Профессорятник

Это были те времена, когда большое уважение еще вызывала не только докторская мантия, но и звание кандидата наук. Соломон Борисович уже тогда был автором нескольких серьезных книжек (посвященных, в частности, Антарктиде), что в процессе общения с ним вызывало неподдельное чувство восхищения этим человеком. Можно сказать, что именно он привил целому поколению ленинградских (и не только!) географов интерес к шестому континенту, поскольку ему, как никому другому, удалось доходчиво и увлекательно рассказать читателю об этой, расположенной «на куличках» земле. (Имеется в виду, прежде всего, его работа «Ледяной материк сегодня и завтра» 1968 г.).

Более глубоко с творчеством Соломона Борисовича пришлось познакомиться в процессе обсуждения его докторской диссертации. Деликатный штрих в этой связи заключался в том, что, будучи еще достаточно «зеленым», автор этих строчек был «назначен» секретарем партийной организации географического факультета, а согласно существовавшему тогда положению, партийный представитель непременно состоял членом диссертационного совета. По заданию таких «зубров» как Дмитревский и Лавров, мне пришлось несколько дней усердно штудировать нетленный труд Слевича и участвовать в предварительном его обсуждении, стремясь при этом еще и не «ударить в грязь лицом». Поскольку слишком комплиментарные рецензии не приветствовались, надо было искать допущенные в работе хотя бы символические «огрехи».

Они были незамедлительно обнаружены в призыве соискателя расширить масштабы вылова ...криля— маленького рачка, в изобилии водящегося в антарктических водах. (Впрочем, согласно энциклопедии, криль — это собирательное название мелких морских планктонных ракообразных в поверхностных слоях воды умеренных и высоких широт океанов обоих полушарий). Очень жалко стало этого самого криля! Острие нашей критики ассоциировалось с угрозой поголовью китообразных, для которых криль служил основным источником протеинов. Честно признаться, наша критика была не беспочвенной. Объемы вылова криля быстро возрастали, в частности, в связи с появлением 200-мильных экономических зон, ограничивавших вылов морепродуктов другими государствами, вызвавшим передислокацию как советских, так и иностранных траулеров в антарктические воды.

Надо сказать, что авторитет Соломона Борисовича в области изучения проблем Антарктики был непререкаем. Многие его публикации по изучению шельфовой зоны Мирового океана, полярных регионов («Ледяной материк сегодня и завтра», «Шельф: освоение, использование», «Антарктика в современном мире, Океан: ресурсы, хозяйство» и др.) не потеряли своей свежести и сегодня.

Вообще у него было хорошее перо. И читатели знают его не только как автора многочисленных работ по географии «крайних северов» и «крайних югов». Много сил и таланта он отдал проблемам политической экономии (в 1947 г. он окончил Ленинградский университет по специальности политэкономия и аспирантуру там же), и, что особенно примечательно, — созданию произведений в области изящного искусства, вплоть до поэзии и сказок. Конечно, он не «опускался» до «погружения в шепот, робкое дыханье и трели соловья», равно как и в атмосферу «разлук, прикосновенья рук, движенья губ» etc — по крайней мере, нам об этом ничего неизвестно. Он писал образно для детей, популярные эссе о рыночной экономике и т. п.

Корифей признавал только одну силу — силу аргумента, научно обоснованного вывода. Помню, к нему на официальный отзыв издательством была направлена, написанная нами в соавторстве (с профессорами Григорьевым и Ягья), книга «Горизонты Ойкумены». Вопреки нашим ожиданиям, покоившимся на многолетней дружбе и совместных «чаепитиях», он дал достаточно «жесткий» отзыв на первоначальный вариант рукописи, давая понять, что склонен работать без фальши, не унижая себя приспособленчеством. Его задача была одна — искать истину, и он ей старался не изменять. Это была позиция настоящего ученого.

...Свой недуг (тяжелый паралич) он переносил стоически. Нестерпимо больно было видеть, как он страдал в последние годы. Знал, что обречен, но это не мешало ему ощущать всю полноту жизни, был чутким и щедрым, каким может быть только счастливый и мужественный человек. Превозмогая боль, он публично отмечал свои дни рождения, приглашал (конечно, с помощью несравненной жены Наташи) многочисленных друзей, и при этом искренне радовался. Чем немощнее становилась его телесная оболочка, тем зримей разгорался в нем свет духовности...

Но, а чем же закончилась история с нашей критикой позиции докторанта по проблема антарктического криля? Помнится, Соломон Борисович лукаво кому-то подмигнул, напомнил о неиссякаемых запасах криля и добавил, что он располагает еще и другими — секретными аргументами, которые он собирается предъявить после обсуждения диссертации. Назревала какая-то интрига.

Обещанные аргументы оказались достаточно оригинальными и были представлены в комнате общежития проф. Дмитревского (он там ютился), где в качестве закуски была выставлена необыкновенной вкусности крилевая паста «Океан». Теперь уже немногие знают, что этот продукт— советское «ноу-хау». Он был разработан в 1966 году научной группой Всесоюзного научно-исследовательского института рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО) на судне «Академик Книпович» и в 1972 г. поступил в продажу. Однако люди опасались покупки морепродуктов из-за незнания вкусовых свойств и способов приготовления. В связи с этим была организована масштабная рекламная кампания по продвижению пасты, основным методом которой стали дегустации.

Такую дегустацию и устроил нам Соломон Борисович, доказавший высочайшую биологическую и пищевую ценность пасты (приготовленной из мяса шейки и содержимого головогруди) и содержащей большое количество витаминов и микроэлементов. Поскольку стол был накрыт по-мужски скупо, криль служил едва ли не единственным «закусоном», который показался тогда просто фантастическим. (Добавим: в 1980-е годы Калининградский рыбоконсервный комбинат стал вырабатывать пасту «Коралл» из пасты «Океан», смешанной с творогом и сливочным маслом).

Нетрудно догадаться, что после этой дегустации наше критическое замечание невольно пришлось смягчить (разумеется, с учетом несметных запасов криля в Антарктике).

12. «Я БУДУ ЖИТЬ

ПРИ КОММУНИЗМЕ»

Честно говоря, архиумные рассуждения о подлой сущности интеллигенции (само словечко вошло в моду с легкой руки П. Боборыкина) нами никогда не воспринимались всерьез. Вспоминая фразу Бердяева о том, что «дух интеллигентской массы бездарен до ужаса, лишен всякой творческой и общечеловеческой идеи, банален до тошноты» и то, как припечатал Солженицын интеллигенцию (назвав ее «образованщиной»), невольно задаешься вопросом, а кто же были сами эти великие умы, если исходить из исходных значений лат. intelligentzia — «понимание, сила» и intelligens — «умный, понимающий, знающий, мыслящий, общественный слой людей».

В любом смысле понятия «интеллигенция» ассоциируется с мыслительной деятельностью людей, с критическим способом мышления, со способностью людей усваивать опыт и знания. Отсюда, Бердяев, Ульянов-Ленин, Солженицын — это типичные интеллигенты, а те, которых вождь революции называл г..., к интеллигенции просто отношения не имели. (Они скорее удовлетворяли одной заметке, появившейся в провинциальной газете «Новости дня» еще в 1903 г.: «Судя по пенсне и шляпе, самоубийца принадлежал к интеллигенции»).

Многих, с кем жизнь удружила скрестить пути-дороги, мы склонны относить к «классу» именно мыслителей, эрудитов то есть, интеллигентов в исконном значении этого слова, а не хладнокровных негодяев, пораженных гнилостным ферментом, предававших родину. В этом конкретном случае для нас важно одно их качество, состоящее в том, что они были не чужды иронии, тонкого юмора и даже приколов. Один из таких эрудитов — профессор географии Агафонов Николай Тимофеевич, талантливейший регионалист, раскрыться полностью которому, наверное, не позволили идеологические тиски, лимитировавшие в те годы научный поиск в области размещения социалистического производства и расселения людей по территории страны.

Автор опасается, как бы привычная рука к литературным шаблонам не стерла своеобразие уникальной личности Николая Тимофеевича. Он временами олицетворял собой еще тех, рассеянных, старомодных профессоров царского режима, которые постоянно о чем-то или что-то забывали — то ли калоши, то ли своевременно отобедать, то ли явиться на «трижды оговоренную» заранее встречу. Конечно, дело не доходило до случая, происшедшего, например, с женщиной-фельдшером, впопыхах перепутавшей фонендоскоп с кипятильником, который она нацепила себе на шею и в таком виде приехала на вызов к больному. Но, работая в педагогическом институте им. А. И. Герцена, он путал дни недели, студенческие аудитории, темы лекций, а однажды ухитрился где-то (скорее всего — в закусочной) «посеять» сразу две дипломные студенческие работы, притом буквально накануне их защиты. Трагичность ситуации заключалась в том, что эти скорбные труды печатались на пишущей машинке и, к сожалению, в единственных экземплярах. Аховское положение усугублялось настойчивыми просьбами студенток хотя бы «пробежать глазами» их сочинения перед процедурой защиты.

Выход был найден на ходу, хоть и противозаконный, но в меру оригинальный: девушек сумели убедить в том, что их «нетленные» труды закрыты в несгораемом сейфе, ключ от которого находится в кармане почти «Кощея бессмертного» — сотрудника кафедры, уехавшего далеко в командировку. Как говорится, хвала профессору Агафонову, терявшему, оказывается, не только дипломные работы, но и диссертации накануне их защиты (об этой чудной истории поведал сам пострадавший — профессор Мартынов В. Л.).

Было бы несправедливо акцентировать внимание лишь на рассеянности Николая Тимофеевича — он был участником многих юмористических эпизодов, один из которых припоминается чаще других. Приближалось время, когда было позволено в мягкой форме «чихвостить» коммунистов, когда отдельные критики «заверещали» на такой высокой ноте, которая стала проникать в недоступные людям «ультразвуковые регистры». Пикантность ситуации состояла в том, что профессор Агафонов состоял партгрупоргом, о чем он, судя по всему, накануне отчетно-перевыборного собрания совершенно не догадывался. Назревал опасный прецедент, тем более что на заседании партийной группы присутствовал секретарь партийной организации факультета.

Но, не тут-то было! Партгрупорг начал свой отчетный доклад не только ярко, но и весьма экспрессивно, который постепенно убаюкал присутствовавших. Речь продолжалась уже не менее получаса, кто-то начал зевать, а оратор, все более распаляясь, вошел в настоящий раж (как говорится, «взалкал отец Федор»). Секретарь партийной организации, внимая кивкам голов и жестам коммунистов, вынужден был деликатно напомнить профессору о регламенте, на что Николай Тимофеевич отреагировал несколько нервно:

— Извините, товарищи, но я не помню, чтобы регламент нашего собрания кем-то предлагался, устанавливался или голосовался. Поэтому извольте не перебивать докладчика, а то ведь создается впечатление, что вы просто не желаете слушать о наболевшем.

