Помоги проекту - поделись книгой:
– В этом нет никакого смысла. Ни для кого не тайна, что вы, господин, уже в Слиабане. А значит, и вы тоже знаете, что Кирхе-Альма, возможно, виновна в этих нападениях. И Ютер знает. И каждый стражник. А скоро и полгорода узнает. Так что же, теперь всех убивать?
Намус Грод выдержал паузу, во время которой рубашка моя прилипла к спине от пота. Сторонних людей пугает само слово «судья-дознаватель», а я не понаслышке знаю, какой ужас они умеют наводить на взрослых, сильных людей. Притом палец о палец не ударив.
– Ты всё сказал, Йоген? – безо всякого интереса спросил господин Грод.
Я кивнул. Говорить что-то было бесполезно.
– Ты пойдёшь в качестве приманки.
– Хорошо, господин Грод.
– Пойдёшь, как стемнеет. Необходимо пройти от места третьего нападения ко второму и оттуда к первому. В обратном порядке, так сказать.
Не то чтобы, представив мысленно эти тёмные закоулки, я сильно испугался. Но и равнодушным трудно было остаться.
– Хорошо, господин Грод, – повторил я.
– Пойдёшь, конечно, не один. Ютер, пойдёшь с ним: вы вроде как неплохо спелись.
Боковым зрением я заметил, как кадык Ютера взлетел и опустился в ответ на это предложение.
– Ну и пару солдат охраны следом за вами отправлю. Не терять же такие ценные кадры, честное слово.
Сказал – и рассмеялся, как ворона закаркала.
Спросите, кого я боялся больше – Слиабанского Кровопийцу или Намуса Грода?
Тёмные переулки складского квартала выглядели привлекательно по сравнению с шуточками господина Намуса Грода, судьи-дознавателя.
Пыльная улица лежала в безмолвии и темноте и полностью соответствовала своему названию. Мы с Ютером шли медленно, за нами ещё тише вышагивали двое солдат-«светлячков», всем своим видом показывая, что в случае чего на них лучше не рассчитывать. Право, не мне их винить: в отличие от меня, они видели трупы, оставленные Кровопийцей.
Облака неслись по небу с бешеной скоростью, то позволяя неполной луне осветить строения вокруг, то сцапывая её своими хищными и ненасытными лапищами.
Но ветер, мчащийся где-то там, в небесах, обошёл стороной тёмную и пыльную землю.
Дома по обеим сторонам деревянной мостовой словно бы пригнулись и замерли, надеясь, что их не заметят и пройдут мимо. За прошедшие дни я был здесь уже четвёртый раз, но сейчас в окружающем пейзаже что-то было не так.
На всякий случай я прошёл несколько шагов в противоположную от складов сторону, малодушно ожидая, что, быть может, тупичок с одинокой лестницей всё-таки окажется на месте и нам не придётся шагать в объятия кромсающей смерти.
Но ничто не изменилось: «Закрыто и…» как будто бы стояло здесь всегда.
Я снова присоединился к братьям, и мы продолжили молчаливое шествие. Постоянно меняющееся освещение оживляло чёрные коробки складов, выглядевшие сейчас совсем неуютными и пустыми. Пугающими. Нет-нет, вера моя крепка, а это всё чёртово наваждение, ведьмина магия и Намус Грод со своими рассуждениями про приманку. Я же излазил этот район вдоль и поперёк и ничего, жив остался. Это, конечно, было днём, но разве это что меняет?
Тем временем я узнал дверь, под которой была обнаружена третья жертва – вор, как его там… А, неважно. Задержался, оглядевшись на всякий случай, сориентировался, мысленно представив перед внутренним взором карту складского квартала, и махнул Ютеру в сторону узкого прохода между чёрными силуэтами складов. На той его стороне я вчера уплетал свежую выпечку…
Неожиданно нарушив окружающую тишину, напряжённую, выжидающую, прямо под ноги выбежала здоровенная крыса. Не только мои нервы, как оказалось, были вытянуты в струну: передо мной напарник мгновенно выхватил клинок, а за спиной со злобным шипением выскользнули мечи двоих «светлячков».
Мой-то уже, как оказалось, был в руке.
Я сплюнул:
– Клятая крыса.
– Сильна! Четырёх мужиков до усрачки напугала.
Это были первые слова, произнесённые нами с тех пор, как мы свернули с площади.
И последние: сначала между мной и Ютером с чавканьем шлёпнулась ещё одна крыса, на этот раз дохлая, и в следующий момент на моего напарника обрушилось нечто, что я бы при всём желании не смог отнести к представителю рода человеческого. Из раздавленного горла Ютера вырвался хрип, перешедший в омерзительное хлюпанье.
Мелькнула на мгновение в небе луна, осветив бесформенное существо передо мной: я успел только заметить какие-то длинные серые узловатые конечности, малюсенькую голову с красными глазёнками и редкие пучки перьев, торчащие отовсюду. И клюв. Огромный, со множеством окровавленных зубов: толстых и тонких, но, несомненно, острых. «То самое оружие» и «кровь Ютера» одновременно пронеслось в моей голове. Существо выглядело полудохлым и болезненным, но напало мгновенно и с такой силой, что я едва успел среагировать.
Оно навалилось на меня с нечеловеческим упорством, мой клинок столкнулся с зазубренным серпом, в то время как клюв, пахнущий помойкой и истекающий кровью друга щёлкнул прямо у меня перед лицом. Разочарованным «клёк-клёк-клёк!» существо сопроводило мою удачу и тут же, без пауз, прыгнуло снова.
Нечеловеческих размеров проржавленный серп молниеносно порхнул в другую руку (руку ли?) существа, нанося хорошо поставленный удар. Я пригнулся, скользнув под освободившейся конечностью, оказавшись за спиной у существа и тут же с разворота рубанул, вложившись полностью в этот удар. И промазал. Луна скрылась вновь.
В кромешной тьме чудовищное нечто взмыло вверх в мгновение ока, и мой клинок впустую рассёк воздух, в то время как нога предательски поскользнулась в луже крови Ютера. Той секунды, которая понадобилась мне, чтобы восстановить равновесие, хватило существу, чтобы прицелиться и рухнуть на меня вниз. Я почти успел развернуться и наудачу вслепую выставить блок. Угадал. Снова крутанулся, отталкивая серп и избегая встречи с клювом. У меня никак не получалось выйти из этого узкого лаза между складами. В какой-то момент в кромешной тьме я потерял противника из виду и слепо водил мечом перед собой…
Оно врезалось в меня, сшибая с ног. С омерзительным скрежетом створки клюва сомкнулись на лезвии, сверкнули искры и тут же страшно обожгло плечо. Серп упал сверху и слева, прорезал толстый кожаный доспех, как бумагу, проскрежетал по ключице, впился зубьями в грудь, выгрызая клочки плоти. Крик вырвался сам собой, и я впервые вспомнил о двух солдатах-«светлячках», оставшихся где-то позади. Их же отправили с нами именно на случай нападения!
Существо отступило на полшага, спиной к переулку, «кха-кха-кха!» – порадовалось проделанной работой. Я жаждал увидеть, как братья вгоняют ему в спину свои мечи, но за спиной у чудовища было пусто. «Кляк-щёлк!» – оно напрыгнуло снова, пока я пытался встать. Серп, как живой, порхнул по воздуху и скользнул справа налево, снизу вверх. Верхняя крышка клюва задела лоб, и я услышал сухой скрип клюва о кость.
Дать вот так просто размазать себя по чёрным доскам под ногами? Проклятье!
Существо перестало спешить: оно сполна воспользовалось эффектом неожиданности и теперь с чувством пожинало плоды. Из горла его доносилось какое-то довольное клокотание, и я не сомневался, что тьма скрывает потоки слюны, капающей мне под ноги. Я не питал никаких иллюзий на тему того, какая роль уготована телу Ютера и мне. Уж если умирать так, то хоть не дать сожрать себя заживо.
Пропитавшаяся кровью одежда прилипала к телу и тянула всякий раз, когда я отмахивался от вялых выпадов существа. Эта тварь ещё и играла. Больше всего я боялся, что луна скроется окончательно, и я лишусь своего единственного союзника – света.
И тут меня осенило: свет! Фонарь на поясе: сложная штука, плод долгой работы лучших мастеров. Он требовал бережного обращения, иначе мог и ослепить неудачливого владельца.
Плохо слушающейся левой рукой я отцепил фонарь от пояса. Удар, нанесённый серпом в этот же миг, уронил меня на колени. Сил блокировать уже не было. Сейчас или никогда!
Я крутанул коробку с фонарём и сделал то, чего категорически делать было нельзя: с размаху впечатал его в доски мостовой.
Кристалл разлетелся на тысячи острых режущих, обжигающих осколков, вспыхнул, как россыпь солнечных бликов, ослепил, обдал жаром…
Возмущённый удаляющийся клёкот был последним, что я услышал в тот день.
День четвёртый, 13 октября, описан составителем данного отчёта, расследователем Бансаром Гачиком по сведениям, предоставленным орденом
День тринадцатый
В те несколько минут, которые я провёл в сознании в тот день, я, конечно же был не в состоянии думать о том, какой по счёту это день. Подсчитал я уже позже, когда пришёл в себя окончательно.
