Помоги проекту - поделись книгой:
Донати холодно выжидал.
— Первою же клиента, который завтра обратится ко мне, я пошлю к вам, — продолжал доктор, — а вы пошлете ко мне своею первого клиента. Тогда мы и посмотрим, кто из нас может глубже проникнуть в человеческую душу и познать ее тайны. Вы поняли меня? Что вы скажете на мое предложение?
Астролог серьезно кивнул.
— Я принимаю ваше предложение,—сказал он.—И надеюсь, что моя наука поможет мне так полно осветить стоящую передо мною задачу, что у вас навсегда пропадет охота иронизировать над моим призванием и сомневаться в нем.
— Я ничего другого и не желаю,—сердечно ответил доктор. — Виллем, довольно. Можете выключить свет. Я кончил париться.
Появился банщик и выпустил обоих собеседников из их заточения. Вскоре оба они встретились в вестибюле. На улице по-прежнему туман окутывал крыши домов.
Доктор взял астролога под руку своей короткой рукой и -сказал:
— Разрешите предложить вам выпить рюмку вермута. После нашего словесного состязания нам следует подкрепиться. К тому же, когда спорят или бьются об заклад, всегда пьют.
Астролог ответил согласием, и соперники направились к ближайшему питейному заведению.
— Вы? — воскликнул доктор и непроизвольно отступил назад.
— Совершенно верно, это я, — ответила она и, засмеявшись, вошла.
Ученый с трудом пришел в себя после охватившего его изумления. Если эта встреча и произошла случайно, все же в ней было что-то очень странное. С момента заключения банного пари с синьором Донати не прошло и суток, только вчера они разошлись, сговорившись направить друг к другу первого же клиента, который явится к ним, с тем чтобы испробовать на нем свои силы и возможности своей науки. Эта дама оказалась первой пациенткой доктора. Именно эта дама.
— Вы... — пролепетал он, все еще не веря своим глазам. — Ведь вы были... я видел вас вчера... при необычных обстоятельствах.
— Вы не забыли об этом? — заметила она, явно удовлетворенная таким поворотом дела. — Да, вы видели меня, и я была свидетельницей того, как один из почтенных местных торговцев пытался, несмотря на отделяющее его от вас витринное стекло, сказать вам правду и выразить свое суждение о вас. Он кричал так громко, что, полагаю, некоторые слова донеслись и до вашего слуха.
— Правду?.. — повторил доктор. — Если вы действительно думаете, что слова Хевелинка правдивы, то мне совершенно непонятно, зачем вы...
— Так вы все же слышали, что он кричал? — спросила она. — Во всяком случае, вы слышали не все. После вашего ухода он продолжал говорить и наговорил еще примерно столько же.
— Я наизусть знаю все, что он может сказать, хоть и не слышал ни одного слова. У Хевелинка несколько навязчивых идей: одна из них связана с моей персоной. Сегодня утром он побывал у меня.
Женщина села в кресло, хотя доктор совершенно упустил из виду предложить ей присесть.
— Я рада слышать, что подозрения господина Хевелинка необоснованы. Со вчерашнего дня у него, наверное, стало одной навязчивой идеей больше.
— Навязчивая идея, связанная с вами? Что за идея?
— Он полагает, что я сошла с ума, — серьезно ответила незнакомка. — Он явился сегодня утром ко мне, чтобы сообщить об этом лично. Более того, он не удовольствовался одним сообщением и счел нужным повторить это трижды. Уходя, он мне крикнул: «Если вы мне не верите, ступайте и разыщите доктора, которого видели вчера перед моей витриной. Он специалист и сможет вам дать совершенно определенное заключение! Если вы оба, разумеется, не состоите в заговоре».
Доктор яростно потер лоб в том месте, где некогда начиналась его шевелюра.
— Как! Что! Уж не сошел ли он сам с ума?
— Он утверждает, что с ума сошла я. Вот для того, чтобы выяснить, так ли это, я и пришла к вам. Жду вашего суждения.
