Совок-6

С моей стороны это было жестокой провокацией. Но, к чести Данилина, он на неё не поддался. Помолчав с минуту, он высказался.

— Нет, Корнеев, мне этот телефон ни к чему! Тем более, прямой. Я еще на подполковника рассчитываю в нашей системе. Боюсь, повредит мне такое общение с гэбэшным генералом. Это тебе пока еще нечего терять, кроме пары хромовых сапог и лейтенантских погон. Иди, Корнеев, работай!

Я вышел из кабинета шефа вполне довольным собой. И чопорно раскланялся с Валентиной Викторовной. Недоброжелательный прищур Антонины я оставил без внимания.

У двери своего делового пристанища я увидел нетерпеливо переминающегося Стаса.

После вчерашнего, вероятность того, что ПТП с моего кабинета не сняли, была не велика. Но она всё же была. Могли просто не успеть снять с контроля мой служебный телефон.

— Пошли к окошку, на улицу посмотрим! — подтолкнул я Стаса к торцу аппендицита.

— Слушай сюда и слушай внимательно! Новый областной прокурор дал в районы разнарядку на отмену отказных постановлений. И не просто на отмену, а на отмену с перспективой возбуждения дел. На предмет сокрытия преступлений. Ты понимаешь, о чем я?

— Понимаю, не дурак! — хмуро кивнул опер, — Прокурорские что-то из моего откопали? — мне потому и нравилось работать с Гриненко, что дураком он не был.

— Верно мыслишь, коллега! — невесело кивнул я еще более расстроивщемуся другу, — Откопали. И в ближайшее время помощник прокурора будет заключаться по этому поводу. Потом, сам понимаешь, они возбудятся и дальше процесс станет необратимым. Будут на вашем примере показывать, как за соблюдение законности они анус себе и другим рвут.

— Какой еще анус? — на некоторое время удивлённо отвлёкся от тяжелых мыслей Стас.

— Забудь, латынь это! — отмахнулся я, — Хотя, это как раз будет твой анус! Но сейчас надо думать, как тебя из-под удара выводить. И времени на всё про все у нас с тобой немного. Несколько дней, не больше!

— Да как тут выведешь?! — тоскливо вздохнул опер, — Не брать же приступом Октябрьскую прокуратуру, чтобы этот отказняк уничтожить?! — в отчаяньи Стас пристукнул кулаком по подоконнику.

— Прокуратуру приступом буду брать я! — не менее тяжко вздохнул я, — А ты работай с терпилой! Чтобы он был всем доволен и дальнейшей проверки не желал категорически! Ты меня понял? — я разглядывал другана без особого добродушия, понимая, какой ценой мне обойдется его, снятая со сковородки, задница.

— Понял! — оживился опер, который упал намоченный. — А что там за материал, а, Серёга? Фамилия у терпилы какая? Сам понимаешь, за мной этих отказных, как блох на собаке!

— Дату не помню или даже не видел. Грабеж там, сто сорок пятая, это точно. И фамилия терпилы — Фесенко. Больше ничего не знаю. Иди в дежурку и смотри книги учета!

— Стой! — я еле успел схватить Гриненко за рукав, так быстро он кинулся спасать свою дымящуюся задницу. — Мне от тебя потом тоже помощь понадобится, ты вечером загляни ко мне!

— Буду! — клятвенно приложил руку к сердцу Стас, — Как только шеф на вечерней сходке отымет за косяки, сразу к тебе!

Опер развернулся и стремительно кинулся за поворот. Через секунду я уже слышал, как он грохочет подошвами через три ступеньки по лестнице. Устремившись, надо полагать, в дежурную часть.

Не успел я зайти в свой кабинет, как в него ворвалась Лидия Андреевна. В кабинете Данилина она еще как-то сдерживалась, а теперь моя начальница находилась в состоянии сильного душевного волнения.

— Что происходит? — она кипела, как забытый на плите чайник и растерянности своей не скрывала, — Вчера он тебя поклялся при всех уволить, а сегодня об этом даже не вспомнил?! Почему? И о чем вы с ним говорили, когда он всех выгнал?

— Лида, а почему ты сегодня такая красивая? — я аккуратно заправил выбившуюся из ее прически волнистую прядь ей за ухо, — Сегодня ты, не побоюсь этого слова, особенно хороша!

Зуева на несколько секунд зависла, а щеки ее покрылись румянцем. Но уже совсем скоро она пришла в себя. Она уже неплохо меня изучила и мои примочки нуждались в обновлении.

— Корнеев, ты мне зубы не заговаривай! — она шагнула ближе, — Говори, что происходит? За мою память, никто еще на оперативке пьяным не появлялся! И такое никогда, насколько мне известно, никому не прощалось! И ты будешь самый распоследний идиот, если думаешь, что Дергачеву уже не настучали о вчерашнем!

— Нет, душа моя, — я притянул к себе упругую начальницу и по-товарищески стиснул её ягодицы, — Я этого не думаю. Но я думаю о другом! Я думаю, что, если меня не позвали на экзекуцию к начальнику РОВД, то пределов допущенного я не нарушил. Или я ошибаюсь, любимая?

— Пусти! — тревожно озираясь на дверь, Лидия Андреевна резкими движениями начала освобождать свой крепкий попец из цепких лейтенантских рук.

Опять вспомнив о вчерашнем проколе с неуважением к начальству, я пошел на поводу у субординации и разжал ладони.

Отодвинувшись на всякий случай подальше и поправив на себе одежду, Зуева продолжила свои бестактные вопросы относительно моих разговоров с Данилиным.

— Ты, Лидия, мне больше таких вопросов не задавай! — нахмурил я брови, — Под статью меня хочешь подвести? — подозрительно окинул я ее почти чекистским взглядом.

— Под какую еще статью?! — нервно и не совсем уверенно ухмыльнулась Зуева.

— Под статью о разглашении гостайны! — еще сильнее нахмурился я, — Если надоел я тебе, ты прямо так и скажи! Но я на лесоповал не хочу!

— Ты, что, совсем дурак?! — Лидия Андреевна шагнула ко мне и порывисто меня обняла, уже не обращая никакого внимания на незапертую дверь, — Я просто переживаю за тебя очень!

— А раз ты за меня переживаешь, да еще и очень, то научи Лизавету варить борщ! — решил я опять из кучи минусов сотворить для себя плюс.

— Научу! — хлюпнула носом Лида, — У тебя, правда, все хорошо, тебя не уволят?

— Ну, у кого, душа моя, рука поднимется такой приказ подписать?! — я посмотрел на начальницу, как на дитё неразумное, — Я же золотой фонд кадров МВД СССР! Такого, как я больше нет! — совершенно серьёзно произнёс я, глядя в глаза руководящей подруги.

— Ну ладно, тогда я пошла работать! — как-то очень быстро успокоилась она, — По сто восьмой из города никто вчера не приезжал, на следующую неделю заслушивание перенесли. Но ты не затягивай с расследованием и бумажек в дело подшей побольше! Приходи ко мне, я помогу, там обязательно надо показать работу по делу!

— Как скажешь, любимая, я ведь перечить тебе ни в чем не могу! Да ты это и сама хорошо знаешь! — кротко ответил я руководительнице, чтобы окончательно её успокоить.

— Придётся мне опять в этот долбанный театр ехать! — вспомнил я об оставленной без присмотра машине на больничной стоянке. — Это я к тому, чтобы ты потом не говорила, что я неуправляемый!

— Хорошо, езжай! — довольная Лида даже улыбнулась проявленной мною покладистости и, зазывно покачивая бёдрами, удалилась.

А я начал одеваться. Надо было сначала забрать «шестёрку», а потом проведать Нагаева.

Дозвонившись из дежурки до Советского, я через капитана Щекаева выцепил Вову. Выяснять что-либо по телефону не хотелось. Мы договорились с ним пересечься на опорном пункте. Имея в разуме, хоть какую-то определенность на ближайшую перспективу, я поехал на трамвае в клиническую больницу.

После вчерашнего разговора с главрежем Белоцерковским, я уже не был столь уверен в искренности потерпевшего Ворожейкина. Со слов Петра Михайловича, выходило, что у грязного похотливого флейтиста не было такого уж жгучего мотива браться за нож. Кроме того, главреж заверил меня, что Женечка Сладков человек настолько тончайшей душевной организации, что взяться за нож он не может по определению. И, что причину ранения Славы Ворожейкина следует искать в чем-то другом.