Отчет находчивого партгрупорга, узнавшего лишь за пять минут до начала собрания о своих функциональных обязанностях по партийной линии, продолжался еще не менее получаса, хотя обычно он занимал не более пяти минут. С учетом поступивших вопросов и пространных ответов на них, собрание затянулось часа на два, что было неслыханно для собрания столь низкого иерархического уровня. Публика готова было разорвать Агафонова на куски. Итоги заседания подвел секретарь партийной организации факультета, которому ничего не оставалось, как дать высочайшую оценку «неутомимой» деятельности партгрупорга, и, чтобы разрядить ситуацию, в шутку предложить «пожизненно» избрать Николая Тимофеевича секретарем партийной группы.

Реакция профессора оказалась столь неожиданной, сколь остроумной. Вначале он поинтересовался об оценке, которую имел секретарь по истории партии, и, получив ожидаемый ответ, резюмировал:

— ^4 вот я бы не поставил вам и «кола». Избрать меня пожизненно вам не удастся по одной причине: как указывал «наш дорогой Никита Сергеевич» (цитировалось название известного фильма — авт.), нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», и я надеюсь дожить до этой счастливой поры. А, как известно, с полной победой коммунизма государство отмирает, да и функции партии отпадают. В результате мои обязанности упразднятся сами собой. Так что ничего у вас не выйдет, уважаемые.

Секретарь был «ущучен» по полной программе, хотя, по большому счету, коммунист Агафонов весьма произвольно интерпретировал как положение классического марксизма об отмирании государства («Анти-Дюринг» Энгельса), так и аналогичные идеи Ульянова-Ленина («Государство и революция»), поскольку судьба партии в марксистско-ленинском учении изложена весьма туманно, и уж, во всяком случае, классики не осмеливались предрекать ее отмирание. Но это уже никого не интересовало — уставшие и проголодавшиеся товарищи жаждали перекура. (Воистину был прав знаменитый авиаконструктор Павел Сухой, утверждавший, что если собрание длится больше 20 минут, оно плохо подготовлено).

А итог открытого заседания под дружный «антипартийный хохот» подвел беспартийный «пофигист», профессор Соколов, усердно набивавший в это время трубку табаком:

— То-то я вижу, все вы торопитесь похоронить родную вашу партию. Ишь, осмелели, вольнодумцы хреновы — вот «капну» завтра в партком, забегаете у меня как зайцы.

P. s.

Разумеется, профессор Агафонов мастерски паясничал, когда изображал себя истым поклонником Хрущева. Трагикомическую историю о том, что происходило с людьми, по-настоящему грезившими «коммунистическим завтра», поведал нам профессор Сухоруков. Некий работяга ситценабивной фабрики, одухотворенный содержанием морального кодекса строителя коммунизма и заверением Хрущева, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», решил обратиться с посланием к тем счастливцам, кому действительно удастся «вкусить плодов коммунизма». Соответствующая капсула (она же пол-литровая бутылка из-под дешевого портвейна) была закопана глубоко в землю возле родного жилища. Но судьба распорядилась таким образом, что мечтатель сам благополучно дожил до обещанной поры и остался «с носом». Ему ничего не оставалось делать, как извлечь зарытую в землю бутылку, сдать ее в пункте приема стеклотары, а затем еще и потребовать «сатисфакции» у секретаря партийной организации ситценабивной фабрики.

Говорят, наивный мечтатель о «светлом будущем» закончил свой бренный путь плачевно — в больнице для скорбных главой, т.е. в самом обыкновенном дурдоме.

Очень жаль пролетария.

13. САГА О БЕДНОМ ПРОФЕССОРСКОМ КРОЛИКЕ

Юмор профессора Агафонова был особенным. Широко улыбающимся и уж тем более хохочущим его видели не часто — он мастерски владел своими эмоциями даже в тех комичных ситуациях, когда, казалось, уже деваться некуда. Разумеется, он не был «законсервированным», закрытым человеком — напротив, высоко ценил чувство юмора, но шутил всегда с серьезным видом.

Вспоминается его переход на работу в институт имени Герцена. Чтобы не «топать» лишних полкилометра от Казанского собора до факультета географии, экстравагантный профессор (с шикарной, седеющей академической бородой) умудрялся заодно со студентами каждый день перелезать через достаточно высокую металлическую ограду со стороны набережной Мойки, сразу попадая в помещение. При этом он не забывал прочесть нотации студентам за подобные «верхолазные трюки». Отбивая, казалось бы, вполне обоснованные атаки, пребывавших в недоумении ребят, Николай Тимофеевич однажды выдал:

— Голубчики! Поймите простую истину: если меня вытурят отсюда, я завтра же пристроюсь в соседнем университете экономики и финансов. Ну а кто вас приютит горемычных, вы подумали об этом? Даже в ПТУ, и то прием уже окончился. Так что извольте ходить в «калитку», а забор оставьте профессуре— иначе доложу Боборыкину (ректору — авт), и не возрадуетесь у меня.

Говорил на полном «серьезе», не улыбнувшись ни разу, и, может быть, зря — чем меньше смеемся, тем меньше вырабатывается, так называемых эндорфинов, «гормонов счастья» — это чистая биохимия. Кто знает, если бы профессор был более склонный к «естественному хохоту», то, может быть, и здоровье его было бы крепче. (А может, следовал известному изречению Г. Честертона: «Смеяться можно над чем угодно, но не когда угодно. Мы шутим по поводу смертного ложа, но не у смертного же ложа»!).

Отношение Николая Тимофеевича к юмору хорошо проявилось в следующей забавной истории.

.. .Близилась круглая дата профессора — 60 лет, которая по всем приметам ожидалась быть помпезной, о чем со всей очевидностью свидетельствовал настрой многочисленных его друзей, бывших сослуживцев, поклонниц (для которых он был гуру и сэнсэй), бывших аспирантов и студентов. Однако время было мерзопакостное, зарплата профессора пробила потолок 40 долларов и катилась дальше вниз, полки магазинов сверкали «голью». В сложившихся условиях пришлось думать не столько о дорогих, сколько оригинальных подарках для Агафонова. И выход был найден — кроме каких-то традиционных презентов, нами (в компании с профессором Соколовым), был преподнесен юбиляру маленький кролик, что-то около месяца отроду — обыкновенный, нормальношерстный, «шкурковый», приобретенный Димой Гдалиным на Кондратьевском рынке.

Дарители руководствовались следующими соображениями. Во-первых, содержался намек на тяготы и лишения смутного времени, когда разговоры о натуральном хозяйстве стали приобретать почти будничный характер. Во-вторых, профессор форсировал строительство собственной «мызы», где-то у черта на куличках (кажется, в Лодейнопольском районе), и ему делался посыл о полезности эволюции Агафонова-теоретика в Агафонова-практика, хотя бы кроликовода (с учетом богатых местных травостоев). Наконец, в, третьих, к этому времени он обрел «внучатое счастье», и предполагалась, что лучшего подарка для маленького внука, чем пушисто-ушастое создание, трудно себе представить.

Ах, кабы мы знали, какую «свинью» мы подсунули профессору!

Откуда нам, невежественным «аграриям» было знать, что крольчонок в городской квартире — «это вам не лобио кушать» (как любил приговаривать грузинский «вор в законе» Джаба Иоселиани). Приобретение такого животного должно быть взвешенным и продуманным, требующим четких ответов на целую кучу вопросов, типа: где оно будет жить — во всей квартире или в клетке? чем будет питаться? если учесть, что основной корм для кролика — сено и комбикорм (плюс геркулес), то нужны ли специальные ясли для сена? что надо делать для того, чтобы от кролика не воняло? кто за кроликом будет ухаживать? что делать, когда кролик подрастет— ведь пустить его на жаркое рука вряд ли поднимется? И т. д. и т. п.

Первая реакция от профессора последовала уже вскоре, после того, как «отшумел» юбилей. Столкнувшись с первоначальными трудностями ухода за пушистым млекопитающим, он как-то в коридоре поймал «за грудки» дарителей и строго приказал:

— Разлюбезные судари, извольте мне представить полную инструкцию об уходе за вашим «динозавром», не то придется вам помогать Лиде (супруге) в уборке квартиры, которая, благодаря вашим стараниям,уже зас... донельзя.

На это профессор Соколов отреагировал достаточно бесцеремонно в том ключе, что мол, как говорил Энди Такер (язык Остапа Бендера и новеллы О. Генри о «благородных жуликах»), «отвяжись, Тимофеич: твой кролик — твои заботы». После того, как со стороны Соколова в следующий раз пошли уже агрессивные цитаты — «вы меня оскорбляете: я человек измученный нарзаном», объектом приставания Тимофеича остался единственный виновник «данайского дара». Начитавшись инструкций по уходу за кроликами, автор посоветовал владельцу прекратить свободное гуляние питомца по квартире, и приобрести пока не поздно просторную клетку, в которой можно будет вместо подстилки использовать опилки или солому, иначе жилище превратится в конюшню с разбросанным повсюду гниющим сеном. Кроме того, желательно приобрести, добавил я, навесную автоматическую керамическую поилку для воды из крана и миску-кормушку для зернового корма.

Между тем, агафоновский ропот становился все более явственным. Особенно он усилился после того, как у кролика проснулся естественный инстинкт— грызть все, что попадало ему на пути: обувь, обои, даже книжки. А однажды профессор обратился с вопросом, после которого трудно было не рассмеяться:

— Уже с неделю безутешно боремся с непрекращающимся поносом твоей твари. Лида все уже испробовала — раствор аптечной ромашки, слабый раствор марганцовки, новый корм — и ни фига. Как думаешь, может вирусная инфекция?

— Думаю, Николай Тимофеевич, надо не философствовать, а тащить к ветеринару — все может случиться: испорченный корм, заплесневевший хлеб, желудочные заболевания, да и мало ли чего.

Но градус недовольства Николая Тимофеевича достиг высшего накала, когда возмужавший и своевременно не кастрированный кролик-самец стал вдруг настойчиво испытывать потребность в подруге крольчихе и, пытаясь найти ей замену, избирал предметом любви профессорские тапочки, игрушки внука, уже не говоря о пакостной привычке метать квартирные углы и мебель.

— Слушай, Никифорыч, твой кролик скоро доведет нас с Лидой Ильиничной до цугундера — пойми, наши силы не беспредельны, они на исходе. Ты все время трендишь нам о терпении, но, как говорится, пока солнце взойдет, роса очи выест. Умоляю по-хорошему, забери свою тварь обратно, иначе привезу тебе дарственное порося или пару крыс — ты хочешь этого?

Короче, «минусов» становилось все больше, хотя оставался единственный «плюс», который покамест перевешивал все — это привязанность к кролику любимого внука.

...По дошедшим до нас непроверенным данным, бедный кролик, в конце концов, был пристроен в живом уголке соседней школы, а далее его следы в кроличьей истории просто затерялись.

14. «МОЖНО, Я ВАМ ДУБЛЕНКУ ПРИВЕЗУ»?

Принято считать, что многих в принципе можно «замерить», но профессор Сутягин был как раз один из тех, которого замерить было трудно — он был неформатен и непредсказуем. В нем слышался как бы «гул» самой истории. Сын революционера, дипломат, разведчик, капитан первого ранга, доктор наук, профессор, друг нескольких космонавтов, он по совокупности своих талантов ярко выделялся в любом окружении. И если бы он избрал иную стезю, скажем, линию Мельпомены — с учетом своих данных, по нашему глубокому убеждению, непременно стал бы народным артистом. Его умение перевоплощаться и пародировать людей часто вызывало неподдельный восторг. По-военному подтянутый, галантный, он талантливо музицировал на рояле, читал наизусть «Евгения Онегина», знал вкус в бальных танцах. Был у Павла Григорьевича еще один талант, о котором не подозревали люди, даже близко знавшие его — он мог с натуры сделать за несколько минут карандашный портрет любого собеседника. И это было непостижимо.

Выходец из семьи активного участника революционных событий на Урале (в г. Копейске есть улица имени отца Павла Григорьевича), он, молодой морской офицер, окончивший перед войной специальные курсы по подготовке дипломатов, был откомандирован в Норвегию, где его и застало начало второй мировой. Когда профессор Соколов, известный своим «ехидством», подначивал начальника, интересуясь тем, как дважды попадавший в «лапы» гестаповцев и дважды вызволявшийся советской разведкой, избежал «лесоповала» или «солнечного Магадана» (что, дескать, подразумевалось само собой даже за один «плен»), Павел Григорьевич деликатно объяснял нашему «пофигисту», что он был дипломатом, а не солдатом, не располагал оружием и боеприпасами, и что он ни разу не нарушил «устав» дипломата, и на него не распространялись жестокие законы военного времени, которые имел в виду Соколов.

По правде говоря, многие недоумевали, зачем Павел Григорьевич «под занавес» своей профессиональной карьеры избрал стезю университетского профессора, так как он откровенно не «дружил» с наукой. Конечно, как талантливый человек, он сумел защитить диссертацию на соискание ученой степени доктора географических наук, но его труд был посвящен исследованию весьма специфической проблемы — проблемы лоций, т. е. раздела судовождения, где изучаются навигационные опасности, средства навигационного оборудования водного пути, пособия для выбора безопасных и навигационных курсов и т. д. Это был, по-видимому, единичный «взмах сутягинской научной мысли», после чего Павел Григорьевич навсегда оставил науку «в покое», что в институте, мягко говоря, не приветствовалось.

Но сама его жизнь — это была книга, притом, скорее — художественное произведение. Его дипломатическая деятельность в годы войны, кругосветные плавания, дружба со знаменитым Туром Хейердалом, впечатления от посещения многочисленных стран были весьма востребованы студентами-географами, у которых он имел едва ли не самый высокий рейтинг (хотя, чего греха таить, достигалось это во многом за счет снижения требовательности и чересчур либерального отношения к «лоботрясам» и «двоечникам»).

В этой байке расскажем о Сутягине-юмористе, о его умении по-дружески «подначить» собеседника, разрядить обстановку.

...Однажды к нему, с тем чтобы подписать командировочное удостоверение в Якутск, заглянул работавший на кафедре, тогда еще молодой доктор исторических наук Ватаняр Саидович Ягья. Беседа, что называется, «клеилась» весело, настроение у обоих было превосходное, и мое внезапное появление не внесло существенных перемен в обстановку, разве что Павел Григорьевич вдруг оживился:

— Понимаешь Юрочка, вот Ватанчик летит «погреться» в Якутию и настолько воспылал благодарностью, что говорит: а можно, Павел Григорьевич, я вам дубленку оттуда привезу? Я говорю ему: да не гоношись, дорогой— зачем тебе лишние хлопоты? А он, понимаешь, настырный, настаивает на своем: привезу и все. Ну, что я могу сделать — остается лишь гордиться такими орлами, верно говорю?

— Так точно, — отреагировал я, глядя на хитровато улыбавшегося Павла Григорьевича и недоумевающего коллегу «якутянина» и, пытаясь придать серьезность явной подначке, добавил: кстати, сделать это Ватаняру Саидовичу будет не так уж трудно, учитывая, что его брат трудится министром здравоохранения Республики (что соответствовало действительности).

Ватаняр Саидович, сохранявший до этого благодушие, начал беспокоиться, что начавшийся разговор может приобрести не совсем желательный оборот и попытался перевести его в другое русло.

— А как вы себе это представляете, — занервничал он. — Надеюсь, вы же не хотите, чтобы моего брата элементарно поперли с работы?

— Что ты, Ватанчик дорогой, боже упаси— вставил Павел Григорьевич. — Зачем же еще министра впутывать в это грязное дело. Как говорил Аркадий Райкин, есть куча других «уважаемых людей»: «директор магазин», «товаровед», «зав. обувной отдел», которые через «заднее кирильцо» и обтяпают все. Только вот зачем это все? Мне ведь ничего не нужно. Я моряк, нам не бывает холодно — бывает свежо!

Шутка начала приобретать совсем уж комичный характер, и, похоже, растерявшийся Ягья стал опасаться, что при подобном характере беседы у него могут возникнуть реальные обязанности по приобретению дубленки — товара повышенного спроса в советское время.

— Да, что вы здесь бузу затеяли. Ничего такого я вовсе не говорил, и никакой дубленки никому не обещал — вспылил он.

На эти слова Павел Григорьевич, с присущим ему артистизмом ответил:

— Вот, Юрочка, как бывает: засмущал ты Ватаняра Саидовича и, в общем, всю кашу нам испортил. Товарищ тут наобещал с «.три короба», а теперь «в кусты». Значит, не доверяет, видимо, тебя опасается, а, может быть, подумал, что теперь надо две дубленки доставать. Да-с, погорячился я малость, подписав командировочку.

Затем, широко улыбнувшись и похлопав по плечу командированного, дружелюбно добавил:

— Ватанчик, извини за «бузу». Надеюсь с вами — людьми вежливыми и умными — шутить все-таки еще можно. А то ведь некоторые воспринимают все всерьез и поднимают «кипим». А без шуток ведь скучно — они помогают снять напряжение, не так ли?

В ответ мы дружно закивали головами.

Подобных историй можно вспомнить десятки.

...Однажды, на одной из конференций, к Павлу Григорьевичу подошли с целью завести знакомство профессор географии из Ярославля Щенев Владимир Андреевич и учитель географии некто Щенников (кажется, Алексей Вячеславович)

— Вы, что же — родственники? — с серьезным видом спросил их Павел Григорьевич.

— Да нет, — ответил Щенев, — у нас фамилии ведь разные: я Щенев, а он — Щенников.

— Ну и что из этого следует — наступал Павел Григорьевич, — корень то у вас один.

— Насчет единого корня, Павел Григорьевич, также нет полной уверенности, — упорствовал Щенев.

— Слушайте, не морочьте мне голову, — возразил Сутягин. — Ваши прекрасные фамилии имеют одно и то же происхождение — от «щенник», что означает «псарь», ухаживающий за щенками и от русского слова «щеня», имеющего значение «щенок», а суффиксы в данном случае — не в учет. Выл русский боярин Данило Щеня — вот, может быть, вы и есть его щенки, извините, потомки. Гордитесь!

Коллеги рассмеялись, поняв, что дальнейшее препирательство с Сутягиным бесполезно. Но, главное, было в том, что тот, затеяв очередную «бузу», в сущности, вышел на верную логическую линию, конечно, не в смысле прямого «родства» Щенева и Щенникова, а в том плане, что этимология фамилий, по-видимому, действительно имеет общий корень.

...Помнится, однажды на Невском проспекте мы с Павлом Григорьевичем оказались в битком набитом троллейбусе. Его объемистый портфель, в котором, как всегда, содержалось «неисчислимое» количество предметов (включая термос, который он исправно возил на работу) существенно затруднял наше продвижение по салону.

— Простите, вам мой портфель не нужен? — несколько раз он повторил тем пассажирам, которые «отжимали» портфель и те, улыбаясь, как по мановению палочки, расступались, пропуская нас дальше. А перед выходом из троллейбуса, на вопрос сзади стоявшей дамы, собираемся ли мы выходить, Павел Григорьевич, сделав артистичную гримасу, ответил ей, что он, дескать, не только сам не выйдет, но и ее принципиально не выпустит, и ей придется ехать до самого кольца. Многим пассажирам, в том числе мне, веселое настроение было обеспечено на полдня.

И еще один яркий случай. Как всегда летом, студенты-географы предпоследнего курса разъезжались на так называемую дальнюю полевую практику — в другую природную зону с тем, чтобы закрепить полученные знания. Поинтересовавшись у автора (руководителя практики) временем отъезда в Таджикистан (на Памир, в Горный Бадахшан), Павел Григорьевич, как бы в шутку, спросил, а не требуется ли нам «почетный караул» и «духовой оркестр», на что получил, естественно, благожелательный ответ. И каково же было наше изумление, когда перед самым отправлением поезда с Московского вокзала на платформе у нашего вагона оказалось четверо курсантов известного училища имени адмирала Макарова с двумя трубами, гитарой и барабаном, «учинившим» нам на дорогу бодрящий русский военный марш «Прощание славянки» («Встань за Веру, Русская земля»). В качестве дирижера, в окружении толпы «музыкальных» зевак, предстал сам профессор.

Как поется в песне, «не забывается такое никогда».

15. КАК «ЧЕРНЫЙ ГАНС» С ЦЫГАНОМ НАГНАЛИ СТРАХУ НА ЛЮФТВАФФЕ

Лирики говорят, жизнь — это трогательная комбинация. Образно — ничего не скажешь, но верно лишь отчасти, поскольку у иных она уж слишком далека от лирики. А бывает, представляет собой зашкаливающее «напряжение тока в сети», а то и балансирование на грани между жизнью и смертью.

Наша очередная история может подключить к читательской аудитории даже военных документалистов, так как покоится на реальных воспоминаниях начальника разведки Северного флота Сутягина (впоследствии профессора географии Герценовского университета) о пленении и допросе известного летчика-аса Люфтваффе Рудольфа Мюллера. Этот гаденыш (конечно, не сопливый шкет, но двадцати двух лет отроду) за неполных два года (с сентября 1041 г.) сумел сбить 94 наших самолета, за что и был удостоен высшей награды фашистской Германии — Рыцарского креста с дубовыми листьями.

Заметим, Мюллер был далеко не лучшим «птенцом Геринга» — ведь были еще Хартман, Баркхорн или Ралль, на счетах которых числятся соответственно 352, 301 и 275 сбитых советских самолетов. Но не признавать, что этот «фашистский стервятник» был большим мастером своего дела — просто глупо, как ошибочно думать, что и советские асы, в частности Покрышкин и Кожедуб (сбившие, соответственно 59 и 62 самолета), были «бледной тенью» немцев.

Ведь важно понимать, что на момент начала войны у нас на балансе оставались неконкурентные модели самолетов, которым было нелегко соперничать даже с самыми простыми немецкими бомбардировщиками. А уж ВВС Северного флота, где куражился Мюллер, вообще были укомплектованы самолетами допотопных образцов (истребителями И-153 «Чайка», И-15бис и И-16), которые по прямой уступали в скорости даже «Юнкерсам» — немецким бомбардировщикам. А поступавшие в первых партиях лендлиза английские истребители «Харрикейн» и американские Р-4ОС «Тома-Томагавкv всегда могли на равных вести воздушные бои с Мессершмиттами.

Молодому читателю не мешает напомнить и тот прискорбный факт, что летные кадры СССР, имевшие за плечами опыт боев в Испании, в зимней войне с Финляндией, на Халхин-Голе, были сильно прорежены репрессиями, а новое пополнение не имело не то что боевого опыта, но даже достаточного летного опыта, плохо знало технику и тактику авиации противника. И это при том, что немцы уже получили опыт применения авиации в небе Польши, Великобритании и Норвегии.

Вернемся, однако, к действующим лицам нашей «саги» и, прежде всего, к Павлу Григорьевичу Сутягину. Окончив перед войной краткосрочные дипломатические курсы, он был назначен в норвежское посольство Советского Союза военно-морским атташе (фактически — резидентом нашей разведки). Но после оккупации Норвегии фашистской Германией, Сутягин был арестован и оказался в фашистском гестапо. Впоследствии был обменен и, возвращаясь кружным путем (через Турцию) домой, был арестован немцами вторично, но судьба улыбнулась ему и на этот раз, после чего и произошло назначение в одну из самых горячих точек воздушно-морского противоборства с противником — на Северный флот.

Все дело в том, что в незамерзающий порт Мурманск шел основной поток так называемых «лендлизовских» грузов. Эти жизненно важные союзные конвои нужно было оборонять от немецкого флота и бомбардировщиков с торпедоносцами, доводить до Мурманска и быстро разгружать — ведь немцы нещадно бомбили и портовые сооружения. «Оборонительная» тактика с «привязкой» к месту, конечно же, сковывала действия нашей истребительной авиации, в то время как летчики Люфтваффе чувствовали себя свободными «охотниками», при этом вражеские бомбардировщики выполняли свою работу обычно в сопровождении истребителей.

Существует несколько версий того, как Мюллер был подбит в небе Заполярья, но вникать в их детали мы не будем. Точно известно одно: 19 апреля 1943 г. Мюллер вылетел в первый и последний раз на новом «Мессершмитте» на боевое задание, которое заключалось в прикрытии группы истребителей-бомбардировщиков, отправленных на бомбардировку аэродрома Ваенга. Согласно наиболее распространенной версии, в завязавшемся воздушном сражении аса сразил младший лейтенант Н. Бокий.

Мы не случайно использовали глагол «подбит», так как мерзавец Мюллер (он же виртуоз) все-таки сумел посадить машину на снег в 8 км восточнее озера Мальярви и попытался на лыжах уйти к своим. (Кстати, вы только представьте себе, что находилось в спинном лацкане его парашюта: маскировочный халат, теплые носки, шоколад, спички и сигареты, а в вещевом мешке — мясные консервы, шоколад, кекс, сигареты, перевязочный пакет. Но и это еще не все: в полет полагались также складные лыжи и палки, ракетница с запасом ракет и пистолет).

Поэтому не удивительно, что когда командир полка капитан П. Сбигнев с техником Соболевским на биплане-самолете По-2 (командование Люфтваффе прозвало этот самолет «русс-фанер») подлетел к месту посадки Мессершмитта, то его кабина оказалась пустой, хотя в ней был обнаружен парашют с табличкой, на которой готическим шрифтом красовалось имя немца— «Мюллер». Но главный «вещдок» в виде глубокого следа лыжни находился рядом с самолетом. Что оставалось делать Сбигневу с техником, ведь «русс-фанере» лыж (как, впрочем, и многого другого) не полагалось? К счастью, на нем была рация, благодаря которой он связался с командным пунктом и смог организовать погоню за шустрым асом, подключив к поискам разведчиков с собакой. О «шустрости» немца говорил хотя бы тот факт, что за ночь немец преодолел более 90 км, прежде чем его настигла погоня. По имеющимся сведениям, завидя советских бойцов, Мюллер благоразумно бросил оружие и принял знакомую позу «хенде-хох» (Hande hoch).