— Самое лучшее было бы несколько прояснить тему нашей беседы. Господин Хевелинк как-то пришел ко мне и попросил, чтобы я истолковал один его сон. Я выполнил эту просьбу, основываясь, насколько возможно, на научных данных. Ну а потом он стал жертвой мошеннической проделки двух плутов. И вот он думает, что этот сон был предупреждением и что мне об этом было известно, но я о том умолчал. Вот он и решил, что я состою в заговоре с теми плутами, хоть до сих пор он и не решился высказать мне это свое предположение в глаза. Но почему он думает, что я непременно в заговоре с мошенниками, что вы сошли с ума и что именно я подтвержу это обстоятельство, мне совершенно непонятно. Эти три загадки превосходят мое разумение. Быть может, вы согласитесь более определенно изложить свое отношение к этому?
Она серьезно взглянула на него.
— Все очень просто. Вчера, когда вы увидели меня в магазине, я покупала у господина Хевелинка китайский лакированный ящичек. Он отослал шкатулку ко мне в отель, и посыльный, отдав вещицу, забыл получить за нее деньги. Сегодня, в половине девятого утра господин Хевелинк лично явился получить по счету. По-видимому, он не особенно охотно отпускает товар в кредит. Сведения, полученные им обо мне у швейцара, заставили его немедленно же подняться ко мне. Швейцар сообщил ему, — по крайней мерс, я так предполагаю, — что не позже чем послезавтра мне придется выехать из отеля, оставив, там свои вещи. Дело в том, что я задолжала в отеле за шесть недель и не в состоянии уплатить по счету. Господину Хевелинку, разумеется, показалось весьма подозрительным, что при подобных стесненных обстоятельствах я покупаю шкатулку за триста гульденов, и он решил, что меня следовало бы снабдить документом о моей невменяемости. А так как он заметил вас у витрины своей лавки, то у него зародилось предположение, что мы с вами сообщники. Надеюсь, теперь вам все понятно?
Доктор серьезно кивнул, и глаза его заблестели.
— Кажется, все. Больше вы ничего не хотите добавить к вашему сообщению о неоплаченном счете отеля и о вашей неудавшейся попытке обмануть антиквара Хевелинка?
— Попытке обмануть?..
Она умолкла и, взглянув на доктора, продолжала:
— Совершенно верно. К тому я имею добавить следующее: в магазине мехов «Де Винд» я обманным путем получила демисезонное пальто.
— Меховое?
— Да. Теперь слишком холодно, чтобы обойтись без такого пальто, и слишком тепло, чтобы ходить в зимнем.
— Согласен. Но это все? Может быть, вы еще что-нибудь можете мне сообщить? Вспомните, что доктор это исповедник.
Она задумалась.
— Верно. Я забыла о швейцаре, которого я попросила выкупить две почтовые посылки, прибывшие на мое имя из Парижа.
— Почтовые посылки? Ценные?
— Туалеты от Жермен Лекомпт. Вам ведь должно быть известно, что во всем Амстердаме не найти ни одного приличного модного ателье.
Доктор одобрительно кивнул.
— Мне не было об этом известно, но, глядя на вас, я готов согласиться с вами. И это все?
— Нет, не все. Вы про себя забыли.
И снова доктор потер лысину.
— Неужели вы не понимаете? Ваш гонорар равен тридцати гульденам? Ведь так? Я так и предполагала. Надеюсь, теперь вам ясно?
Доктор поклонился.
— Да, ясно. Но теперь-то, наконец, все?
Она снова задумалась и на этот раз утвердительно кивнула. Доктор внимательно разглядывал ее лицо. Оно напоминало ему лицо с какой-то картины или статуи, некогда где-то им виденных. Тщетно пытался он вспомнить, где видел такое лицо, пока внезапно его не осенило. Да, некогда, в роскошном издании шекспировского «Венецианского купца», которое ему попалось у какого-то книготорговца, он нашел портрет Порции, вот кого напомнила ему незнакомка. Книги он тогда так и не купил, но то действительно была она, Порция! Обворожительная, прелестная Порция! Самое милое из всех созданий Шекспира, самая непосредственная, радостная и веселая из всех его героинь. Доктор решил сходить в магазин и заказать то издание. Должно быть, у Порции были такие же голубовато-серые глаза, как у незнакомки, глаза цвета Адриатического моря. Порция, наверное, была так же стройна, как его пациентка, с таким же цветом волос. Не темноокая Венера, а задорная и яркая венецианка с пляжа Риальто, накинувшая на бронзу волос черную кружевную шаль.
— Скажите мне лишь одно, — взмолился доктор, — что вас толкнуло на стезю преступления?
Она улыбнулась.
— Отчасти наследственность, а отчасти и моя манера распоряжаться этой наследственностью, — с готовностью ответила она.
— И ваши провинности не лишают вас сна?
Внезапно ее лицо изменилось.
— Нет. Меня лишает сна нечто иное, — кратко добавила она. — Поэтому я и пришла к вам. Но мысль о том, что я не смогу заплатить за визит, вот единственное из всех моих преступлений...
Доктор поспешил прервать ее.
— Что вы, сударыня, что вы! Я ваш покорный слуга! И очень рад, что вы обратились ко мне. Так в чем ваше дело?
— Мне приснился один сон...
Она умолкла и погрузилась в раздумье. Доктор выжидал, не нарушая молчания. Внезапно лицо ее исказилось.
— Странно говорить об этом, — сказала она с коротким смешком, — днем говорить об этом странно. И все же...
— И все же вы хотите сказать, что вам не спится... Успокойтесь, сударыня, что бы вы ни рассказали, мне это не покажется ни странным, ни смешным. Если бы вы услышали хоть десятую часть из того, что говорилось в этой комнате! Сны всегда странны и нелепы, но в мою задачу входит лишить их всех покровов и показать то, что скрывается за ними на самом деле. Рассказывайте, рассказывайте. Доктор — это исповедник!
Она прикрыла глаза и заговорила, чуть отвернувшись в сторону. Она начала рассказывать сон, ей снилось, что она лежит в постели и спит. Кровать слишком велика для нее. У ее ног — окно. Внезапно окно само по себе распахивается. За окном виднеются два дерева, сплетенные друг с другом ветвями. Потом деревья эти охватывает огонь. Она слышит шипение пламени, языки пламени лижут ее лицо, и тогда она просыпается с воплем.
— Эго все! — сказала она и подняла голову. — Не правда ли, сон совершенно бессмысленный?.. И все же этот сон возбуждает во мне страх, мне чудилось, что я что-то должна сделать и что я бессильна. — После короткого молчания она добавила:— Быть может, вы объясните мне, что это значит?
Доктор Ц. покачал головой.
— Если вы полагаете, что вот так, между прочим, можно объяснить значение сна, то вы ошибаетесь. Для того чтобы истолковать сон, мне следует узнать множество различных вещей. Да и то не будет уверенности, что сон поддастся толкованию.
— Почему?
— Да потому, что вы единственное лицо, которое может снабдить меня всеми необходимыми сведениями. А я не уверен, что вы захотите сообщить мне все, что мне надлежит знать.
— Вы полагаете, что во мне на самом деле столько таинственного? — спросила она, усмехаясь. — Мне казалось, я должна бы произвести на вас совсем иное впечатление. Задавайте свои вопросы, я отвечу вам. Но неужели для того, чтобы истолковать краткий сон, надо знать множество самых разных вещей?
Доктор взял с письменного стола брошюру и сказал:
— Это труд одного из моих немецких коллег, его зовут Ранк. Он излагает здесь содержание двух снов. Оба они умещаются на одной страничке. Но зато объяснение их заняло семьдесят пять страниц.
Глаза пациентки расширились от удивления.
— Так, значит, все это не так просто, как в соннике?
— Нет, далеко не так просто. Но в некотором отношении наши старые сонники были правы. Они знали, что сны должны быть истолкованы, как всякий символ. А теперь расскажите-ка мне о своих детских годах. Попытайтесь углубиться в ваши воспоминания и рассказывайте все, что придет в голову.
Незнакомка все еще не приходила в себя от удивления.
— Но какое отношение все это имеет к моему сну?
— Наши сны бывают трех видов. Во-первых, они могут быть физического свойства, навеянные ощущением голода или жажды, во-вторых, снами, вызванными каким-либо неудовлетворенным желанием, и, в-третьих, снами, всплывшими из глубин нашего подсознательного бытия. Несомненно, что большинство снов третьего вида основываются на различных впечатлениях нашего раннего детства, и нет никакого сомнения, что ваш сон именно и является сном этого рода. А теперь рассказывайте, попытайтесь мысленно возвратиться к тому времени, когда вам было три, четыре года, пять лет. Разумеется, если это для вас возможно.
Она улыбнулась.
— Дорогой доктор, мне кажется, что у меня нет никаких воспоминаний, сохранившихся со столь раннего возраста. Я помню себя только с шести, семи лет.
— Так обстоит дело у большинства людей, — согласился доктор. — Период до шестилетнего возраста почти не фигурирует в их воспоминаниях. Вы никогда нс задумывались над тем, как это странно и нелогично? Как раз тот период, когда наша память еще не перегружена и наиболее восприимчива, не запоминается нами и остается как бы рядом неисписанных страниц. Разве это нс удивительно?
Голубовато-серые глаза незнакомки нс отрывались от губ говорившего доктора.
— Вы правы! — воскликнула она. — Я не задумывалась над этим, но это действительно странно!
— Это странно, — повторил он. — Но за последнее время нам удалось немного приподнять завесу над этой тайной. Быть может, теперь вы согласитесь приступить к своему рассказу?
Она последовала его приглашению и начала рассказывать. Родилась она за границей. Ее отец — итальянец, родом из Венеции, а мать была венгеркой. Доктор окинул взглядом ее стройную фигурку и удовлетворенно кивнул. С самого раннего детства си пришлось разъезжать вместе с родителями по разным странам. Это дало ей возможность уже в детстве изучить несколько языков. Всего она владела пятью языками, в том числе и голландским, скорее громоздким, чем звучным.
Из родителей в ее памяти продолжал жить один отец, о матери она знала лишь по рассказам. Воспоминания детства? О, они весьма неопределенны и разрозненны, в них нет ничего цельного, о чем бы она могла связно рассказать. Да и какое все это могло иметь отношение к ее снам?
— Во всяком случае, расскажите все, что вы помните, попытайтесь ухватиться за ниточку, как бы тонка она ни была! Вспомните какой-нибудь факт, пусть хоть незначительный и мелкий!
Она повиновалась. Закрыв глаза, она напрягала память и потом, пожав плечами, снова взглянула на доктора.
— Нет, мне не удастся. Единственное, что я могу, это восстановить в памяти совершенно разрозненные впечатления.
— Вы разъезжали со своим отцом одна?
— Нет, разумеется. С нами путешествовала и гувернантка. У меня их переменилось несколько. Мой отец был слишком молод и жизнерадостен, чтобы весь день уделять внимание только мне.
— Расскажите о ваших гувернантках. Они были молоды или стары? Были ли они хороши собою? Внимательны к вам?
— Первая моя гувернантка была итальянкой, воспитательница старого закала, но ей в конце концов надоели эти бесконечные скитания по чужим странам, и она возвратилась в Италию. Потом, кажется, ее сменила француженка, после нее — швейцарка и, наконец, англичанка. Имя швейцарки я помню, также помню, как звали англичанку. Но имени француженки не запомнила.
Доктор насторожился.
— Попытайтесь что-нибудь вспомнить о француженке.
Казалось, она не слышала его просьбы. Широко раскрыв глаза, она продолжала:
— Доктор, теперь я припоминаю. Представьте, я совершенно упустила из виду... Как странно!
— Что именно?
— Да мой сон! Сон, о котором я вам рассказывала. Ведь он уже преследовал меня тогда, в пору моего детства!
Доктор опустил глаза и продолжал слушать. Теперь и в нем заметно было какое-то волнение.
— Рассказывайте, — сказал он приглушенным голосом. — Что это был за сон? В самом ли деле вы видели тот же сон, что привиделся вам теперь?
Она безмолвствовала. Не было никакого сомнения, что она пыталась сосредоточиться и уйти в себя, познавая то, что лежало на грани сознания.
Вдруг, совершенно непроизвольно, брови ее нахмурились.
Поделиться книгой: