высокую белую кобылицу, шумно обсуждали ее тонкие сильные ноги. Трогали дорогое узорчатое седло. Большинство из аульских джигитов обходились вообще без седел. Маленькие босоногие дети пытались руками дотянуться до кобылицы, до красивой одежды, до мягких козловых ичигах на ногах Касыма.

Большая юрта главы аула традиционно ставилась на краю поселения. Но теперь жилище уважаемого Едиль-батыра расположилось на расстоянии полета стрелы подальше от своих сородичей. Ему нужен был покой. Он умирал.

Отец Касыма ранней зимой провалился в замерзшую реку, когда гнался за волками, которые задрали несколько овец. Тонкий первый лед не выдержал веса батыра вместе с горячим конем, увлеченным погоней. Его сразу же спасли. Длинными арканами, сплетенными из конских волос, захватили и вытащили из полыньи. Мокрого, всего облепленного ледяными крошками, перенесли в теплую юрту, с трудом сняли тяжелые намоченные зимние одежды, холодное тело обтерли топленным бараньим жиром. Напоили густой шурпой, сваренной из самой жирной овечки, которой пустили кровь, совершив обряд жертвоприношения духам. Зимой кобылицы, в ожидании приплода, не давали молока, поэтому только теплым верблюжьим молоком с кусочками жаренного бараньего жира поили замерзшего. Но коварный ледяной холод успел глубоко войти в мощное тело батыра. И теперь изнутри забирал всю силу степняка.

С грустными мыслями подходил сын к одинокой юрте, у входа которой было установлено копье с развевающимся знаменем с изображением родовой тамги.

До этого дня отец постоянно навещал Касыма. Маленьким караваном, в котором три лошади, да два навьюченных верблюда, вместе с сопровождающимися, Едиль-батыр въезжал в караван-сарай. Оставив спутникам овец, меха, шкуры, луки, стрелы, конные седла, все то, что получал, добывал и делал аул для обмена на другие товары, заботливый отец пешком спешил во дворец. Дальше караван-сарая на территорию ставки правителя верхом на лошадях, верблюдах и вообще любым животным вход был запрещен.

Никому не разрешалось передвигаться верхом по Сарайшыку, за исключением правителя и его приближенных. Власть на то и власть, чтобы выше должна быть и отличаться от других.

Зато коровьих лепешек, конских, верблюжьих и овечьих отходов не было на чистых улицах города. И запахи были только от приготовления пищи.

Расположившись вдвоем на берегу реки, опоясавшей Сарайшык, подальше ото всех, отец и сын вели неторопливые беседы под нехитрую еду. Никого ближе не было на свете друг у друга. Без матери рос мальчик.

В первую встречу с отцом после убийства Казбека Касым вначале еще порывался рассказать о трудном испытании и решении, который заставил его выбрать Бату-мурза. Но обнимая мощную крепкую шею и вдыхая родной запах отца, он на мгновение представил себе, как скалящиеся ночные стражники катают окровавленную голову Едиль-батыра по пыльному полю, и в страхе жмурился. На все заботливые расспросы он отвечал, что ему нравится в ставке правителя, и он только немного скучает по дому, по отцу. Чуткое родительское сердце что-то подсказывало Едиль-батыру, и он предлагал сыну, забрать его обратно в Степь. Но снова внутренне ужасаясь представленной картиной на поле, Касым, внешне показывал беспечность и отказывался от этого. А только после расставания тихо плакал в одиночестве. Трудный выбор принял и тяжелую ношу нес мальчик. Никто не мог его поддержать или осудить. А судить о человеке нужно только по решениям, которые он принимает в сложных обстоятельствах, а не, когда в его жизни все хорошо.

Теперь Касым сам шел к родному очагу, ведя за узды белую лошадь. Кровавое солнце за спиной готовилось погрузиться в землю.

После долгого конного перехода всадник покрыл Аксуйек теплой накидкой, чтобы медленно остывала она, и вечерняя весенняя прохлада не застудила разгорячённую кобылицу. Нельзя сразу бросать лошадь после бега. Нужно быть рядом с ней, неспеша идти, успокаивая ее. Чтобы ее сердце постепенно снижало ритм биения, чтобы разгоряченные мышцы не резко остывали.

Наклонившись вперед, чтобы не стукнуться головой о низкую деревянную перекладину ворот юрты, джигит вошел в родное жилище.

Низкая перекладина в юртах была предназначена для того, чтобы входящие кланялись. Юрта – это обитель счастья, всего самого дорогого и живого, что есть у кочевника, и только перед входом в жилище склоняют голову все гордые степняки, независимо от богатства и положения, а больше нигде и ни перед кем. И еще наклоняются, когда выходят из юрты, таким образом приветствуя мир и воздавая уважение Степи.

В большой юрте отца было жарко. Сильно горел очаг в центре, пахло адраспаном, степным растением, дымом от сожжённых веток которого очищали жилище от злых духов.

– Сынок, айналайын, ты пришел, – лежащий на одеялах и подложивший под голову старое, темное, протертое седло вместо подушки, мужчина слегка приподнялся. От некогда мощного телосложения батыра осталась только желтая тень. Отец приближался к завершению своего четвертого мушеля, но резко обострившееся морщины делали его стариком.

Глядя на осунувшееся, пожелтевшее от болезни, покрывшееся морщинами лицо, на ослабленное похудевшее тело отца, у Касыма непроизвольно выступили слезы. Больной, увидев его взгляд, отвернулся, только сын успел заметить, что глаза отца тоже предательски заблестели.

За это мгновение два единственных друг для друга на свете человека, мысленно, без произносимых слов, успели передать свою любовь.

– Отец, ты умираешь?

– Да, сынок, я умираю.

– Но так нельзя! Слишком рано!

– Такова жизнь, сынок.

– Как же я без тебя?

– Мне больно оставлять тебя одного в этом мире, сынок. Но ты должен быть сильным.

Такой незримый разговор состоялся между сыном и отцом, только глазами они выразили всю любовь друг к другу.

Касым прилег рядом. Отец и сын молча лежали под шаныраком, уставившись в открытое отверстие наверху, наблюдая за звездами и бережно держа друг друга за руки. Ладонь Едиль-батыра, когда-то большая, горячая, в ней раньше легко тонула ладошка маленького сына, теперь с болезнью ссохлась, размерами стала почти равной, как у Касыма. Слова были излишними.

Неожиданно дверь широко распахнулась и в юрту, пригнувшись крупным телом, вошел высокий, плечистый джигит. Бросив охапку сухих веток, он бросился навстречу вставшему Касыму. Тепло обнялись они. Тимур, ровесник, с одного рода, зачинщик и заводила совместных детских игр. И самое главное – молочный брат Касыма. Мать Тимура одинаково кормила грудью и своего сына, и Касыма. Только благодаря этому и выжил единственный сын Едиль-батыра.

Все жители бережно ухаживали за одиноким главой аула. Но Тимур бывал чаще всех.

– Отец, мы выйдем с Тимуром поговорить, чтобы не шуметь, не мешать?

– Нет, будьте здесь. Вы мне не мешаете. Мне приятно смотреть на вас и слушать. Да и поздно уже. Вы храбрые джигиты, но ночь – время джиннов и других злых духов. Сидите в юрте.

Молодые люди с теплотой осматривали друг друга. Хоть и были они ровесниками, но взрослее казался Тимур. От постоянной заботы за лошадьми, охоты на животных, стычек с враждующими соседями, встреч с весенними ураганами, снежными бурями, мужественней и крепче Касыма он выглядел.

– Твоя кобылица у юрты? – хитро прищурившись и улыбаясь, спросил Тимур, как всегда держа наготове что-то неожиданное.

– Да моя.

– Давай я своего коня приведу, будет покрывать он ее! Такие жеребята пойдут! Вся Степь завидовать станет! – с восхищением предложил Тимур.

– Да твой конь даже не достанет ее! Как щенок будет прыгать! – Касым вытянул вверх обе руки, смешно показывая, как маленькие собачки пытаются дотянуться до чего-то высокого, недоступного.

Оглушительный смех сотряс большую юрту. Домашний, небольшой, но яркий очаг выхватывал из темноты лица трех степняков, скалящихся от восторга. Тени, бросаемые огнем, весело метались по уютному жилищу. Тепло костра, сладкий запах дыма, звезды в ночном небе, да самые близкие люди рядом – что еще нужно для счастья? На мгновение Касыму показалось, что вернулись прежние беззаботные времена. Что сейчас начнут есть они свежее варенное мясо, запивая вкусным густым кумысом, а потом будут слушать Едиль-батыра, рассказывающего о быстрых конях, о смелых батырах.

Что не было и не будет ни страшного ночного стражника, ни коварного мурзы Бату, ни невинно убиенного Казбека, ни большого, неуютного Сарайшыка.

ГЛАВА 3 – ВДОЛЬ ДОРОГИ К СТАРОСТИ

Вначале жена шутила: «Ты что так рано? Старческая бессонница к тебе только лет через двадцать должна прийти». Но вскоре она забила тревогу.

Супруги уже прошли обязательные этапы семейной жизни, такие, как: юная влюбленность, притирка характеров. И теперь они зрелые вступили в самую важную стадию супружества – беречь партнера. Когда глядя друг на друга, как в зеркала, отмечать первые седины в висках, видеть натруженные руки и ощущать не такие уж упругие, как раньше, тела. Понимать, что именно в этом возрасте твой выбранный спутник жизни начинает становиться хрупким и уязвимым для всего, как никогда раньше. Если раньше можно было себе позволять эгоизм по отношению к партнеру, то теперь чувство ответственности перевешивало все остальное. Заботливо укрывать одеялом спящую жену и подавать мужу чай без сахара, потому что врач сказал, что у того предрасположенность к диабету.

– Дорогой, ты находишься в опасном возрасте. Когда организм уже переходит к старости, но человек не может смириться с этим, либо просто не обращает внимание на появившиеся сигналы и продолжает нести те же нагрузки и вести тот же образ жизни. Пора себя уже беречь, – обеспокоенная Асем вела разговор за вечерним чаем.

– Да я всю жизнь в опасном возрасте, – попытался отшутиться муж.

– Нужно быть мягче и гибче с годами и уметь отделять зерна от плевел. Хватит уже нервничать и переживать по пустякам. Неуязвим не тот, кто не получает ударов, а тот, кому они не причиняют вреда.

– Я «Борис-Бритва-Хрен-Попадешь», – снова пытался шутить муж, сравнивая себя с персонажем из фильма «Большой Куш».

– На этой неделе запишу тебя к врачам. Полное обследование пройдешь, – гнула свою линию обеспокоенная жена.

– Да не хочу я. Нормально все. Просто нужно отдохнуть.

– Так ты и не устаешь. Стресса нет на работе. Ты сам же говорил, как тебе повезло с руководством и коллективом.

Это было правдой.

Рассудительный тон общения начальника Аманжола задавал спокойную атмосферу в работе. Четыре постулата руководителя: мотивация, контроль, организация и планирование.

Директор департамента, прямой руководитель Аманжола, не осуществлял постоянный контроль. Не стоял за спиной, не наводил ненужную суету. Он задавал план работы на год, полгода, месяц и на неделю. С четкими датами выполнения и предоставления отчетов. И департамент работал, как швейцарские часы. Без сбоев. Сверху не спускались авральные задачи, никто не задерживался допоздна в офисе. Еще шеф работал на опережение. Поэтому всевозможные справки, аналитические записки по запросу вышестоящих инстанций были готовы заранее, только даты и некоторые цифры менялись. В то же время инициативы не были наказуемы. Любые предложения обсуждались, а в случае успешной реализации, директор писал служебные записки наверх с ходатайством о премировании и поощрении.

Многие хотели попасть именно в этот департамент, именно к шефу. Потому что уходят не из компаний, а уходят от начальства. Мало кто из директоров мог похвастаться спокойной энергетикой, сдержанностью эмоций и добрым нравом.

Но Аманжол видел, как шеф ставил на место зарвавшихся сотрудников, устроенных по звонку «сверху». Таких «позвонков» и «парашютистов», которые могли не соблюдать трудовую дисциплину или позволять себе откровенно «косячить» в расчетах, в подведении балансов в операционной деятельности департамента, начальник вызывал к себе в кабинет. И через тонкую перегородку Аманжол слышал четко поставленный голос своего директора:

«Петух, когда попадает в кастрюлю, становится курицей. Мы не говорим, что варим петуха, голосистого хозяина курятника, а утверждаем, что готовим простую курицу! На банке тушенки написано «говядина», там не информируется, что это был здоровый бык, пасшийся на сочных лугах и был главой стада, быком – осеменителем. В банке говядина и все! Кем ты был до того, как попал сюда, меня абсолютно не волнует. Попал сюда, выполняй все, что от тебя требуется! Последнее предупреждение».

Удрученный и поникший после словесной выволочки «проштрафившийся» уныло плелся из офиса в курилку, куда следом выходил и Аманжол.

Нервно смоля сигарету, новенький суетился в прокуренном помещении. Брал в руки телефон, затем снова засовывал его в карман. На лице читались сомнения.

– Не говори никому. Не надо, – подражая Саиду из «Белое солнце пустыни», когда тот забирал винтовку из рук басмача, такими же словами и так же тихо, но гипнотизирующе произносил Аманжол.

Недоуменный взгляд в ответ бросал новичок на своего старшего коллегу.

– Если позвонишь своему Баке-Саке, то знай, что у Куаныша, нашего директора, связи помощнее, чем у твоей «крыши», – информировал тот.

Дождавшись, когда новый сотрудник с интересом теперь будет внимательно слушать, Аманжол продолжал.

– Он добьется того, что, когда ты уйдешь от нас, то за тобой шлейф потянется. Шлейф из негатива. То, что ты конфликтный, не дисциплинированный. И ошибки ты делаешь элементарные. С таким багажом ни в одну нацкомпанию ты не попадешь. Поверь мне. Были уже такие случаи.

– Ты что мне тут жути нагоняешь? – пытаясь за грубостью скрыть свое беспокойство, нервно кривя губы, наезжал новенький.

– Слышь! Я помочь хочу тебе! – приструнивал таким же взрывным наездом запал оппонента Аманжол и затем спокойно продолжал, – парень ты нормальный. Все ошибки совершают. Все мы люди. Ты вот что сделай, – доверительно приблизившись к собеседнику, Аманжол теперь уже почти шептал, – завтра с утра пораньше зайди в кабинет к шефу, извинись и скажи, что впредь такого не повторится. Сегодня не надо. Пусть все уляжется. Но завтра с утра обязательно зайди. Это нормально. Многие сначала в «штрафники» попадают. Но если покажешь себя в работе, «орденоносцем» станешь. Нормальный процесс.

После разговора в курилке Аманжол, убедившись в адекватном поведении собеседника и в том, что тот последует сказанным инструкциям, заходил в кабинет директора и многозначительно, утвердительно совершал легкий кивок, чуть прикрыв при этом глаза. В ответ такое же легкое и одобрительное кивание он встречал из глубины помещения. Ни одного слова и даже звука при этом не издавались.

Партия была разыграна, как по нотам, и завершающий аккорд ставил он, заместитель директора департамента.

Да, стрессов на работе он не испытывал. Ему доверяли, его ценили.

– Или ты в семье устаешь? – обеспокоенно и с пробуждающейся грустью заглядывала в глаза мужа, ожидая пугающего ответа.

– Глупости не говори. Пойду я к твоим врачам! – уже раздражался Аманжол.