По законам военного времени столь знаменитый вражеский летчик непременно должен был пройти через «жернова» контрразведчиков. Однако все их усилия, предпринятые не без традиционных физических приемов, не увенчались должным успехом — клиент при ответах на некоторые вопросы хранил «нордическое» молчание. Тогда контрразведчики решили передать его армейской разведке — Павлу Григорьевичу, вдруг тому «повезет». Эта акция носила скорее ритуальный характер, поскольку контрразведка (как и Москва, благодаря доносам тех же контрразведчиков!) была хорошо осведомлена о недопустимой мягкотелости Сутягина к пленным гитлеровцам. Такой «имидж», с учетом собственных пребываний в плену, Сутягину ничего хорошего не сулил.

Побывав в руках советских контрразведчиков, немецкий ас, мягко говоря, выглядел не очень презентабельно — выдавала сильно «помятая» физиономия. Сутягину, по его словам, подобные методы допроса военнопленных не доставляли удовольствия, и он прибегнул к военной хитрости (тогда слова «инновация» никто еще не знал). Он лично разыскал на одном из эсминцев настоящего цыгана, служившего мотористом. Это была чрезвычайно колоритная личность. Двухметровому акселерату, с бородой чуть ли не до пояса и с серьгой в ухе, по задумке Павла Григорьевича, срочно сшили красную рубаху на выпуск, чтобы придать ему вид законченного киношного палача.

Но и это еще не все. Подчиненные Сутягина притащили кресло наблюдателя со сбитого Фоккера (этот самолет-разведчик называли у нас 'рамой'. Кресло представляло собой фундаментальную конструкцию — широкие подлокотники, высокий подголовник, бронеспинка. При небольшом напряжении фантазии его вполне можно было принять за электрический стул, с учетом того, что к подлокотникам и подголовнику кресла были присоединены толстые электрические кабели, которые уходили в соседнюю комнату. Кресло установили в центре «пыточной» комнаты, а в дверях, скрестив на груди руки, стоял наряженный в красную рубаху цыган. При этом он занимал столько места, что Мюллеру пришлось бы протискиваться мимо него боком — иначе говоря, не заметить асу «ряженого палача» было невозможно.

И вот, привели Мюллера, усадили в кресло Фоккера, напротив «палача», делавшего при этом, по требованию Павла Григорьевича, зверское лицо. Разглядев электрические кабели, «нордический» клиент заметно побледнел и обмяк. А когда Сутягин рявкнул по-немецки: «Noch niemand lebend aus diesem Раит, nicht Antworten auf meine Fragen» («Еще никто не выходил живым из этой комнаты, не ответив на мои вопросы»), Мюллер «поплыл», что и требовалось доказать.

(Кстати, рявкнуть Сутягин мог не хуже английского короля Ричарда Львиное Сердце (XII в.), от крика которого, как известно, приседали кони. Таким голосом, утверждает мой коллега Доброскок Владимир Алексеевич, можно командовать эсминцем с просвистанного всеми ветрами мостика в любой шторм. Зная об этом даре Павла Григорьевича, университетское руководство всегда просило его открывать традиционную церемонию «первого звонка», которая проводится для первокурсников 1 сентября у главного корпуса. И Павел Григорьевич, под открытым небом, без микрофона всегда вещал так, что его можно было хорошо слышать даже у факультета географии, от которого его отделяло не столько 150 метров, сколько два капитальных здания. Это было поразительно!).

После «рыка» «Ричарда Львиное Сердце», при виде строившего гримасы «палача» в красной рубахе и ужасного «электрического стула», Мюллер, наконец, «развязал язык» и дал исчерпывающие ответы на вопросы Павла Григорьевича. Пленник не только подробно рассказал о подготовке немецких молодых летчиков в учебных подразделениях и частях, о летчиках своего отряда, дав при этом каждому из них краткую характеристику. Главное, что удалось Сутягину, это «вытянуть» из Мюллера сведения о тактике, применяемой их летчиками в Заполярье, об организации ПВО аэродромов, о новом немецком истребителе Мессершмитт-109С-2. Немецкий ас указал на некоторые ошибки, допускаемые советскими летчиками в воздушных боях и на схемах, нарисованных им самим, показал, как избежать их.

После этой фантастической «экзекуции», Сутягин довольно быстро стал известен немцам и даже получил от них прозвище — «верный Ганс» («черный» — это от цвета его военно-морской формы, а Ганс — эквивалент русского Ивана (а не «гуся», как ошибочно полагали некоторые военные хроникеры, путая из-за звуковых и фонетических ассоциаций имя Hans и гуся — Gans). Параллельно были дезавуированы и все доносы на Павла Григорьевича, как слишком либерального и мягкотелого разведчика. Более того, его «акции» заметно возросли, особенно с учетом создания им в Норвегии, с помощью завербованного им Тура Хейердала, разветвленной сети разведчиков, которые, в частности, пристально наблюдали за «немецкими» портами и аэродромами. (Дружбу со знаменитым путешественником Павел Григорьевич сохранил на всю жизнь).

Что же касается пленника Мюллера, то он, по некоторым источникам, был отправлен в лагерь для военнопленных, где в 1944 г. бесславно окончил свой жизненный путь, якобы, при попытке к бегству. («Якобы» потому, что паулюсы, гессы и прочие гитлеровские фигуранты военных преступлений, получившие те или иные тюремные «сроки», лично не убивали советских людей. Ясно, что Мюллер был преступником иного сорта).