Добравшись до больнички, я решил не упускать возможности еще раз побеседовать с хитрожопым педерастом Ворожейкиным. Пройдя в хирургическое отделение, я сразу зашел к его лечащему врачу.

Недовольный жизнью или моей физиономией доктор почему-то решил воспротивиться моему общению с Вячеславом Марковичем. Объяснив это тем, что после моего вчерашнего разговора с нетрадиционным потерпевшим, у того наступило ухудшение состояния.

— Доктор, — без какого-либо раздражения обратился я к капризному эскулапу, — Не хотите меня пускать к гражданину Ворожейкину, ну так и бог с вами! — улыбнулся я ему, — Но в присутствии вот этих милых дам, — я кивнул на сидящих в ординаторской белохалатниц, — Заявляю вам официально! Если из-за вашего воспрепятствования следствию Ворожейкин мне прямо сейчас не даст показаний и, если по этой причине его сегодня ночью здесь прирежут, то вам придется отвечать перед законом! Вы мне только скажите, что нельзя и я прямо в вашем присутствии составлю об этом рапорт!

— Да делайте вы, что хотите! — врач захлопнул какой-то журнал на столе и вышел из ординаторской.

Барышни за моей спиной захихикали. Я тоже поднялся, надо было спешить, очень уж мне хотелось послушать Вову Нагаева о вчерашнем побоище чекистов с простым советским шизофреником. Судя по тому, что победил шизофреник и в бою пострадали не его яйца, гэбэшникам еще есть смысл работать над собой.

Врачихи набросили мне на плечи белый халат и я пошел к потерпевшему.

Вячеслав Маркович встретил меня настороженно. В глаза мне он старался не смотреть.

— Что ж ты, Вячеслав, на флейтиста батон крошишь? — укоризненно начал я попрекать закройщика, — Этого, как ты выразился, «грязного похотливого мерзавца» соплёй перешибить можно! Ну, какой из этого флейтиста энтузиаст поножовщины, Слава?!

— Чего вам от меня нужно? — перешел на нормальный пидорский визг Ворожейкин.

— Мне нужно, Слава, чтобы ты мне про вашу трепетную дружбу с начальником АХЧ Стукаловым рассказал, — решил я, без предварительной проверки полученной от главрежа наколки, рискнуть и шугануть неискреннего терпилу.

По тому, как дернулся Ворожейкин, я понял, что не зря вчера выкручивал яйца альфа-самцу драматического вертепа.

Глава 10

— Вячеслав, если ты меня выбрал в качестве объекта для своих шуток, то это ты напрасно! — я придвинул к кровати печеночно-болящего стул и уселся напротив глаз сексуального неформала. — Если так, то ты ошибся, Вячеслав, уверяю тебя!

— Товарищи! — обернулся я к двоим сопалатникам Ворожейкина, которые за моей спиной уже начали прогревать уши, — У меня просьба к вам, как к сознательным гражданам. Будьте так любезны, оставьте нас с потерпевшим ненадолго. Это крайне необходимо для соблюдения тайны следствия!

Двое небритых бездельников в застиранных больничных пижамах неохотно поднялись со своих коек и, изображая непереносимые страдания, двинулись на выход.

— Слушай сюда, жопошник! — наклонившись над закройщиком, прошипел я, нагнетая злобу на свое лицо и в голос, — Я уже достаточно знаю про твои дела с вашим главным театральным завхозом, чтобы прямо сейчас отправить тебя отсюда на тюремную больничку!

На самом деле, лев-вегетарианец и он же альфа-самец областной драматургии Белоцерковский, сказал мне немного. Потому что не сказать совсем ничего он побоялся, а выдать свои подозрения в полном объеме он тоже не смог. Однако в данный момент, времени у меня было немного. Да и Ворожейкин не казался мне таким уж железным героем, из которого можно было бы делать самые крепкие в мире гвозди. Поэтому я поддался настроению и с авантюризмом, сидевшего во мне легкомысленного юноши, навалился на ослабленного раной представителя гей-меньшинства. Отчаянно блефуя и сурово хмуря брови.

— Кроме того, у меня уже достаточно показаний, чтобы предъявить тебе обвинение и по сто двадцать первой статье УК РСФСР! — продолжал грузить я нетрадиционного работника Мельпомены, вжимавшегося в больничный матрац, — Прямо сейчас вызову конвой и отправлю тебя на тюремную больничку с этой нехорошей статьёй, Вячеслав! И поверь мне, все твои дыхательно-пихательные отверстия уже этой ночью гнусные тюремные симулянты начнут пользовать в конвейерном режиме! А это тебе не в охотку и в собственное удовольствие в родном театре под хвост баловаться! И заметь, никто на твою дырявую печенку внимания не обратит и скидок на твоё ранение не сделает! Ты от меня этого добиваешься, Вячеслав?! Ты хочешь, чтобы я твою задницу преступникам отдал на растерзание? Неужели тебе твоя жопа совсем недорога?

Закройщик Ворожейкин уже допятился седалищем по матрацу до стены и теперь отступать ему было некуда. Лицо его перекосилось, а в глазах метался ужас. Наверное, у Вячеслава Марковича было хорошо развито воображение и он этим своим развитым воображением много чего смог представить в своем сознании из мною обещанного.

— Не слышу я тебя, Вячеслав! — более настойчиво обратился я к страдающему от печеночной раны и душевных мук половому эстету, — Откроешь мне душу или в тюрьму поедем? Твою жопу на поругание отдавать?

— Открою! — судорожно сглотнув слюну, решился закройщик. — Не Сладков меня убить хотел. Я обманул, это не он! — Ворожейкин зачастил языком. — Я всё расскажу, но я боюсь, что они меня здесь дорежут! Стукалов это организовал! Он страшный человек, он в тюрьме сидел!

Минуты две я, не перебивая, слушал сбивчивые причитания Ворожейкина. Со слов Вячеслава выходило, что до недавнего времени их неявное для коллектива сотрудничество с заместителем директора по АХЧ Стукаловым приносило им обоим некоторые бонусы. Небольшие, но зато регулярные. Но три недели назад технолог их швейной мастерской слег с грыжей на операцию и часть его обязанностей стал исполнять Вячеслав. Благо, когда-то оконченный им техникум, позволял ему это. Вот тут-то Михаил Евсеевич Стукалов словно с цепи сорвался. Прежний технолог их швейной мастерской был человеком строгих правил, а потому на приятные и доходные шалости принципиально не шел. Вот Стукалов и решил воспользоваться уже прикормленным им и.о. Ворожейкиным. Они даже обо всем договорились, включая и размер долей. Но неделю назад Вячеслав осмыслив свое новое должностное положение, заявил компаньону-подельнику, что та треть, которая ему по уговору со Стукаловым должна была отойти, для него унизительна. Закройщик потребовал себе ровно половину гешефта с их разового, но столь масштабного проекта.

— Вячеслав, а что за делюгу вы с этим Стукаловым провернули? — все-таки решился я перебить страдания голубого махинатора.

— Ну как же! — удивленно вытаращился на меня закройщик, — Занавес! Вы же сами сказали, что вам все известно?! — тряпочный воришка начал прямо на глазах расстраиваться от того, что его, как наивного пионера взяли на «фу-фу» и он так опрометчиво проговорился.

— Само собой, знаю, что занавес! Разумеется, занавес! — с умным видом отмахнулся я, чтобы не разочаровывать закройщика, — Но ты мне детально расскажи, как и на чем вы с фармазоном Стукаловым родной театр на этих тряпках нагрели?

— Это не тряпки! — со снисходительным превосходством позволил себе взглянуть на меня Ворожейкин, — Это специальный театральный бархат для сценических занавесей!

Закройщик смотрел на меня, как смотрит краснодипломный выпускник физмата на второгодника из вспомогательной школы. А я по-прежнему ничего не понимал. Несмотря на очевидное презрение, сквозившее от раненого педераста. Как можно стырить часть занавеса? Если он определенной площади. И мало того, он постоянно, то закрывается, то открывается перед сотнями пар глаз? Примерно так я и сформулировал своё недоумение пораненному, но такому прошаренному аферисту.

— Совсем необязательно воровать метры, если можно немного убавить плотность ткани! — слегка застенчиво и даже отведя глаза в сторону, пояснил мне мудрый закройщик.

— Давай-ка, Вячеслав, с этого места и по-подробнее! — достал я из папки бланк протокола допроса.

В течение получаса, всерьёз загрустивший от осознания содеянного, Ворожейкин пояснял мне, насколько в его ремесле выгодно жонглировать плотностью тканей. Теперь уже даже я понимал, что прибыль на занавесках можно получить немалую. Главное, чтобы квадратных метров дорогой ткани, закупленной на эти занавески, было несколько сот. А, если плотность этой самой ткани заменить с пятисот сорока граммов в её квадратном метре на триста пятьдесят, то воровская маржа вырастает сразу на стоимость «Жигулей».Но и это еще не всё! Можно было еще поиграться с классностью огнестойкости ткани. И тогда уворованного от культур-мультур хабара еще на половину «Жигулей» будет больше. И тряпочно-хозяйственные театралы не упустили своего воровского счастья. Они таки поиграли! Я это угадывал по суетливости глаз занавесочного педераста.

Теперь всё встало на свои места. Сомнений в том, что за такие деньги у кого-то поднимется рука даже на такого округло-обаятельного Славика, у меня окончательно отпали. И за гораздо меньшие деньги отдельные советские люди охотно режут друг друга. Вот и в этом конкретном случае стяжательство победило общечеловеческие ценности. Невзирая ни на тонкость трепетной закройщицкой души, ни на его деликатную сексуальную ориентацию. Пырнули любимца публики и женщин Славушку в печень. Без малейшего сострадания и жалости к попавшему под корыстное заклание служителю муз.

Я уже точно опаздывал к Нагаеву, но бросать наполовину расколовшегося Ворожейкина было никак нельзя. Совсем не факт, что завтра он так же поплывет под моим напором и будет готов к сдаче своего подельника. Закройщика надо было дожимать здесь и сейчас. Для контраста, после кнута, расхитителю следовало продемонстрировать пряник.

— Вячеслав, что-то мне подсказывает, что ты в глубине своей души, человек, в общем-то, честный, — начал я смущать добрым словом нетрадиционного закройщика, — Или я ошибаюсь?

— Я честный, да... — не очень уверенно подтвердил мое предположение Ворожейкин, видимо еще не понимая моего посыла.

— Вот я и говорю! — поддержал я его, — Ведь это же не ты придумал схему махинации? Или ты? — я простодушно смотрел в растерянное лицо занавесочного афериста.

— Я к чему тебе эти вопросы задаю, Вячеслав. Я просто сейчас понять должен, кто из вас и кем по уголовному делу пойдет? Кто организатором хищения госсобственности будет признан, а кто исполнителем?! — понимание на лице закройщика появилось вместе с паникой.

— И мне, Вячеслав, хочется думать, что организатор этого преступления всё же не ты.

Мне пришлось взять паузу примерно на минуту, так как Ворожейкин опять тупо заморозился. Понять его было можно. В течение часа сменить статус страдальца-потерпевшего на положение подозреваемого, это для любой психики тяжко. А, если учесть, что подозревают в хищении государственной собственности, да еще в крупных размерах, то и вовсе грустно. Впрочем, еще неизвестно, в крупном или в особо крупном размере нарисуется этот злосчастный занавес. Ясность наступит только после проведения товароведческой экспертизы.

Все эти размышления я не стал таить и излагал их вслух. Ворожейкин то бледнел, то краснел, то закатывал глаза, как кокотка из варьете.

— Ты понимаешь, Вячеслав, — с сочувствием рассматривал я его переживания, — Если экспертиза установит, что ущерб превышает десять тысяч рублей, то тогда беда! Это я про ущерб, нанесенный вами со Стукаловым государственному театру. Если так, то всё очень плохо, Вячеслав!

— Почему? — дрожащим голосом проблеял Ворожейкин, — Почему всё очень плохо? Мы же возместим!

— Потому, Вячеслав, что при ущербе свыше десяти тысяч, ответственность наступает по статье девяносто три прим. УК РСФСР, — печально произнес я, — И она, эта статья, предусматривает высшую меру. А высшая мера, Вячеслав, это расстрел! Ну и конфискация имущества, само собой!

— Как расстрел?! — губы закройщика предательски задрожали, — Не может быть! За что?!!

— Так я потому и спрашиваю, кто из вас замыслил это святотатство? В крупных или особо крупных размерах? — с любопытством рассматривал я деморализованного расхитителя социалистической собственности.

— Если это ты, Вячеслав, то тогда вся тяжесть ответственности достанется тебе! — по-змеиному искушал я закройщика, — А, если данное злодейство придумал ранее судимый гражданин Стукалов, то получается, что ты всего лишь исполнитель. А исполнителей советское государство не исполняет! Оно к ним проявляет снисхождение, Вячеслав! Так кто ты, Ворожейкин Вячеслав?

— Я не тот, кого надо расстреливать, товарищ следователь! — с бескомпромиссной убежденностью заявил голубой воришка, — Я не этот.., который! В общем, не организатор я! Меня с пути сбили!

— Я тебе верю, Вячеслав! Но поверит ли прокурор?! — с состраданием во взгляде, гуманно и очень аккуратно начал я выкручивать руки вороватому закройщику, — А, чтобы поверил прокурор, нам с тобой надо всю вашу афёру со сценическим кумачом расписать сейчас от первого «а» и до самого последнего «я»! Иначе не видать тебе снисхождения, Вячеслав!

До того недоверчиво-страдающие глаза текстильного педераста, мгновенно наполнились пламенной готовностью помочь следствию. Теперь заблудшая душа закройщика рвалась из греховной преисподней в райские кущи социалистической законности. Недорезанный Ворожейкин, захлёбываясь, перескакивал с одних фамилий и эпизодов на те, которые я еще даже не начал записывать. Он вошел в раж раскаянья и изо всех сил стремился показать бескрайность своей искренности.

Теперь я имел представление не только о схеме занавесной афере, но и прямых и косвенных её участниках.

Кроме закройщика и начальника АХЧ драмтеатра Стукалова, в схеме были еще, как минимум, два соучастника. Товаровед из городского Управления торговли и некий гражданин по фамилии Чекалин. Последний, судя по наличию наколотых перстней и клички «Чекан», был сиженным. На него и грешил Ворожейкин касательно своего ранения. По моей логике тоже выходило, что из всех упомянутых граждан, ткнуть в печень алчного подельника сподручнее всего было Чекалину.

Дело, возбужденное по сто восьмой постепенно выходило за рамки моей компетенции. Не сегодня, так завтра, но придется официально обращаться к руководству и передавать его прокурорским коллегам. Но сначала экспертиза и отдельное поручение уголовному розыску. И надо сделать так, чтобы это поручение отписали Гриненко. Пусть поучаствует в раскрытии попытки убийства и краже госимущества в крупном размере. «Колбасники», то есть опера ОБХСС пусть сами себе палки ищут! Стасу раскрытия сейчас нужнее.

— Хочешь снисхождения от суда, Вячеслав? — начал я соблазнять педераста, — По самому максимуму?

— Очень хочу! — не стал ломаться театральный мануфактурщик, — Вы, товарищ следователь, только скажите, что надо, я на все готов пойти! Всё расскажу! И про всех!

— Тогда я тебя пока арестовывать не буду, Вячеслав, — сообщил я свое решение Ворожейкину, — Завтра или послезавтра к тебе придет работник уголовного розыска и ты ему напишешь явку с повинной по факту этой махинации с занавесом. И обязательно расскажешь ему о том, что вспомнил, как некто Чекан ткнул тебя ножом в печень. Ты понял меня, Вячеслав? — я испытующе смотрел на пока еще потерпевшего Ворожейкина.

— Я все понял! — согласно закивал криминальный прохвост, — Я только не знаю, как писать эту явку с повинной!

— За это не волнуйся, опер тебе подскажет! — успокоил я раскаявшегося театрального деятеля, — Его фамилия Гриненко, ты запомни!

Распрощавшись с потерпевшим, который еще официально не перешел в статус обвиняемого, я со всех ног поспешил на выход. Даже, если я буду грубо нарушать скоростной режим, то всё равно, вовремя к Нагаеву я не доберусь. Лишь бы только его не дернули куда-нибудь!

Друг, он всегда друг. Вова меня дождался. Сунув кипятильник в литровую банку с водой, он начал колдовать с заваркой. Чай у Нагаева всегда был превосходный. Со слоном. Насыпая помимо заварки в освобожденную от кипятильника банку еще какую-то травку, мой татарский друг, а, скорее всего, уже брат, рассказывал о недавнем побоище. Я еще не начал задавать уточняющих вопросов, но общая картина противостояния шизофрении с госбезопасностью мне представилась вполне отчетливо.