Введение в общую теорию языковых моделей

Можно так формулировать различие между фонемой и морфемой. Фонема есть смыслоразличительный звук, независимо от смыслоразличительной функции его окружения. Морфема же есть смыслоразличительный звук или смыслоразличительный комплекс звуков в том случае, когда этот звук или комплекс звуков входит в более обширный комплекс звуков, имеющий тоже смыслоразличительное значение. В словах «ком» и «лом» звуки, занимающие первое порядковое место, суть фонемы потому, что остальные части этих звуковых комплексов, а именно «ом» в русском языке не имеют смыслоразличительного характера или, по крайней мере, не имеют его в этих двух словах. В словах же «комкать» и «ломать» звуковые комплексы «ком» и «лом» уже не являются только фонемами, но они еще, кроме того, и морфемы, поскольку в данных словах части, остающиеся после исключения этих звуковых комплексов, тоже имеют смыслоразличительную функцию.

Во избежание терминологической путаницы с такими фонематическими парами как «рог» и «рок», или «луг» и «лук» или «сноп» и «сноб» вводят еще некоторые новые термины. Звук «к», которым кончаются слова первых двух пар, с одной стороны, является звуком речевого потока, а с другой стороны, будучи осознанным, обобщенным, формулированным, он является уже фонемой. Но чтобы терминологически различить эти две фонемы, говорят, что две фонемы «к» имеют в своей основе архифонему «К». Архифонема отличается, очевидно, от фонемы меньшим количеством признаков и потому является более первоначальной. Две же разные фонемы, имеющие в данном случае разное морфемное происхождение, называются морфонемами. Ясно, что морфонема является уже переходом от фонологии к лексике и грамматике.

Итог

Подводя итог предложенным выше рассуждениям о содержании понятия фонемы, мы должны сказать следующее. Это содержание сводится к тому, что фонема оказывается дистинктивным, или смыслоразличительным актом, который прежде всего направлен на самые же звуки, так что фонема в данном случае есть не что иное, как звук речи, но взятый в своем смысловом оформлении. Тут еще пока нет языка, как орудия общения в собственном смысле слова, а есть только сплошной речевой поток, хотя и конструированный в звуковой своей сущности. Далее же фонема оказывается смыслоразличительным актом и в том отношении, что она указывает на внезвуковой смысл звуков, где она сталкивается с понятием морфемы и слова, которые являются орудием ее установления. В первую очередь нас интересует здесь экспликативная функция фонемы, когда она является смыслоразличительным актом в пределах самого сообщения. В дальнейшем нас начинают интересовать и те фонемные явления, которые связаны с выражением как внутреннего состояния того, кто сообщает, так и воздействия на того, кто это сообщение принимает. Другими словами, всякая фонема раскрывает свое содержание только в виде момента общей коммуникативной функции, лежащей в основе языка, тем более, что и бессмысленные сочетания звуков тоже имеют свой смысл, свою сообщаемую в данном случае чисто звуковую предметность и, следовательно, свою собственную коммуникативную направленность.

Нужно бороться с тем пониманием фонологии, когда пытаются построить теорию звука без помощи смысла. Ведь даже бессмысленный набор звуков имеет свой собственный смысл, а именно смысл бессмыслицы, не говоря уже о том, что для бессмысленного набора звуков нужно понимать, что такое отдельный звук в отличие от других звуков и в чем именно заключается его звуковое содержание.

В. Прогрессивно-дефиниторная аксиоматика фонологического моделирования

1. Задача предлагаемой аксиоматики

Существенный признак данной аксиоматики

Слово аксиоматика получает разное значение в современной науке, в зависимости от характера областей знания, рассматриваемых аксиоматически. Самое общее значение аксиоматики сводится к тому, что, вопреки эмпирическому разнообразию законов и вообще построений в данной науке, отыскиваются наиболее общие категории и наиболее общие комбинации этих категорий, т.е. наиболее общие принципы, конкретным воплощением которых и является данная наука. Обычно категории эти берутся в их своеобразии и полном взаимном различии, а получаемые из них принципы по своему содержанию также безусловно различны и нисколько не задевают друг друга ни в каком отношении. Такая аксиоматика изучает возможность включения или исключения такого рода категорий и принципов, т.е. все возможные их комбинации, а следовательно, и все возможные формы построения данной науки. Так, в геометрии аксиома параллельности по своему содержанию не имеет ничего общего с другими аксиомами геометрии, так что открыты возможности построения геометрии и без этой аксиомы, равно как и без использования той или иной аксиомы из тех, которыми определяется пространство вообще.

В отличие от такого обычного понимания аксиоматики мы не будем давать такие аксиомы, которые могли бы отсутствовать в фонологии, а будем строить такие аксиомы, которые необходимы для максимально полного определения языковой модели. Здесь уже нельзя будет производить те или другие «наборы» или «отборы» аксиом, т.к. все предлагаемые здесь аксиомы одинаково необходимы для построения фонологической теории. Задача предлагаемой аксиоматики дать максимально точное определение фонемы, перечислив все необходимые для этого логические конструкции.

Сходство предлагаемой аксиоматики с нормальным типом других аксиоматик

Сходство это будет заключаться в том, что предлагаемые аксиомы рассчитаны на полную очевидность и не нуждаются ни в каких доказательствах. Может идти речь только об использовании какой-нибудь другой терминологии и о разном понимании вводимых терминов. Что же касается самих категорий и самих принципов, то они выбираются нами так, что бы при их помощи дать картину фонологии в максимально обобщенном виде, т.е. формулировать те общие принципы, без которых не может существовать сама фонология.

Отличие предлагаемой аксиоматики

Уже было сказано, что задачей нашей аксиоматики является только определение фонемы и больше ничто другое. Это уже достаточно отличает предлагаемую аксиоматику от всякой другой. Но сейчас к этому необходимо прибавить еще и то, что при таком понимании аксиоматики отпадает всякая возможность пользоваться одними аксиомами и не пользоваться другими. Аксиомы у нас являются, попросту говоря, необходимыми моментами определения фонемы.

Вторым отличием явится у нас определенный способ распределения аксиом. Именно, наши аксиомы будут распределяться в восходящем порядке начиная от простейших установок и кончая максимально сложными.

И, наконец, третье отличие будет заключаться в том, что наша аксиоматика явится не столько начальным основанием науки, сколько ее резюмирующим обобщением. В этом смысле можно было бы даже и не пользоваться термином «аксиоматика». Однако мы все же нашли возможным употреблять этот термин, как ввиду полной самоочевидности фиксируемого им предмета, так и ввиду логической необходимости устанавливаемых нами принципов для определения фонемы, делающих все прочие ее принципы либо второстепенными и выводными, либо вовсе ненужными, излишними, вносящими путаницу и темноту в изучаемый нами предмет.

Классификационная и модельно-порождающая аксиоматика

Можно еще следующим образом выразить отличие предлагаемой нами аксиоматики от обычного типа аксиоматических построений. Обычный тип этих построений сводится к тому, что выставляется некоторого рода один абстрактный принцип разделения аксиом, и с точки зрения этого принципа, все аксиомы оказываются единой и неподвижной системой, образующей собою ту или иную строгую, но обязательно неподвижную классификацию принципов. Что же касается предлагаемой нами аксиоматики, то, хотя она тоже основана на едином принципе, однако в результате применения этого принципа появляется не какая-нибудь неподвижная классификация, а каждый принцип в ней является модельным порождением предыдущего принципа. Как нужно понимать это модельное порождение, об этом у нас в дальнейшем будет идти особый разговор в специальной главе о моделях. Сейчас же достаточно указать только то, что допускаемый нами вначале принцип звука порождает собою следующий за ним, а этот следующий – еще другой, дальнейший принцип и т.д. вплоть до окончательного исчерпания тех логических возможностей, которые заложены уже в первом принципе. Каждая предыдущая аксиома есть модель, или образец, или оригинал для последующей аксиомы; а каждая последующая аксиома есть порождение и осуществление предыдущей аксиомы, но на другой, более высокой ступени. Таким образом, вся предлагаемая нами аксиоматика не будет какой-нибудь неподвижной классификационной системой категорий или принципов, но – только процессом сплошного порождения и воплощения первого принципа во всех последующих, вплоть до получения единого и уже логически зрелого организма первоначального логического зародыша.

Диалектическая система

В той аксиоматике, которая будет сейчас предложена, едва ли будет сказано что-нибудь новое в сравнении с тем, что мы говорили о фонеме выше. Однако, помимо всякого рода поясняющих, а иной раз даже и многочисленных замечаний по поводу отдельных пунктов, в предыдущем изложении не всегда проводилась единая линия в отношении логического определения фонемы, а главное, не всегда проводилась подлинная философская методология, т.е. диалектический метод, поскольку требовалось много разных предварительных соображений, необходимых для данного пункта, но отходивших в сторону от основного метода. Сейчас же все эти пояснительные замечания и соображения или будут отсутствовать у нас целиком, или будут сведены к самому краткому минимуму. Тем яснее, однако, должна выступить основная диалектическая методология, которая и явится не чем иным, как просто сводкой всех вообще наших предыдущих рассуждений о фонеме.

В связи с этим необходимо сказать, что читатель не должен смущаться некоторым разнобоем предлагаемой нами сейчас аксиоматики в сравнении с предыдущим рассуждением о фонеме. Общая линия логического построения там и здесь не совсем одинаковая, потому что в предыдущем мы ставили своей основной целью разъяснение главных категорий, здесь же это разъяснение будет играть у нас третьестепенную роль, а главное будет заключаться в последовательном, а именно, возрастающим по своей сложности расположении основных фонологических категорий и принципов, в целях достижения систематически проанализированного понятия фонемы.

И вообще необходимо сказать, что возможна отнюдь не единственная система фонологической аксиоматики. Этих систем может быть очень много; и было бы очень плохо, если бы мы одну такую систему принимали за абсолютную и отвергали бы все другие как несовершенные. Те рассуждения о фонеме, которые давались нами раньше, должны рассматриваться только в виде разъяснений отдельных пунктов предлагаемой аксиоматики или в виде отдельных к ним замечаний и примечаний.

Возможность и необходимость других построений фонологической аксиоматики

Автор предлагаемой аксиоматики самым резким образом противопоставляет себя тем авторам, которые признают только свои собственные теории и априорно отрицают всякие другие. Всякие другие аксиоматические построения в области фонологии не только возможны, но автор будет их всячески приветствовать. Кроме того, поскольку система аксиом в обычном смысле слова автором совершенно не проводится в данном месте, такая система аксиом, как, например, в геометрии или арифметике, с точки зрения автора данной книги, даже и необходима, а не только возможна. Возможно, что когда-нибудь в будущем даже и сам автор займется и такого рода аксиоматикой. Во всяком случае, другие типы построения фонологической аксиоматики, с точки зрения автора, не только возможны, но и необходимы, и появление их можно только приветствовать. Единственно на что претендует автор данной книги – это только понимание читателем того, что предлагаемая здесь аксиоматика имеет в виду одну и только одну исключительную цель – это логически конструировать понятие модели, т.е. дать дефиниторное учение о модели, а эту дефиницию осуществить путем восходящего перехода от элементарных установок к более сложным, т.е. осуществить ее прогрессивно. Предлагается, следовательно, прогрессивно-дефиниторная аксиоматика фонологического моделирования.

Условность предлагаемой аксиоматики

Все наши предыдущие рассуждения и особенно по поводу диалектики и возможности других аксиоматик, с полной неизбежностью приводят нас к следующим выводам.

а) Прежде всего, при определении фонемы нужно больше всего остерегаться приемов изоляции, неподвижности, односторонности и абсолютности логических конструкций. Необходимо давать такое определение фонемы, которое было бы максимально широким, максимально гибким, максимально близким к живому потоку человеческой речи. Фонологи часто поступают слишком субъективно, возводя свое понимание фонемы в какой-то абсолютный принцип или давая его с помощью неявных методов самого отсталого и неуклюжего механицизма. Нельзя также исходить из какой-нибудь определенной фонологической системы отдельного языка, тем более, что и в отдельных языках эти фонологические системы строятся обычно весьма разнообразно. При установлении фонологических аксиом необходимо стараться, насколько это возможно, быть выше отдельных эмпирических описаний и изображений отдельных фонем. Наши фонемы не должны быть взаимно изолированны, но должны обладать способностью переходить одна в другую и, даже лучше сказать, переливаться одна в другую. Поэтому читатель пусть не удивляется, если при различении дифференциальных признаков фонемы, а также при различении одной фонемы от другой, мы будем стоять на точке зрения теории бесконечно малых, которая только и дает возможность открыть свободный доступ к пониманию сколь угодно близких один к другому дифференциальных признаков и сколь угодно близких одна к другой цельных фонем. Для этого нами будут введены специальные аксиомы дифференциалов и интегралов. Но, может быть, даже и этого будет недостаточно. Поэтому автор не останавливается даже перед такими понятиями как фонематический континуум, чтобы пресечь раз навсегда всякую возможность механистической дискретности как признаков фонемы между собою, так и самих фонем между собою.

В связи с этим автор стоит на точке зрения безусловного историзма и понимает каждую фонему прежде всего как явление историческое. Разделение синхронного и диахронного описания языка никакой современный исследователь не может обходить молчанием и строить свою науку без этого противопоставления. Однако противопоставление это является для автора условным, зыбким, текучим, а часто не только мешающим делу, но и прямо ошибочным и вредным. Полную свою картину фонема может развернуть, конечно, только при условии ее глубокого исторического изучения, потому что представление о фонематической системе даже в пределах одного языка заметно варьируется при переходе от одного периода языка к другому. И тем более понятие фонемы расширяется, если мы привлечем, например, всю индоевропейскую систему языков. Самое понятие системы является для автора этой книги текучим и зыбким или, точнее говоря, историческим, сравнительно-историческим. Соответственно будут строиться у нас и фонемные аксиомы. А если этой условности, подвижности, гибкости и историчности всякой фонемы или фонологической системы не будет содержаться в наших аксиомах или все это будет выражено недостаточно четко и понятно, то это будет несомненным дефектом нашей аксиоматики, подлежащим немедленному исправлению или требующим новых аксиом, не говоря уже о переделке предлагаемых аксиом.

б) Вслед за Р. Якобсоном О.С. Ахманова[32] различает и критикует 5 разных подходов к понятию фонемы. Здесь не место подробно разбирать все эти теории. Однако мы их здесь все-таки перечислим, чтобы более сознательно избегать допускаемых, слишком абсолютистских или прямо ошибочных методов исследования.

То, что можно было бы назвать менталистской теорией фонемы, окончательно отрывает фонему от живого потока человеческой речи и оставляет ее только на стадии мыслительных образований. Фонема, действительно, в значительной степени отделима от соответствующего звучания и это отделение мы будем всячески проводить. Тем не менее, подобного рода отделение фонемы звука от самого звука будет у нас только условным и временным; и задачей такого отделения может быть не отрыв от реального звучания, а, наоборот, возвращение к реальному звуку с целью превратить его из спутанной и неясной текучести в закономерное протекание.

Имеется еще и другая теория фонемы, с точки зрения которой фонема является некоторого рода кодом, т.е. зашифровкой, а звук, который этой фонеме соответствует, есть сообщение. Такое различие между фонемой звука и самим звуком правильно только в том отношении, что звуки есть непосредственно воспринимаемая предметность, а фонема звука только еще конструируется в мышлении в виде отвлеченного смысла этого звука, или в виде сущности этого звука. Поскольку здесь возникает вопрос о мышлении, смысл или сущность звука должны быть определенным образом конструированы, т.е. уже не могут сводиться на простую непосредственность восприятия. Если угодно, эту конструктивную сущность звука можно, конечно, называть кодом, но этот код совершенно не отделим от звука как сообщения. Кроме того, если звук речи брать сам по себе, без всякой его семантики, то и он тоже вовсе не будет никаким сообщением, а тоже будет кодом. Послушайте речь иностранца, говорящего на незнакомом вам языке. Эта речь, хотя и является для вас каким-то сообщением, но фактически вы воспринимаете ее как непонятный код, как зашифровку сообщения, а не как само сообщение. Поэтому, если и существует глубокое различие между фонемой звука и самим звуком, то это вовсе не есть различие кода и сообщения. Как мы увидим ниже, это есть различие сущности и явления. Но при всех глубоких различиях того и другого, оба они существуют только вместе. И это понятно как при непосредственном общении с вещами, так и при диалектическом изучении категорий сущности и явления.

Третья теория фонемы, которую можно назвать родовой, имеет за собой то преимущество, что всякая фонема действительно есть нечто большее, чем соответствующий ей звук. В целом, однако, эта теория совершенно несостоятельна. Отношение между фонемой звука и самим звуком гораздо более сложное, чем отношение рода и вида. Фонема – это не просто обобщение звука, но – очень сложная его функция. Кроме того, фактически фонема действует вовсе не как род, но одновременно как целое семейство звуков, принимающих разный вид в зависимости от позиции и стиля. Наконец, ничто физическое не может быть видом родового понятия. Иначе либо все физическое придется считать видом логического, т.е. чем-то тоже логическим, либо все логическое придется считать обобщенным физически, т.е. в конце концов, тоже физическим родом. Однако ни физическое не есть логическое, ни логическое не есть физическое. Логическое есть отражение физического, а не просто физическое же; и физическое есть то, что отражается в логическом, а не просто само логическое.

Четвертая теория вообще находит в фонеме только одну абстракцию ума и дальше этой абстракции не идет. Теория эта основана на субъективистском понимании абстракции. Полноценная научная абстракция никогда не есть только абстракция. Если она выработана до конца, она тотчас же волей или неволей применяется на практике эмпирического исследования. Она вовсе не остается только в уме, но имеет своей целью опять возвратиться к эмпирической действительности, из которой она была извлечена и которую теперь она превращает из спутанной и неясной в закономерное и организованное целое. Всякий закон механики есть абстракция, полученная из спутанной и бесформенной эмпирической действительности. Но если этот закон точен, то сейчас же выясняется, что он является отражением самой же действительности, но только ее более широких и глубоких сторон, не сразу видных при элементарном эмпирическом наблюдении. Когда же эта абстракция продумана до конца, она оказывается не чем иным, как законом той же самой эмпирической действительности; но эта последняя, рассмотренная с точки зрения такого закона, оказывается теперь уже стройной и понятной, потому что незаметные раньше ее широкие и глубокие стороны получили теперь объективное значение и объясняют собою все более узкое, с виду случайное и поверхностное. Фонема, которая остается только на стадии умственной абстракции, является бесплодной игрой ума и не является предметом науки. Конечно, не нужно впадать и в противоположную крайность: фонема, взятая сама по себе, все же есть абстракция и умственная конструкция, хотя ее абстрактное содержание есть только один из моментов полного ее определения.

Наконец, алгебраическая теория фонемы и вовсе начисто отрывает фонему от реального звучания, поскольку единообразное обозначение фонемы в корне мешает пониманию фонемы в ее конкретном явлении, в связи с фонемным контекстом и в связи с зависящими от этого ее бесконечными модификациями.

Таким образом, преодолевая все подобного рода абстрактно-субъективистские теории фонемы, мы должны дать максимально широкое и максимально гибкое определение фонемы, не гоняясь за частностями и особенно за ее исторической ограниченностью. То, что кажется фонемой при известном синхронном срезе, на самом деле вовсе не является таковой при диахронном ее понимании. И особенно диахронные фонемы часто кажутся не одной, а совершенно разными фонемами, если ограничить себя определенным и узким историческим кругом. Такие, например, фонемы как «у» и «а» в русских словах «струна» и «страна» кажутся разными фонемами, в то время как в индо-европейских масштабах это – одна и та же, единственная фонема. Не нужно также быть в плену терминологических условностей. Так, например, есть фонемы, которые кажутся произносимыми и фонемы, которые ни при каком усилии воли не могут быть произнесены. Если кому-нибудь угодно называть такого рода фонемы разными названиями, пусть будут разные названия. Дело ведь не в самом термине, как таковом, но в том предмете, который он обозначает. В этом смысле можно говорить об «архифонемах», «фонемах», «гиперфонемах» и т.д. и т.д. Дело здесь не в названиях. Самое же главное – это невозможность все на свете определять и все на свете доказывать. Всегда найдется нечто такое, что не доказывается, чего не нужно доказывать и чего даже и нельзя доказать и определить. Об этом сейчас придется сказать особо.

Неопределяемое и недоказываемое в аксиоматике

Аксиомы, взятые сами по себе, потому и называются аксиомами, что они не подлежат доказательству и, собственно говоря, не подлежат даже и определению, а, скорее, только пояснению. Тем не менее, всякая система аксиом предполагает множество всяких суждений, понятий или образов, которые уже во всяком случае нет никакого смысла определять или доказывать, а в иных случаях такое определение или доказательство даже и невозможно. Мы укажем сейчас целый ряд разного рода образов, понятий и суждений, которые не обходимы для фонологической аксиоматики, но которые либо не стоит доказывать, либо даже и невозможно доказать. Из всей этой массы недоказанного или недоказуемого фонологические аксиомы, тоже недоказуемые, выбираются только с единственной целью установить то, что необходимо для определения фонемы. Определять же и доказывать вообще все, что только ни существует на свете, и невозможно и нецелесообразно.

Фонологические аксиомы могут быть установлены, во-первых, только при наличии уже известности всех эмпирических обстоятельств, относящихся к живой человеческой речи. Мы не будем определять ни того, что такое звук или признак звука, ни того, как звуки сливаются в общий поток живой человеческой речи, ни того, как они понимаются или не понимаются, ни того каким образом звук является носителем определенного значения для говорящего или слушающего, ни того как происходит обозначение предметов при помощи звуков и, тем самым, звук получает известное значение, ни того как люди общаются друг с другом при помощи языка, ни того, наконец, как сформированный и сознательно произносимый звук может влиять на человеческую среду и, в частности, ее переделывать. Вся эта физико-физиолого-психолого-социальная стихия человеческой речи принимается нами как нечто данное, не подлежащее определению или доказательствам, как нечто само собою разумеющееся. Ведь кто не знает, например, что такое звук, тот, конечно, не может заниматься ни фонологической аксиоматикой, ни фонологией вообще. Чтобы заниматься всем этим, уже нужно понимать каким это образом звук человеческой речи имеет то или другое значение, как на это значение может реагировать человеческое сознание, как можно выслушивать звуки и их произносить и как можно вмешиваться в жизнь при помощи человеческой речи. Все это либо не нуждается в доказательстве, либо прямо не доказуемо. Давать же здесь какие-нибудь определения тех или других обстоятельств, связанных с разными звуками и их функциями, можно только при наличии понимания того, что такое сам звук и что такое его физико-физиолого-психолого-социальные функции. Все это либо не нуждается в определении, либо вовсе не определимо. Но не всем этим должна заниматься фонология, а особенно ее аксиоматика. Фонологическая аксиоматика берет из всей этой стихии языка только самое необходимое, самое первое, без чего нельзя определить фонемы. Никаких доказательств аксиомы и вообще не требуют. А что касается их определения, то, повторяем, определения эти являются, скорее, объяснением употребляемых здесь терминов, а не определениями в специально логическом смысле слова.

Во-вторых, далее, мы не будем определять и всех тех процессов мышления, которые необходимы для получения аксиом. Мы уже будем предполагать известным, что такое бытие или действительность, что такое их отражение и, в частности, отражение в человеческом сознании, что такое мышление, и что такое все необходимые для него логические категории, – различие, сходство, тождество, сравнение, противоположность, противоречие, обобщение, – и что такое обратное отражение мышления в действительность, что такое абстракция, что такое закономерность, что такое практика и т.д. и т.д. Все такого рода категории обычно либо вовсе не определяются, либо определяются только путем сопоставления их в общей системе, либо определяются как-нибудь иначе, но никакими такими определениями мы пользоваться не будем. Желающие найти такого рода определения могут обращаться к руководствам по логике, но и в этом для нас нет никакой необходимости, т.к. все подобного рода категории мы будем употреблять вполне обывательски, т.е. некритически. Иначе фонологическая аксиоматика превратилась бы в целую философскую систему. Возможно, что многим покажется это недостаточным, тогда им придется выйти за пределы нашей фонологической аксиоматики. Мы же претендуем только на одно – указать и перечислить те необходимые категории и принципы, без которых невозможно определить то, что такое фонема. Это – единственная цель нашей аксиоматики.

2. Звук и его признаки

Мы начнем с того, что можно назвать непосредственной действительностью звука. Эта действительность предстает перед нами, прежде всего, в нерасчлененном или плохо расчлененном виде. Но при ближайшем всматривании в нее она начинает обнаруживать в себе также и черты раздельности. Это – не та абстрактная раздельность, которая может быть формулирована только уже после перехода от непосредственной действительности к ее отражению в сознании и мышлении. Все же, однако, уже и сама действительность, при самом непосредственном к ней отношении, содержит в себе те или другие разделения. Этому и будут посвящены наши первые семь аксиом.

Аксиома речевого континуума

Звуки речи представляют собой континуум речевого потока, глобальный, одноплановый и доязыковый (I1).

а) Этот тезис является аксиомой, потому что здесь не определяется звук речи, поскольку предполагается, что такие понятия, как «звук» или «речь», всем известны и доступны. Их существование не нуждается ни в каких доказательствах. Кто не знает, что такое звук и что такое звук речи, тот вообще не может заниматься фонологией; и с такими людьми не о чем было бы говорить всякому, кто хотел бы рассказывать что-нибудь о фонеме. Это же касается и таких понятий, как «континуум», или «сплошность», «поток речи», «глобальность», «одноплановость» и «доязыковость». Эти понятия требуют только разъяснения. Но существование соответствующей им предметности не нуждается ни в каких доказательствах. Конечно, при помощи разных искусственных средств можно дать слепорожденному некоторое понятие о том, что такое свет, и глухому – что такое звук. Однако, этой специфической областью, т.е. той наукой, которая называется дефектологией, мы в настоящее время заниматься не будем.

б) Однако прежде чем перейти к дальнейшему, необходимо еще с одной стороны подойти к нашей аксиоме континуума. Собственно говоря, эта наша первая аксиома, скорее, больше указывает на самый факт физического звука или речи, чем на какую-нибудь ее подлинно языковую значимость. Но с этого необходимо начать потому, что для всяких даже самых малых утверждений о звуке уже необходимо признать факт существования этого звука. Пусть об этом звуке мы еще и ничего не знаем, и пусть он у нас даже еще и не выделен из общей массы всяких звучаний. Зато здесь перед нами появляется самый носитель всех возможных и, заранее можно сказать, бесконечных своих значений. До сих пор пусть это будет какой-то еще не познанный нами X. Зато все остальное, что мы будем говорить об этом X, будет функцией этого X. Это – субъект бесконечных звуковых и внезвуковых значений.

Рассуждая так, мы сразу же становимся на почву объективной материальной действительности и исключаем всякие виды абстрактного идеализма, какими бы абстракциями мы в дальнейшем не пользовались. Все эти абстракции будут корениться в этом объективном факте существования звука, и потому они для нас никогда и ни в чем не будут страшны. Это – то «живое созерцание» действительности, с которого, по Ленину, начинается процесс познания, переходя в дальнейшем в абстрактное мышление и в окончательном своем виде становясь практикой все той же объективной действительности. Поэтому наша первая аксиома только с внешнего вида кажется столь простой и невинной. На самом же деле это есть не что иное, как установление почвы для объективного анализа материальной действительности звука.

Аксиома дистинкции

Каждый звук речи отличается чем-нибудь от всякого другого звука речи (I2).

Этот тезис может пониматься как слишком уж очевидный и слишком уж банальный. На это необходимо сказать, что всякая аксиома вообще претендует на полную очевидность и в этом смысле на полную банальность. Сущность дела заключается здесь в том, что имеются в виду суждения не просто очевидные и банальные, но такие суждения очевидные и банальные, которые входят в логический состав определения фонемы, и без которых это определение не может состояться. А для фонемы, как это мы увидим ниже, является совершенно необходимым как признание речевого континуума, т.е. полной неразличимости звуков в речевом потоке, из которого она извлекается, так и их точнейшего взаиморазличия, без которого тоже немыслима никакая фонема.

С легкой руки Н.С. Трубецкого, в этих случаях обычно говорят не просто о различии звуков в речевом потоке, но еще и о т.н. смыслоразличительной оппозиции звуков. Подобного рода выражение в данном контексте нашего исследования мы считаем излишним.

Латинское слово «оппозиция» значит «противополагание» или «противоположность». Противополагать один звук другому при изучении живого потока речи можно только уже после того, как мы отличим один звук от другого. Поэтому, в целях констатации того, что логически необходимо для определения фонемы, нет никакой нужды вводить вторичный момент наблюдения, если еще не введен первичный момент. Действительно, каждый звук есть член той или другой звуковой оппозиции. Но для этого уже нужно знать, что такое данный звук и чем он отличается от всех других звуков.

Что же касается признака «смыслоразличительный», то он тоже для целей фонологической аксиоматики является вторичным, а не первичным. Один звук отличен от другого звука вовсе не потому, что он меняет собою значение слова, когда им заменяется какой-нибудь другой звук при полной неизменности и сохранности прочих звуков данного слова. Звуки «б», «п», «в» различаются между собою вовсе не потому, что их взаимная замена образует такие разные слова, как «был», «пыл» и «выл». «Смыслоразличительность» здесь вовсе не при чем. Разве эти звуки не отличаются между собою, если они входят в состав тех или других бессмысленных звукосочетаний? Разве такие звукосочетания, как «бэл», «пэл» и «вэл», сами по себе для русского уха вполне бессмысленные, не предполагают различия звуков «б», «п» и «в»?

Наконец, устанавливать фонемы в зависимости от смысла слов, в которых они участвуют, значит нарушать тот принцип формализации, с которым как раз и выступил структурализм. Получается так, что, если нам известно значение слов «был» и «выл», то мы получаем и знание того, что такое фонема «б» и что такое фонема «в». А если мы не знаем значение этих слов, то не знаем и тех фонем, из которых они состоят и, в частности, не знаем различий между «б» и «в». Это – слишком откровенное внесение семантического момента в фонологию, которая по идее структуралистов как раз должна быть свободна от всякой семантики. Кроме того, далеко не всякая фонема несет с собою смыслоразличительную функцию. Например, последний звук в русских словах «рог» и «рок» произносится совершенно одинаково, а именно как заднеязычный, взрывный и глухой. Тем не менее, слова эти – разные. Физические же звуки, наличные в живом речевом потоке, не обязательно соответствуют каким-нибудь определенным фонемам. Напр., с точки зрения учения о фонеме как о члене звукоразличительной оппозиции, звуку «т» в таких словах как «лестный» или «местный» ровно ничего не соответствует в фонематической области. Поэтому фонема как член смыслоразличительной оппозиции, если и имеет какое-нибудь значение, то это есть значение самого же этого звука, независимо от его морфемного или словного осмысления, да и о фонеме здесь пока нам еще рано говорить. Что такое фонема, нам пока еще неизвестно. Но что такое звук, – это нам известно еще до всякой аксиоматики; и в преддверии учения о фонеме в настоящий момент достаточно будет говорить пока о том, что звуки различаются между собой.

Таким образом, выражение «смыслоразличительная оппозиция», по крайней мере для целей фонологической аксиоматики, является вполне излишней. Достаточно говорить просто о «различии» звуков, хотя бы уже по одному тому, что такие слова, как «различать», «отличать», «различие», «отличие» не требуют никакого пояснения и очевидны сами собою для всякого нормального сознания. Кроме того, и по самому существу дела фонема немыслима ни без сплошного и неразличимого потока речи, ни без точного взаимного различения составляющих ее звуков.

Такой же очевидностью, простотой и необходимостью отличается и констатация признака звука.

Аксиома дифференциальных признаков

Всякий звук характеризуется теми или другими признаками, которые можно назвать дифференциальными (I3). Так звук «т» имеет дифференциальные признаки: переднеязычность, глухость, твердость и взрывность.

Это – тоже, во всяком случае, является чем-то аксиоматическим, поскольку было бы бессмысленно объяснять, что такое твердость, глухость и т.д. А то, что подобного рода признаки наличны в тех или других звуках речи, это тоже не нуждается ни в каких доказательствах, а нуждается только в пояснении, т.е. в простом указании, подобно тому, как мы, например, указываем своему собеседнику, что данная роза белая, а не красная.

Наличие тех или других признаков в звуке не может вызывать никакого сомнения. Это – в полном смысле слова аксиома. Тем не менее, необходимо отдавать себе достаточный отчет в логической необходимости этих признаков. Если что-нибудь есть, оно чем-нибудь отличается от всего прочего. Другими словами, если что-нибудь есть, то существует и то, чем именно оно от всего другого отличается. Если этого «что-нибудь» нет, то данная вещь вообще ничем не отличается от других вещей. А в таком случае либо не существует самой этой вещи, либо она существует, но о ней ничего нельзя сказать. Итак, если данный звук существует, то он чем-нибудь отличается от всякого другого звука. А это значит, что данный звук характеризуется тем или иным своим признаком, или несколькими признаками.

Самый термин «дифференциальный признак» тоже вполне мог бы отсутствовать, и можно было бы говорить просто о «признаке». Однако, ввиду сбивчивости этого термина в современной науке и умопомрачительного разнобоя в его употреблении современными лингвистами, относящими его то к физическим звукам, то к признакам фонемы, мы все-таки предпочли оставить у себя этот термин, но – с очень простым и общепонятным содержанием. Мы его просто относим к признакам физически произносимых звуков речи. Что же касается прилагательного «дифференциальный», то и этим термином не приходится пренебрегать, если иметь в виду существенные и необходимые свойства звука. Ведь говорить можно басом, тенором, альтом, сопрано, можно пищать, визжать, крякать и т.д. и т.д. Поскольку языкознание в первую очередь занимается не этими признаками звука, для него не столь существенными, а только тем основным и существенным, без чего не может быть данного звука, произносить ли его басом или тенором, то лучше будет все-таки это прилагательное «дифференциальный» сохранить, хотя это и не так обязательно.

3. Звуки и их взаимоотношения

Аксиома реляционности

Дифференциальные признаки каждого звука, а также отдельные звуки речи находятся между собой в определенном отношении (I4).

Аксиома структуры

Каждый звук представляет собою единораздельную цельность, или структуру (I5). Каждый звук отличается от другого звука. Как мы уже сказали выше, отличаться можно только чем-нибудь. Следовательно, каждый звук обладает теми или другими свойствами, или есть нечто. Находясь во взаимоотношении с другими звуками, каждый звук либо отличен от другого, либо тождественен с ним, либо сходен с ним. Абсолютная тождественность звука с другим звуком есть наличие одного и единственного звука, тождественного с самим собой. Абсолютное отличие одного звука от другого есть его абсолютная дискретность, т.е. несравнимость ни с каким другим звуком. Следовательно, реально существующие звуки ни абсолютно различны между собой, ни абсолютно тождественны между собой. Они могут быть только сходными между собою. Сходство звуков между собою есть их частичное взаимотождество и частичное взаиморазличие. Так, русские звуки «п», «т», «к» тождественны между собою в отношении глухости, но различны в отношении места своего образования. Звуки могут противоречить один другому, как например, звук «а» противоречит всякому звуку «не-а»; и звуки могут быть противоположны друг другу, как например, мягкость всякого звука противоположна твердости его.

Подчиненность каждого звука категориям различия, тождества, сходства, противоречия и противоположности образует то, что необходимо назвать отношением звуков между собою, а отношение звуков между собой есть их связь между собою, которая является только той или иной конкретной разновидностью связи звуков между собой. Связь звуков между собою есть нечто целое, поскольку всякая целость предполагает одновременное наличие всех ее связанных между собою и подчиненных ему элементов. Целое не делится на составляющие его элементы, т.к. иначе оно было бы не целым, но беспорядочным их конгломератом. Целое есть новое качество в сравнении с элементами его составляющими. С другой стороны, составляющие его элементы, во-первых, дискретны между собою и потому не входят ни в какое целое; а с другой стороны, они отражают на себе все целое и потому являются не просто его частями, но именно его элементами. Каждый элемент отличен от другого элемента, но тождественен с ним в том, что делает его элементом данного целого. Таким образом, целое, во-первых, не делится на свои части; а, во-вторых, оно делится на них и потому является единораздельной цельностью. Единораздельная цельность звука и есть его структура. Это есть конкретно данное отношение и связь составляющих его элементов.

Для концепции признаков физических звуков и отношения между соответствующими им фонемами имеет большое значение работа С.К. Шаумяна «Логический анализ понятия фонемы»[33], требующая, однако, ряда коррекций.

Прежде всего С.К. Шаумяну кажется, что привлечение математической логики для анализа понятия фонемы имеет какое-то глубокое значение. На самом же деле все сводится здесь только к разного рода буквенным обозначениям тех тезисов, которые сам С.К. Шаумян формулирует гораздо яснее всяких буквенных обозначений. Да и, по существу, сказать, что звуки, взятые со своими позиционными отличиями, относятся к физическим звукам, взятым самим по себе, как виды к роду, гораздо яснее и понятнее для лингвиста, чем сказать, что подведение вида под род происходит здесь на основании «теории одноместных пропозиционных функций», не говоря уже о том, что вводимые здесь буквенные обозначения являются не математической, но стенографической лингвистикой.

Кроме того, вовсе нельзя сказать, что физические звуки устанавливаются нами только путем констатации их признаков, фонемы же – только путем констатации их отношений. Если звуки имеют какие-нибудь признаки, то установление этих признаков возможно только в результате сравнения самих этих звуков, т.е. в результате их отношения между собою; а констатация отношений между фонемами возможна только в результате учета характерных для них признаков. Нельзя установить ни признаков между двумя предметами без знания отношений между этими предметами, ни отношения между двумя предметами без знания признаков этих предметов.

Однако, указанная работа С.К. Шаумяна пронизана одним весьма важным убеждением, чуждым большинству тех, кто считает себя фонологом. А именно, отношение звука к фонеме звука, по мнению С.К. Шаумяна, вовсе не есть отношение вида к роду. Точнее же сказать, отношение вида к роду в области физических звуков совсем другое, чем отношение вида к роду в области фонем. Физические звуки рассматриваются сами по себе, и их отношения тоже рассматриваются сами по себе. Что же касается фонем, то фонемы освобождены от физической субстанции и рассматриваются независимо от своих физических субстанций. Так, например, мы можем взять пересечение заднеязычности и звонкости в его разных оттенках, фактически, в зависимости от того или другого его положения в речевом потоке. Но смысловое содержание этого соединения заднеязычности и звонкости – например, в слогах «га», «го», «гу» при фонемном его рассмотрении совершенно не нуждается ни в каких физических субстратах, хотя они и присутствуют тут фактически.

«Для того, чтобы индивидуальные фонемы могли рассматриваться как тождественные, нужно только, чтобы они были эквивалентными элементами в составе равномощных множеств индивидуальных фонем»[34].

Это сказано совершенно правильно, хотя об этом же самом можно было бы сказать гораздо проще и яснее. Но об этом у нас будет разговор ниже, равно как и о той стороне дела, которую С.К. Шаумян совершенно правильно формулировал в указанной работе, хотя и формулировал как бы случайно и без всякого разъяснения:

«Переходя от понятия звука языка к понятию фонемы, мы переходим не от единичного к общему понятию, а от сущности менее глубокой – к сущности более глубокой»[35].

Об этом мы будем говорить в своем месте, а именно в аксиомах конструктивной сущности.

Аксиома дифференциалов

Каждый звук находится в окружении бесконечного количества других звуков, представляющих собою его варианты, или оттенки, могущие как угодно близко подходить один к другому и все вместе – к основному звуку (I6).

Уже простейшее наблюдение обнаруживает, что каждый звук получает бесконечно разнообразные оттенки, в зависимости от контекста живой речи. Отрицать это взаимное переливание одних звуков в другие, значит отрицать живую речь. Но вливание одного звука в другой возможно только в результате любого приближения одного звука к другому. Как бы два оттенка одного и того же звука ни были близки один к другому, между ними всегда можно вообразить еще какой-нибудь третий оттенок, на них не сводящийся. Если данный звук считать аргументом, а его оттенок или вариант – функцией этого аргумента, то бесконечно малое приращение аргумента тотчас же вызывает бесконечно малое приращение соответствующей функции. И т.к. этих бесконечно малых приращений существует бесконечное количество, то удобно прямо говорить о пределе, к которому стремятся эти бесконечно малые приращения. А т.к. беспредельно малое приращение функции, взятое в пределе по данному аргументу, называется дифференциалом функции, то всякий вариант, или оттенок данного звука в пределе есть некоторого рода дифференциал. Поэтому каждый звук речи обязательно является дифференциалом с точки зрения того или иного звукового аргумента.

Аксиома интегралов

Всякий звук есть предел суммы бесконечно малых приращений его вариантов, или оттенков (I7).

Эта аксиома есть то же, что и предыдущая аксиома, но изложенная в обратном порядке. В предыдущей аксиоме говорилось об аргументе – звуке и отыскивалась его функция, которую в условиях бесконечно малого становления аргумента мы рассматривали как функцию, взятую с переходом ее становления к пределу этого становления. Здесь же сначала говорится о становлении вариаций звука вместе с пределом этого становления; и ставится вопрос о том, какую картину получает в этих условиях исходный аргумент звука. В этих условиях он есть интеграл, поскольку здесь он берется уже не сам по себе, но как предел суммы всех бесконечных становлений его вариаций.

Дополнительное замечание о классах и структурах

Введенные нами понятия звукового дифференциала и интеграла делают излишним или чересчур банальным обычное употребление терминов «класс» или «структура».

Под классом звуков мы согласны понимать совокупность звуков, тождественных между собою одним или несколькими своими дифференциальными признаками. Так, если говорить о шумных, то существует класс губных, зубных, переднеязычных и т.д. звуков. Такое формалистическое понятие класса иной раз не без успеха может применяться в лингвистической практике. Однако, оно основано на метафизическом изолировании одного звука от другого, в то время как фактически все звуки то более или менее близки один к другому, то более или менее далеки один от другого. Близость или далекость являются в этом случае весьма расплывчатыми и неопределенными категориями; и часто бывает трудно определить, какие звуки взаимно близки и какие взаимно далеки. Вместо этого мы уже заранее утверждаем, что здесь возможны бесконечно разнообразная близость или далекость. И, поэтому, отнюдь не отвергая понятия класса звуков, построенного на понимании звуков как постоянных величин, мы считаем необходимыми и более широкие понятия «дифференциал» и «интеграл», построенные на использовании звуков как переменных величин. Такие понятия гораздо точнее отражают непрерывное становление звуков как в разных языках, так и в отдельном языке в условиях фактического произнесения.

То же самое мы должны сказать и о понятии структуры. Выше оно формулировано у нас при условии использования звуков как постоянных величин. Но сейчас мы должны сказать, что и понятие структуры может и должно мыслиться в условиях представления о звуках как о переменных величинах. Существуют переменные, т.е. бесконечно мало становящиеся структуры со всеми вытекающими отсюда категориями предела, т.е., в первую очередь, дифференциала и интеграла. Ведь живой поток человеческой речи только и состоит из подобного рода подвижных структур. Однако теория подобного рода становящихся структур завела бы нас слишком далеко; и мы не стали ею здесь заниматься, тем более, что в отдельных случаях в дальнейшем нам придется столкнуться с этим еще не раз.

4. Действительность, ее отражение в сознании (в частности, сущность и явление)

Во всех предыдущих аксиомах звук рассматривался одномерно и однопланово, т.е. вовсе не как звук человеческой речи, а как просто вообще любая вещь. Однако, звуки человеческой речи имеют значение не сами по себе, но как носители определенного рода значения, которое, в конце концов, в отличие от значения всех прочих вещей, является орудием разумного человеческого общения. Поэтому, звук должен быть рассмотрен нами и как знак, причем знак этот имеет своей единственной целью обеспечить разумное, сознательное, эмоциональное, волевое, деловое, трудовое и вообще всякое субъективное общение одного человека с другим. Отсюда необходимым образом возникает длинный ряд и всяких других аксиом звука.

Самым же главным в диалектическом отношении при формулировке последующих аксиом является то, что мы здесь уже покидаем почву непосредственного отношения к звуковой действительности. Звук не просто оформляется перед нами в ту или иную единораздельную цельность, но он со всеми своими раздельностями сразу же приобретает двухплановый характер. В конце концов эта двухплановость сводится к тому, что мы начинаем различать звук как явление и звук как сущность, как смысл, или как смысловую сущность. Это есть переход от непосредственности звука к его отражению в сознании и мышлении. Он становится отныне для нас в смысловом отношении чем-то двухплановым, т.е. опосредствованным. Сейчас мы и приступим к анализу аксиом звуковой сущности, т.е. от его живого созерцания перейдем к его абстрактному мышлению с тем, чтобы в дальнейшем от абстрактного мышления опять вернуться к звуковой непосредственности, но уже сознательной, практической и творческой.

Аксиомы знака

Чтобы эти аксиомы знака были понятны и стали очевидными для всякого, необходимы два предварительных тезиса, которые будут иметься в виду в этих аксиомах.

Первый тезис гласит следующее: смысл всякого А есть та сторона этого А, в которой это А отождестлвяется с самим собой. Покамест мы не знаем, что виднеется перед нами вдали, это кажется нам, самое большее, каким-то бесформенным пятном. Пусть такое пятно мы назовем буквой А. Подходя ближе к этому предмету, мы начинаем колебаться, является ли этот предмет каким-нибудь небольшим деревом или этот предмет – человек. Когда же мы подошли к этому предмету еще ближе, то мы вдруг начинаем отчетливо видеть, что это вовсе не человек, а небольшое дерево. Наше А вдруг конкретно заговорило. И почему? Только потому, что данное дерево мы определили именно как дерево, а не как что-нибудь другое. Дерево для нас стало именно деревом и прежнее неопределенное пятно вдруг получило определенный смысл. Следовательно, уловить смысл какого-нибудь А, это значит отождествить это А с ним самим, т.е. отличить его от всего другого.

Второй тезис гласит следующее: смысловое отношение между двумя вещами возможно только тогда, когда смысл одной вещи так или иначе отражает на себе смысл другой вещи. Что значит сравнивать одно с другим? Это значит фиксировать одну вещь так, что в то же самое время примышлять здесь и другую вещь. Поместив обе вещи как бы на одной плоскости, мы можем установить как то, в чем они сходны, так и то, в чем они не сходны. При таком условии мы имеем полную возможность одну вещь рассмотреть в свете другой вещи, а эту другую вещь – в свете первой вещи. Однако, не зная что такое одна вещь и что такое другая вещь, мы не можем их и сравнить между собою, т.е. не можем сказать, в чем они сходны и в чем они различны. Следовательно, смысловое отношение между двумя вещами может быть установлено только в том единственном случае, когда мы знаем смысл одной вещи и когда мы знаем смысл другой вещи, а самое главное, когда мы знаем, что значит каждая вещь в свете другой вещи, т.е. каково взаимоотношение смысла одной и смысла другой вещи.

После этих двух тезисов мы можем формулировать необходимые для нас аксиомы знака.

а) Звук, когда он рассматривается в смысловом соотношении с какой-нибудь вещью (в том числе и с самим собою), есть знак этой последней (II – 1а).

б) Смысловое отношение того или иного звука к той или иной вещи есть, при условии учета внутренней сущности вещи, ее означение, и при условии учета внешнего ее функционирования – ее обозначение (II – 1б).

в) Результат всех или некоторых смысловых отношений вещи к тому или иному звуку есть значение звука (II 1в).

г) Результат всех или некоторых смысловых отношений звука к той или иной вещи есть означенное, или обозначенное в этой вещи (II 1г).

д) Результат всех или некоторых смысловых отношений того или иного звука к той или иной вещи есть назначение этой вещи, или ее знаковая система (II 1д).

Однако аксиомы знака опять-таки относятся к вещам вообще, но не специально к языку и к звукам. Знаком может быть флаг, медаль, та или иная форма одежды, звуки, издаваемые животными или атмосферными явлениями и т.д. и т.д. Хотя все это является знаками, но это пока еще не человеческая речь. Отсюда необходимость дальнейшего углубления фонологической аксиоматики.

Аксиомы конструктивной сущности