А в тот момент я неожиданно выплыл из тьмы так, будто бы мне удалось наконец высунуть голову из засасывающей густой маслянистой трясины. Солнечный свет, мелкими квадратиками играющий на деревянном потолке надо мной, казался глотком свежего воздуха после затхлого душного подземелья. Всё выглядело немного мутным, и я никак не мог вспомнить, какое же надо совершить усилие, чтобы сфокусировать взгляд. Я не знал и не понимал, где я нахожусь, но, честно говоря, мне было всё равно.
Рот мой открылся, как чужой, и я, будто со стороны, услышал какой-то совершенно чудовищный хрип, ни капли не похожий на мой голос. Сердце успело ударить дважды, прежде чем надо мной склонилось обеспокоенное лицо моей слиабанской знакомой. Поймав мой взгляд, она вроде бы слегка успокоилась и принялась говорить. Она твердила что-то серьёзным голосом, затем что-то радостно щебетала, но я с трудом владел, оказывается, не только глазами, но и слухом.
Что-то там было про серьёзность ранений, и что она видела такие в последний раз много лет назад, что-то про мои шансы… Но этого я уже не уловил: глаза снова заволокла тьма и мутная трясина сомкнулась над головой.
Последним, что я видел, был солнечный блик, переливающийся на кончике пера в её волосах.
День шестнадцатый
В тот день я очнулся от какого-то звука. Первые несколько мгновений я пытался сориентироваться, и на этот раз глаза снова были мне послушны. Я разглядел и доски на потолке, и холодный, льющийся из окна свет.
Чувствовал я себя преотвратительно: на месте левого плеча словно бы образовалась дыра, остальное тело я ощущал с трудом. Звук, что меня разбудил, повторялся, но я никак не мог понять, что это: какое-то мерное поскрипывание.
Спустя какое-то время я вспомнил, что у меня есть руки и ноги, и пошевелил пальцами. Медленно повернул голову влево, вправо, осматривая комнату.
Меня окружало небольшое деревянное помещение с окнами на противоположных стенах слева и справа от меня и узенькой крутой лесенкой, огибающей каменную печь по центру. Везде под потолком висели пучки трав, какие-то веники из засохших веток с листьями. Шкурки и колючие венки на стенах. Моя кровать стояла вплотную к стене с окном, из-за чего здесь было очень светло и довольно прохладно.
Сознание моё вновь сконцентрировалось на мерном, повторяющемся звуке, и я, с трудом приподнявшись на здоровой руке, посмотрел за окно. Сквозь мутноватые мелкие стёклышки, плывя и подёргиваясь в их неровностях, к дому приближался силуэт Кирхе-Альмы. Свежевыпавший снег скрипел под её ногами, а вокруг вилось два больших чёрных пятна. Где-то я уже видел что-то похожее…
Уже снег? Сколько же я провалялся без сознания?
Ведьма скрылась где-то за домом, спустя минуту она вошла в дверь с охапкой дров под мышкой, запуская внутрь студёный свежий воздух. Следом вкатился клубок тьмы, вблизи оказавшись двумя огромными лохматыми угольно-чёрными псами.
Спустя уйму времени, когда печь раскалилась от огня и воздух в домишке прогрелся, Кирхе-Альма вручила мне огромную кружку густого бульона и села рядом. Она принялась рассказывать: говорила быстро и звонко, взволнованно поведала, как не могла очистить мои раны, как каждый раз заново они чернели, расползались нитки, которыми она меня зашивала. Как я метался без сознания, раскалённый, как печь, покрытый потом. Как ей пришлось срезать грязный колтун, в который превратились мои волосы. Как меня тошнило чёрной липкой слизью, и она не могла влить в меня ни капельки своих отваров. И о том, как ей пришлось прикоснуться к той силе, что живёт в ней и помогает исцелять, и поделиться ею со мной. Как после этого Кирхе-Альма сама не могла встать день, ночь и ещё день. А когда смогла, увидела, что ритуал принёс свои плоды: раны приобрели нормальный цвет, стали стягиваться, а я, хоть и всё так же был без сознания, смог пить, а на следующее утро уже открыл глаза.
Это было вчера, а сегодня я уже сидел и разговаривал. Хотя, видимо, я иногда уплывал в сон, потому что помню этот разговор смутно и словно в тумане. Вначале, когда Кирхе-Альма только растопила после ночи печь, и тепло разлилось по дому, это было приятным и долгожданным. Но спустя полдня жар сделался невыносимым, хотя уже давно хозяйка подкинула последнее полено…
Воздух стал густым, горячим, сухим и обжигающим. Жара надавила на виски с такой силой, что я покорно откинулся на подушку. Голова потихонечку кружилась, подталкивая выпитый бульон обратно к горлу.
Я попросил открыть окно или дверь – духота сжирала меня заживо. Я помню встревоженный взгляд Кирхе-Альмы, как наклонилась надо мной, трогая губами лоб. Как затем она дрожащими пальцами развязывала шнурок на вороте рубашки, уже зная, что она там увидит. Злость, отчаяние и бессилие отразились на её лице.
А потом чёрная липкая тьма вновь поглотила меня.
День семнадцатый
В то утро я проснулся, когда рассвет едва пробился сквозь ели, окружавшие дом ведьмы. Это было третье моё пробуждение в этом доме, и впервые я почувствовал себя полным сил.
Под рубашкой я обнаружил свежие, наложенные не так давно бинты с какими-то мазями. Снял всё.
На месте почерневших вчера ран сегодня остались едва заметные нежно-розовые рубцы. Я встал, аккуратно потянулся, но тело отвечало, как раньше, будто бы и не было во мне этого яда. Словно не провалялся я тринадцать дней почти без сознания на грани жизни и смерти.
Я почувствовал острую необходимость если не помыться, то хотя бы немного освежить тело. Вышел за порог, запустил пальцы в наметённый на крыльцо снег. Обжигающе холодный, он вернул мышцам привычную силу и бодрость.
Я осмотрелся: следов хозяйки вокруг дома не было. Она никуда не уходила? Не заметил я и следов её собак. За домом, под небольшим навесом я нашёл дровник, взял несколько поленьев и вернулся в дом. По небольшому помещению расползалась тишина, окон с мелкими мутными стёклышками не хватало, чтобы осветить всё помещение с низким потолком: по углам стояли густые тени, нависали из-под потолка, словно сочась из всех венков и пучков трав.
От стоящей тишины у меня звенело в ушах. Я заново растопил печь и решил, что ничего не случится, если я поднимусь наверх посмотреть, там ли Кирхе-Альма.
Ни одна ступень не скрипнула под моими босыми ногами. Пригнувшись, чтобы не задеть головой узкий лаз наверх, я поднялся на второй этаж и оказался в ещё более тёмном помещении под двускатной крышей. У единственного оконца стояла кровать, занимавшая почти половину всего пространства.
Сначала мне показалось, что наверху никого нет, и я собрался было спуститься обратно, но зашевелились тени под кроватью. Ведьмины псы, чёртовы создания. Не хотел бы я вот так с голыми руками оказаться у них на пути. Но собаки понюхали воздух и равнодушно улеглись обратно.
Ведьма спала под пушистыми одеялами. Дыхание её было еле слышным, а кожа показалась мне особенно бледной. Я плохо помнил, как засыпал вчера, но стоило мне бросить взгляд на Кирхе-Альму, как всё встало на свои места.
Я твёрдо решил, что не позволю ей в третий раз отнимать силы у самой себя и дарить их моему телу, чтобы оно смогло побороть этот чёрный яд, что сжигал меня изнутри.
Она лежала передо мной такая тонкая и хрупкая – негоже такому созданию тратить себя без остатка на то, чтобы поднять на ноги дурака, отхватившего за собственную неосторожность.
Предзимнее солнце поднялось, как могло, едва выглядывая из-за вершин деревьев. Косые лучи скользили по пыльным стёклышкам и почти не давали света. Несколько нежно-розовых бликов упало на спящее лицо Кирхе-Альмы, окрасив его в живой цветущий цвет.
Я сидел на краю кровати и сам не знал, чего ждал. Надо бы что-то сделать, помочь чем-то, но чем, я не знал. Она-то ухаживала за мной, не покладая рук. Я не хотел думать о том, что столько дней она ворочала меня, мыла, залечивала раз за разом вскрывающиеся смердящие раны.
– Кирхе… – еле слышным шёпотом сказал я больше себе, чем ей, – чем помочь тебе?
Ведьма открыла глаза. Заморгала, глядя на меня, словно не веря своим глазам, улыбнулась.
– Чем помочь тебе? – повторил я уже громче.
Ничего особенного не было в просьбах Кирхе-Альмы, – нехитрые действия вроде того, чтобы принести ещё одеял, заварить ей особого чаю, выпустить и накормить собак, наконец чуть не насильно накормить её. Но, выполняя их, я ощущал, как мало-помалу совесть моя очищается. Несомненно, я всё ещё был в неоплатном долгу перед этой женщиной, но мне больше не хотелось провалиться сквозь землю от чувства вины. Более всего оттого, что в какой-то момент я подозревал её в совершении всех этих жутких нападений.
Наконец, сделав все эти бесконечные мелочи по дому, я вернулся наверх и вновь сел на край кровати: в маленькой комнате больше было некуда.
Прошлой ночью, проводя вновь спасительный для меня и выматывающий для неё ритуал, Кирхе-Альма совсем ослабла, и сейчас мёрзла под двумя одеялами и шкурами, которые горой я сложил вокруг неё. Кружка с густым травяным отваром вздрагивала в нетвёрдых пальцах, оставляя на ворсинках меха янтарные капли.
Поделиться книгой: