Профессорятник

То есть, он просто «чихал» на завистливых неудачников.

6. КАК «БОБИКА» ПОССОРИЛИ

С «ЖУЧКОЙ»

Если читателю померещилась жалостливая история о бесхозных изголодавшихся псинах, сцепившихся из-за доставшихся объедков, то он ошибается. Речь пойдет, во-первых, об очень даже респектабельном «Бобике» — Адольфе Васильевиче Вубякине — неординарном студенте-филологе, взыскующем знаний, отмеченным огромным творческим даром, и, во-вторых, о прилежной девушке Ане, студентке филфака — «Жучке». А вот как они докатились до собачьих имен, и как они поссорились — в этом-то и состоит «соль» этой невыдуманной байки. И хотя, в отличие гоголевского Ивана Никифоровича, они не обзывали друг друга «гусаком», разлад вышел — хуже не придумаешь.

Белобрысый и голубоглазый, не атлант, но и не хлюпик, с хорошо выраженными признаками «альфа-самца», Адольф в начале далеких шестидесятых прибыл в Ленинград прямиком из воинской части с твердым намерением занять свое законное место на факультете журналистики Ленинградского университета, чтобы продолжить дальше оттачивать свое перо по части изящной словесности. Законное потому, что, еще будучи солдатом, фактически курировал армейскую газету, причем не только в качестве корреспондента, дизайнера, негласного редактора, но и фоторепортера. И вряд ли тогда среди абитуриентов журфака можно было кого-то поставить с ним рядом по готовности к будущей профессии, по качеству творческого задела, который прилагался к его документам.

Увы, осуществить давнишнюю мечту ярославскому серебряному медалисту было не суждено — произошел, по его мнению, крайне несправедливый и кем-то заранее запрограммированный «облом». В условиях высокого конкурса, когда в списках наличествовала целая орава блатных претендентов, подставлять ногу неугодным на сочинении было не просто, поэтому приемная комиссия, по его мнению, работала в преступной связке с кафедрами иностранных языков, где доказать бедной «абитуре» свои устные компетенции было несравненно труднее.

— Куда уж мне с суконно-кувшинным рылом в калашный ряд, — сокрушался молодой одаренный литератор. — Они, обормоты, берут своих блатных, а мне, лимитчику, еще и общежитие подавай — что ж я этого не понимаю? Форменное безобразие — вот это что, сегрегация в чистом виде — горячился он, пафосно добавляя: — революция, друзья, пошла насмарку, коту под хвост. Ничего, ничего — потерпим и снова выйдем на баррикады, — петушился «неудачник». Не зная, куда деть свою мятущуюся душу, он без конца курил «беломор», продолжая чихвостить университетскую «мафию». Его было искренне жаль.

Доказать попранную тогда справедливость, конечно, было невозможно, но допустить, что она действительно имела место — очень даже легко, особенно с учетом того, что произвол и корыстолюбие в институтских и университетских приемных комиссиях цвели тогда пышным цветом (здесь попутно грех не воздать славу ЕГЭ — в этом едва ли не единственная его ценность). Правдоподобность жалобы Адольфа подтверждает и наш скромный опыт, когда «сбурившись» при поступлении в Литературный институт имени Горького (на факультет критики), автор в отчаянии подал документы на отделение тхайской филологии восточного факультета Ленинградского храма науки, и пролетел как «фанера над Парижем». Особенно не петушился, искренне полагал, что пролетел поделом, если бы не одно, всплывшее позже, деликатное обстоятельство.

Спустя примерно десять лет, подрабатывая на некогда вожделенном восточном факультете уже в качестве кандидата наук (специалиста по Африке), я услышал за чашкой чая от бывшего секретаря приемной комиссии немало удивившую меня историю. Оказывается, на некоторые отделения (включая тхайской филологии), куда зачисляли всего по 2—3 человека в год, существовала, растянувшаяся, на годы, очередь из отпрысков влиятельных семей Ленинграда и Москвы. Так что моя навязчивая идея вклиниться в эту очередь выглядела столь же наивной, сколь и наглой, поскольку папа не был ни крупным (равно как и мелким) партийным работником, ни генералом, ни работником спецслужб etc. Как говорится: обидно, «Вань»!

Но, подобно тому, как не горят рукописи, так и таланты неизбежно пробивают себе дорогу, потому что «песню не задушишь, не убьешь»! Проучившись два года на филологическом факультете Герценовского института, Адольф вскоре был замечен и в качестве студента-заочника переманен корреспондентом в городскую газету г. Выборга «Знамя коммунизма» Василием Ильичем Колотовым — знаковой фигурой тех лет (и, чего скрывать, нашим другом). Очень даже не случайно на первых демократических выборах в 1989 году этот редактор районной газеты из провинции избирается народным депутатом СССР. Именно здесь Адольф Бубякин заявил о себе, как один из самых даровитых региональных журналистов в СССР, публикует целый ряд своих резонансных опусов, пользуясь тем, что Колотов никогда не сдавал своих журналистов, несмотря на то, что нападок на него со стороны партаппарата было хоть отбавляй.

Но мы все-таки не об этом, а о забавном.

...Итак, наши койки с Бубякиным в студенческом общежитии неожиданно оказались рядом, и некоторое время мы вместе постигали суровую правду жизни. Будучи не настолько наивными, чтобы верить в возможность существования единого объяснения для всех сложных явлений, мы много спорили, подчас даже «собачились», но затем неизменно мирились. При этом было одно обстоятельство, которое, как оказалось, сильно отравляло моему соседу жизнь.

Адольф сильно страдал от своего эксцентричного имени, которое он получил в детстве при каких-то странных, загадочных обстоятельствах. Действительно, как в метриках советского малыша во время второй мировой войны (!) вообще могло оказаться имя бесноватого фюрера? В годы, овеянные послевоенными тяготами и лишениями, эта проблема, кажущаяся сегодня ничтожной, отнюдь не казалась пустяковой. Реакция некоторых людей в ответ на его имя проявлялась в очень широком диапазоне — от веселья до неприкрытой агрессии. Было ощущение, что и дома с его именем были связаны если не слезы и истерика, то, по крайней

мере, многолетние препирательства с матерью. В то же время вопросы, касающиеся этого, он неизменно пресекал: «отстань!», цитируя при этом шекспировского героя: «я устал и на сердце тоска».

Видя стесненность и внутреннее бурление друга, кто-то из нас придумал ему новое необычное имя — Боб, которое неожиданно «приклеилось» к нему сходу и надолго. Возможно, сказались звуковые и фонетические ассоциации с фамилией. В России Бобами (раньше Бобынями) иногда величают Борисов, но Борис — древнеславянское имя, в то время как Боб — это уменьшительное имя от Роберт, которое имеет древнегерманские корни (от нем. hrod — «слава», и beraht — «блестящий, яркий»). Вероятно, в учет были приняты массивность телосложения Адольфа, элементы некоей «колобковатости», душевный романтизм, постоянство, пробивные способности, стремление финансово обеспечить свою жизнь и т. д. (Кстати, как потом выяснилось, интерпретация значения букв имени Боб подтвердила обоснованность выбора этого псевдонима).

Новое имя стало настолько привычным, что новые друзья Адольфа и подруги уже не догадывались об его истинном имени, имевшем мало общего с новым. Когда симпатизировавшая ему (а, может быть, и более того) сокурсница по филологическому факультету Аня, оказавшись во время зимних каникул в Ярославле, решила связаться по телефону с Бубякиным, произошел тот самый роковой диалог с его матерью, о котором долго шептались друзья.

— Мне, пожалуйста, Бобика! — именно в такой ужасной транскрипции, по словам самого Адольфа, прозвучала просьба звонившей.

— А ты кто же сама тогда — Жучка, что ли — последовал вопрос недоуменной матери. — Кому ты и зачем вообще звонишь?

— Простите, я, может быть, ошиблась? Это квартира разве не Бубякиных?

— Бубякиных, Бубякиных. Но здесь не живут ни тузики, ни бобики, ни прочие шавки — обращайтесь по другим адресам.

— Извините, но мы с Бобиком друзья — я ничего не понимаю. Он сам просил меня позвонить, когда я буду в Ярославле.

— Послушай, невоспитанная ты детка, — грубо оборвала мать, — не морочь мне голову. До свидания и больше никогда не смей сюда звонить.

На этом сеанс телефонной связи Ани с матерью, доставивший Адольфу впоследствии много личных переживаний, был окончен. Чувствовалось, что пересказанный Адольфом диалог на самом деле был еще резче. Острая на язык мать, вероятно, наговорила сгоряча бедной Ане столько, что всякая надежда на ренессанс в отнюдь не равнодушных отношениях с девушкой после этого стала призрачной. Параллельно произошло серьезное ухудшение отношений и с матерью.

Именно после этого прискорбного для Адольфа телефонного звонка он официально сменил имя в пользу .Александра. С Анной же отношения были испорчены, и, увы, кажется, навсегда.

Печальная история.

7. СОБЛАЗН ФУНТАМИ СТЕРЛИНГОВ

Эта невыдуманная байка повествует о феноменальной во многих отношениях личности — Александре Сергеевиче Донде, работавшем доцентом кафедры экономической географии Герценовского заведения на стыке 60—70-х гг. Быстротечное время почти испарило все сведения о нем — нетипичном диссиденте-одиночке, «добровольном отщепенце» тогдашнего ленинградского интеллигентского салона, а сегодня — безбедном пенсионере, благоденствующем то ли в Лондоне, то ли где-то в Швейцарии.

Пришедшая сегодня на кафедру молодежь уже не ведает о том, что их предшественник — «отпетый антисоветчик» в течение целых пятнадцати лет (с 1984 по 1997 год) не только трудился в Буш-хаусе, имперском здании всемирной службы Би-Би-Си на улице Стрэнд в центре Лондона, но еще и возглавлял отдел тематических передач русской службы под радиопсевдонимом Александр Кловер (кстати, заимствованным из романа Дж. Оруэллла «Скотный двор»). И уж конечно, мало кто отождествляет его с Александром Кустаревым — беллетристом, автором многих опусов (в частности, романа «Разногласия и борьба», впервые опубликованного в 1988 году в тель-авивском журнале (Двадцать два»). А, между тем, это и есть «тот самый Браун».

Жизнь удружила мне сойтись с молодым ассистентом Александром, еще на пятом курсе института. Различие в социальном положении нисколько не мешало нам тесно общаться друг с другом, делиться точками зрения на происходившее в СССР и за «бугром», горячо спорить, тем более, что наши интересы далеко не всегда пересекались в одной точке. После замены моего студенческого статуса на аспирантский, возрастная планка стала еще более условной — мы отказались от отчеств, хотя оставили множественные местоимения.

Будучи «околдованным» его интеллектуальным «багажом», с его подачи я, помнится, впервые заинтересовался Э. Дюркгеймом (одним из основателей социологии) и К. Леви-Строссом (социологом, создателем школы структурализма в этнологии и теории «инцеста»), узнал, чем отличается диглоссия от билингвизма, сигариллы от сигарет, что такое кальян и многое другое. Молодому и в меру честолюбивому автору тогда начинало казаться, что люди как-то «измельчали», что все вокруг, за редким исключением — сплошная пустыня Гоби. А тут рядом — такой гигант мысли, давший столь мощный стимул для самосовершенствования, для уяснения тех очевидных фактов что страна «с удобствами во дворе» не может быть «маяком» для всех, что наша страна не состоит из одних «Марф-посадниц» или «Лидий Яковлевн Гинзбург».

Как отмечено в одной из публикаций, посвященной творчеству Донде, он — типичный представитель «основательно прожидовевшей» русской интеллигенции второй половины XX века, русский по матери, происходившей из семьи священника (выпускнице знаменитой петербургской лютеранской школы Петершуле, дававшей типично немецкое воспитание). Как отмечает фактический биограф Александра, Ю. Колкер, дед по отцу, Давид Донде, занимался писчебумажной торговлей в Поволжье, а затем был управляющим бумажными фабриками князя (графа) Паскевича в Белоруссии. После революции он вернулся к торговле и был несколько лет директором Ленбумтреста. По стопам деда пошел и отец, возглавлявший вначале строительство бумажного комбината в Соликамске, а затем продолживший «бумажное дело» в Коряжме.

(Интересно, что через виленскую бабушку Эмму Пташкину Александр состоит в родстве с известными киевскими фамилиями: ювелирами Маршаками, врачами и юристами Бродами. Той же Пташкиной приходились двоюродными братьями немецкий математик Герман Минковский (1864—1909, учитель Эйнштейна, один из создателей математического аппарата специальной теории относительности) и немецкий врач Оскар Минковский (1858—1931), специалист по диабету, вплотную подошедший к выяснению роли инсулина. Двоюродный дядя писателя, профессор Брод Игнатий, был крупным геологом-нефтяником, проректором и заведующим кафедрой в МГУ т. д.).

Вообще мир тесен. Случилось так, что научным кумиром автора, а затем и оппонентом по кандидатской диссертации стала тетушка Александра (по матери) — Наталья Поспелова, известный политэконом, профессорствовавшая в финансово-экономическом и в технологическом институтах и бывшая деканом экономического факультета ЛГУ им. А. И. Жданова, где впоследствии мне довелось несколько лет подрабатывать. Именно благодаря тесному знакомству Поспеловой с ректором педагогического института Боборыкиным (тоже экономистом), антисоветчик Александр Донде с его «карбонарийским» складом мышления был пристроен на кафедру экономической географии. (Сам же Александр стал нашим соавтором по одной из самых удачных в творческом отношении работ по принципиально новой трактовке процесса индустриализации развивающихся стран, понимавшегося нами как диффузия ведущего уклада из ограниченного сектора экономики на остальное пространство. Именно эта «фишка» составила сердцевину докторской работы автора).

Спорили много. Александр постоянно наступал на больную «мозоль», связанную с членством в партии. По его мнению, оно автоматически вело к конформизму, ибо пресловутый демократический централизм и подчинение меньшинства большинству неотвратимо ведет к торжеству беспринципности. (Нечто подобное позже высказывал А. Сокуров: «Если у человека нет самостоятельного внутреннего начала, независимости, гуманитарной индивидуальности, он становится или волком, или овцой. Уже не человеком»). Отбивался, как мог — приводил в пример его собственного отца и тетку — членов КПСС, доказывал невозможность для беспартийного человека стать профессором общественной кафедры, отстаивал свой «моральный кодекс». Но это не помогало. В ответ слышалось нечто, напоминавшее довлатовское выражение: «едино и неделимо только стадо баранов», только он добавлял к нему еще: «и совкобыдло».

Особенно болезненно переживал Донде судьбу «Пражской весны». Помнится, как во время шумного застолья в ресторане «Балтика» (на углу Сенной площади и ул. Ефимова, там, где сегодня «Макдональдс») он своим сиплым голосом энергично провозглашал тосты за духовных лидеров чехословацкой оппозиции — Отто Шика и Иожефа Смрковского, придерживавшихся, как известно, крамольного мнения о том, что социалистическую экономику трудно примирить со здравым смыслом. Это мнение горячо разделял Донде, любивший повторять афоризм американских экономистов: «плановая экономика — как говорящая лошадь; странно, прежде всего, то, что она существует». Именно тогда у меня впервые в жизни некие интеллигентные люди, представившись, попросили предъявить удостоверение личности, а через полгода вполне конкретное ведомство бесцеремонно отказало в производственной командировке в США.

Юмора в этом, понятное дело, было мало. Поэтому, памятуя о заявленном жанре книги, будем постепенно менять «крен» в сторону Донде-юмориста, проявлявшему себя в таком качестве больше в быту, чем на службе. Ведя занятия со студентами спецгрупп по географии зарубежных стран на французском языке (кстати, он читал в подлинниках немецких, французских и английских философов и публицистов), Донде слыл не только увлекательным и обаятельным «преподом», но и находчивым шутником — другое дело, что его остроты больше касались социологической и политологической сфер: имитационной демократии в СССР, ритуализации выборов в условиях, когда свободное волеизъявление общества, по его мнению, подменялось амебным взаимопожиранием «небожителей» и т. д. Шутки были о Трумене со Сталиным, бантустанах Сискей и Транскей, каких-то суфражистках и т. д. Девичья аудитория с большим трудом воспринимала подобные остроты.

В быту же его остроумие искрилось. Можно вспомнить, как однажды в присутствии своего малолетнего сына Юры, Александр, держа в руках популярную тогда «Литературную газету», процитировал забавную строчку «О людях хороших» из известной рубрики «Рога и копыта»: «Вчера прораб СМУ №27 тов. Зюкин был хорош». Мы дружно рассмеялись.

Уловив нашу реакцию, не по возрасту, пытливый мальчик тут же переспросил отца:

— Папа! А. почему этот дядя-прораб хорош был вчера, а сегодня он что, разве уже не хорош?»

— Понимаешь, сына, этот дядя был не хорош лишь с утра, а вот к обеду стал снова хорош — лукаво улыбнулся отец.

Конечно, мальчик остался в недоумении, но растолковывать настоящую нравственную (скорее безнравственную) подоплеку шутки пятилетнему мальчугану вряд ли стоило.

На ум приходит также эпизод из далекого 1972 г., когда к автору, находившемуся на курсах переподготовки преподавателей в Москве, в общагу на ул. Кибальчича как снег на голову ввалился Донде в сопровождении нашего общего приятеля «остапо-бендеровского покроя» Александра Вельбовца (о которых говорят: «ему, если надо и пингвина найдет в пустыне»). Пара коек в комнате пустовала, и гости, к моей неописуемой радости, соблаговолили остаться на несколько дней, тем самым скрасив скучные будни. Собираясь утром к 8-ми часам на занятия (лекции читали знаменитости: И. М. Маергойз, Ю. Г. Саушкин, М. С. Розин, С. А. Ковалев, Н. В. Алисов и др.), пришлось пойти на несколько рискованный шаг — нахально разбудить хорошо «наугогцавшихся» с вечера гостей с твердым намерением свести их на лекцию, тем более что аудитория находились буквально в нескольких десятках метров от коек. Запомнился при этом не «трехэтажноненормативное» негодование Вельбовца (типа «пошел ты...а театрализованная постреплика сонного Дон-де: «закричали гостгР»

Сохранились и другие юмористические сценки с участием Донде, но вернемся, однако, к главной цели описываемой байки — происхождению соблазна фунтами стерлингов.

Жить в острокислотной среде и бороться с советской госдурью Донде не смог и, в конце концов, вынужден был покинуть СССР — при этом он уезжал из Петрозаводска, где трудился в местном педагогическом институте. Вначале была, кажется, Калифорния, затем — Лондон. После ухода в 1997 году с Би-Би-Си на раннюю пенсию (этот уход поторопили инфаркт и операция на сердце) Александр занимается преимущественно эссеистикой, а сверх того работает научным сотрудником в институте русской истории и по нескольку месяцев в году живет в Москве.

Наш последний контакт относится, кажется, к 1989 г., когда автор совершенно неожиданно оказался в Лондоне в составе группы сотрудников Герценовского института. Естественно, первым делом был набран известный мне номер телефона Александра Сергеевича:

— Алло, это господин Аонде? С вами на проводе .. .КеГеБе, — попытался его разыграть.

Для него наш приезд стал сюрпризом, и распознать знакомый голос он, естественно, не смог. В ответ послышался остроумный, хотя и ненормативный экспромт:

— Вы, голубчики, хотите услышать от меня— «очень приятно», но я вас разочарую — меня ваше КеГеБе больше не ...бе.

Когда инсценировка закончилась, вспомнили «былое и думы», обменялись новостными потоками. Я и до этого знал, что любимым приемом («коньком») Александра «Кловера» были беседы перед микрофоном со специалистами, притом нередко с несколькими сразу. Вел он такие беседы мастерски, умел пригласить в студию интересных, думающих собеседников, а вопросы избирал самые разные: от злободневных политических или экономических доисторических и геополитических.

— Юра, давайте поступим следующим образом, — предложил он свой алгоритм действий, — вначале вы заскочите ко мне в русскую службу Би-Би-Си на улице Стрзнд — мы немножко поговорим о жизни в СССР и горбачевской «перестройке», а затем зайдем в паб, попьем пивка, поболтаем. Не обижайтесь — вы ведь голодранец, а мы вас одарим, как минимум, пятьюстами фунтами. Решайтесь!

Не скрою, было отчего заколебаться — 500 фунтов в 89-м году для советского профессора значили много, даже для уже поработавшего в Афганистане по линии ЮНЕСКО, где жалованье в местной «валюте» (афгани) выдавали, буквально, «мешками». Тогда же почему-то вспомнилось, что именно 500 фунтов получил в наследство дворецкий Бэрримор от покойного сэра Чарльза в знаменитой детективной повести английского писателя Артура Конан Дойля «Собака Баскервилей». Подумалось: а чем же я хуже Бэрримора?

По иронии судьбы, карьера автора в то время заметно «поползла вверх», и не надо было быть провидцем для того, чтобы осознать, что выступление на Би-Би-Си даже в самом безобидном для сохранения имиджа советской державы амплуа означало по возвращению столкнуться с неприятной проблемой поиска нового места работы.

Соблазн был велик, однако аппетит, увы, пришлось умерить.

Можно представить эмоциональное состояние автора, когда через несколько лет, когда существенно ослабли идеологические тиски, в Лондон отправился один из моих весьма уважаемых учителей — профессор Табачникас, попросивший у меня координаты Дон-де. Будучи чрезвычайно «богобоязненным» и осторожным, Бено Израйлевич, тем не менее, не убоялся микрофона Би-Би-Си и, в отличие от меня, вернулся домой с фунтами.

...Хотя, справедливости ради, «погода на дворе» стояла уже совсем другая, и «не надо было быть метеорологом, чтобы понять, откуда дует ветер» — как пели так называемые везерманъг («погодники») в США во времена президента Линдона Джонсона.

8. ВИЗИТ ТУДА, ГДЕ «ВЛАСТИ ТЬМА»

Лишь как-то побывав в таинственном штабе социалистической революции — в Смольном, я с полным правом мог экстраполировать на реальную жизнь слова Гиляровского о том, что «в России две напасти: внизу власть тьмы, вверху тьма власти».

Дело в том, что в начале семидесятых годов, автор, будучи «никем», самонадеянно вознамерился не больше, ни меньше, улучшить жилищные условия моего дорогого Учителя — профессора Дмитревского. После крушения его «семейной лодки» (не нам судить о его причинах) и нескольких лет мучений в обыкновенном аспирантском общежитии № 9 института им. Герцена с панцирным лежаком (сегодня в его комнате — социальный отдел университета) и весьма-весьма отдаленным туалетом, он, наконец, временно обзавелся служебной комнатой в коммунальной квартире прямо на территории финансово-экономического института им. Вознесенского в Ленинграде, куда был приглашен профессором.

Не скрою, меня это сильно задевало: ну как же так — инвалид Великой Отечественной войны (ампутированная нога), авторитетный ученый с мировым именем (один из ведущих африканистов в СССР), автор многих книг и т. д. — живет в стесненных условиях коммуналки без горячей воды и ванной комнаты, без городского телефона и прочих элементарных удобств (правда, с пианино). Нищета, как образ жизни дорогого человека, меня явно не устраивала. Конечно, я не знал, что после состоявшегося развода кооперативная квартира была оставлена его бывшей жене и дочери, а вторично квартиру, как известно, просто так не давали. Но, если бы даже я знал об этом, то вряд ли эта деталь повлияла бы на мою решимость: кооперативное жилье ведь и так уже «вытряхнуло» карман профессора. (Кстати, кооперативная квартира была приобретена на сбережения жены, поскольку сам процесс накопительства ему был чужд).

Понимал, что «лавры одного лишь хотения суть сухие листья, которые никогда не зеленели». Как тогда казалось, в голову пришла, блистательная идея — обратиться с вполне определенной просьбой к известному ученому-востоковеду, хорошо знавшему Учителя (в частности, по совместному участию в конференциях, посвященных проблемам «третьего мира»), заместителю заведующего международным отделом ЦК КПСС и приближенному к самому Суслову — Ростиславу Александровичу Ульяновскому. Как раз ему, человеку демократических убеждений (кстати, около 20 лет проведшему в заключении и ссылке по обвинению в принадлежности к троцкистской организации) со всеми подробностями и были описаны тяготы и лишения бытовой жизни Дмитревского.

После этого наступили томительные дни ожидания. Сам Юрий Дмитриевич догадывался о моих намерениях, но особенно не влезал в детали этой полуподполь-ной деятельности, полагая, что это — все равно пустые хлопоты в «казенном доме». К тому же от своего коллеги (Костантина Шахновича), от которого не скрывал затеянной акции, услышал сильно расстроившую меня «шпильку»: «в жизни, Юра, ведь как бывает: «вначале ищешь справедливость, а потом другую работу. Как бы чего не вышло, дружище».

Телефонный звонок в квартире раздался ровно в 10 утра— звонили из Смольного (ужасно напугав жильцов «патриархальной» коммунальной квартиры), настоятельно предлагая уже через час (!) быть в кабинете инструктора обкома КПСС — некого N. Делать было нечего — быстро собрался, повязал галстук, поехал. Пройдя соответствующую процедуру (сверку «оригинала» с паспортом с выпиской пропуска), оказался в нужном кабинете ответственного товарища. В скромно обставленной комнате (но без обшарпанной мебели и легендарной тумбочки) сидел молодой увалень с аккуратно прилизанной» и, как мне показалось, набриолиненной прической), который сразу же вылил на меня целый ушат словесной патоки о партийном централизме, партийной дисциплине и «временных» трудностях с жильем, которые испытывает наша родная страна. Стало понятно, что ему слишком хорошо известны ответы на вопросы типа «кто я», «что я», так же как и мне стал ясен ответ на вопрос, откуда добыты факты, касающиеся моей скромной особы.

Привожу по памяти «бронебойные», но совершенно пустые вопросы, заданные «провинившемуся» и свои несколько дерзкие ответы на них.

— Вы являетесь членом КПСС?

— Будучи беспартийным, я вряд ли сюда пришел бы, да вы беспартийных, небось, и не приглашаете, а если приглашаете, то вряд ли обсуждаете с ними вопросы партийного централизма.

— /ра, с партийной этикой вы явно не дружите, уважаемый. Скажите, это вы писали письмо в ЦК КПСС тов. Ульяновскому по поводу квартирной проблемы проф. Дмитревского?

— С этикой я дружу, поэтому отвечаю: письмо писал я.

— Д хорошо ли вы, уважаемый, знакомы с уставом КПСС?

— Полагаю, что да.

— Д известно ли вам, что в данном конкретном случае вы обязаны были вначале обратиться в первичную партийную организацию (финансово-экономического института), и лишь затем, в случае неудовлетворительного, с вашей точки зрения, решения поднятого вами вопроса вы могли идти дальше по партийным инстанциям — райком партии, горком, наконец, обком партии, куда вас собственно и пригласили. Вы же грубейшим образом нарушили партийную дисциплину, обратившись фазу в ЦК КПСС, и вам теперь не позавидуешь. Вас, товарищ, ждет довольно серьезное партийное взыскание. Д ваш профессор не заслуживает новой квартиры, и вы, как его радетель, должны были знать об этом, а не обивать пороги партийных инстанций, отвлекая людей от серьезных дел.

«Глупому» и «сирому» автору втолковывали народную мудрость «о сверчке и шестке», топя суть вопроса в казуистических рассуждениях об уровнях партийных компетенций. Намекалось также, что полученное когда-то жилье на острове Голодай он оставил прежней семье, хотя эта квартира была кооперативной и куплена была, как отмечено выше, на средства бывшей жены. Я не сдержался,

— Уважаемый N/ Категорически не могу согласиться с тем, что я обращался в ЦК партии. Я писал письмо проф. Ульяновскому не как работнику ЦК КПСС, а как доброму знакомому и близкому коллеге проф. Дмитревского по научной линии. Л то, что на конверте был указан адрес ЦК КПСС, объясняется тем, то домашний адрес тов. Ульяновского мне просто неизвестен. В этой связи я не виэку нарушения партийной дисциплины со своей стороны, и надеюсь, что сам Ростислав Александрович Ульяновский подтвердит мою, а не вашу правоту.

Потом разбирая по крупицам детали визита в областную цитадель КПСС, не только у меня, но и у Юрия Дмитриевича, сложилось впечатление, что именно последняя, довольно дерзкая фраза сыграла магическую роль: она спасла меня от партийной расправы. Слишком трусливы были партийные чины, особенно если речь шла о причастности к решению проблемы более влиятельных функционеров, обладавших «тьмой власти». Ведь в случае наложения партийного взыскания об этом мог узнать «старый знакомый» Дмитревского, заместитель начальника международного отдела ЦК КПСС, а его реакцию предугадать было трудно.

И подобная догадка подтвердилась: спустя некоторое время моему Учителю, к его нескрываемой радости, принесли так называемую «смотровую» на новую квартиру, что ровным счетом и требовалось доказать. Окрыленный успехом, я наивно думал: можно согнуть стальную балку, а логику согнуть нельзя.

Увы, позже много раз на собственном опыте убеждался, что люди, одержимые холодным расчетом и практицизмом, логику не только сгибали, но и цинично «выбрасывали» на помойку, как отживший свой век ненужный хлам. Для них не важно, что является правдой, важно, что считается правдой.

Ленинградский писатель Даниил Гранин как-то подметил, что есть две системы жизни: система усыпления совести и система угрызения совести. Как бывает важно не попасть в «лапы» первой из них...

9. «ВСЕ МЫ НЕМОЩНЫ, ИБО ЧЕЛОВЕЦЫ СУТЬ»

Это забавное происшествие относится к богомерзким девяностым годам. Беспросветная ноябрьская слякоть, замерзающая ночью, к полудню оттаивающая. В такие дни профессор Дмитревский чувствовал себя особенно скверно. Лишившийся ноги на войне, он мучительно передвигался по склизким тротуарам города на Неве, а хроническая стенокардия, предательски коррелировавшая с непогодой, вынуждала делать частые передышки.

9. «Все мы немощны, ибо человецы суть»

Имея месячный доход более 500 рублей в месяц (который по тем временам казался «заоблачным» для абсолютного большинства населения страны), он позволял себя иногда прокатиться даже в машине с шашечками. Но в тот день денег на «шашечки», увы, не хватало, и, проковыляв с костылем от Банковского мостика к Казанскому собору, заслуженный деятель науки решил передохнуть, опершись ж... о гранитную тумбу парапета на набережной канала Грибоедова.

Надо было видеть его одухотворенное лицо и месяцами нестриженую голову сказочного колдуна (а, может быть, и святого апостола), убеленную сединами, которые развевались на ветру, выдавая в нем, то ли городского сумасшедшего, то ли богемного ветерана. Отдельные прохожие замедляли ход, озирались, с любопытством рассматривая странноватую фигуру.

Наблюдавшаяся сцена вряд ли стала бы предметом наших воспоминаний, если бы не поступок пожилой дамы в старомодной шляпе, которая, обратившись вначале к собору и осенив себя крестным знамением, неожиданно протянула профессору руку, решительно вложив в его ладонь ... рубль, прошептав при этом известные воцерковленным людям афористические слова: «Все мы немощны, ибо человецы суть». Ошарашенный неожиданным подаянием (а рубль в те времена был ого-го — две бутылки пива, плюс буханка хлеба!), Юрий Дмитриевич, раскрыв рот, так и не смог выдавить из себя ни единого слова, и в знак благодарности только кивал ей вслед головой.

Несколько недель он не мог отойти от случившегося.

— «Надо же, ну надо же — в десятый раз автоматически повторял он, — стыдоба-то какая! Я же олигарх, ограбивший бедную женщину! Она, небось, думала, что я стою на паперти и, может быть, отдавала последнее».

— «Да перестаньте же корить себя, — пытался успокоить профессора. — Она же от чистого сердца, а всякое даяние — есть благодать».

Но это не действовало, он все причитал что-то вроде «ах, сиволапый я, головушка моя забубенная...». Складывалось впечатление, что в тот момент он ощущал себя сродни преподобному Серафиму Саровскому, который, встречая в саровском лесу какого-нибудь случайного человека, склонялся лицом до земли и не вставал, пока тот не проходил мимо.

10. РЕСТОРАННАЯ АФЕРА

Эта байка восходит к одной из знатных московских тусовок конца семидесятых годов — очередной научной конференции по проблемам развития стран «третьего мира». Прежде чем рассказать о главном, упомянем о крайне забавном эпизоде, произошедшем перед ее открытием, свидетелями и действующими лицами которого стали автор и Батаняр Саидович Ягья — ныне известный отечественный историк, востоковед, политолог, заслуженный деятель науки и пр. В московском здании Всесоюзного географического общества, где открывалась конференция, нас, еще, можно сказать, юношей, встретил благообразный, невысокого роста энергичный старик с седыми усами и тут же буквально взгромоздил на наши чистые пиджаки увесистый и довольно тяжелый рулон ковровой дорожки, веля в приказном порядке отнести в указанное им место на втором этаже.

Какого рода проклятия слетали с наших губ, истории знать вовсе необязательно, особенно с учетом того, что «нахальным стариком» оказался сам Иван Дмитриевич Папанин, открывавший конференцию с двумя звездами Героя Советского Союза на пиджаке.

...После того, как успешно была исчерпана повестка первого дня работы, «креативное ядро» конференции вознамерилось отобедать в ресторане «Прага». Ну, а на автора, как младшего по возрасту, были возложены все организационные хлопоты. Думалось: а почему бы и не услужить «зубрам» и поднабраться немножко ума?

Однако прибыв в ресторан, все были сильно разочарованы: свободных мест не оказалось, за исключением нескольких, неизвестно для кого зарезервированных столиков. Уронить свой организационный «талант» в глазах ученых-корифеев, естественно, очень не хотелось. В подобной ситуации ничего другого не оставалось, как удариться в хлестаковщину, и использовать непреходящий опыт «турецко-поданного» и его же идеи, касающиеся «отцов русской демократии» и «особ, приближенных к императору». (Заодно припомнился и нетленный опыт профессора Слевича, вызывавшего по телефону такси на имя Смоктуновского или Алисы Фрейндлих в те годы, когда это средство передвижения было в большом дефиците).

Подозвав старшего официанта (как сегодня сказали бы — «старшего менеджера), и, указав конкретно на убеленного сединами Юрия Дмитриевича Дмитревского, автор официально заявил, что здесь имеет честь сегодня быть выдающийся советский биохимик, специалист в области молекулярной биологии академик Энгельгардт, и что о нашем приходе их обязаны были упредить специальным звонком из президиума Академии наук СССР. Если бы меня попросили назвать имя и отчество настоящего академика, возраст или хотя бы место его работы — мог бы получиться большой конфуз, но об этом тогда не думалось. Просто хотелось указать звучное имя академика, но в то же время, менее узнаваемое во избежание всякого рода неприятностей.

И, о чудо: монолог в стиле Остапа Бендера оказался весьма действенным. Нас тут же любезно пригласили пройти к одному из зарезервированных столиков, оперативно приняли и выполнили заказ, пожелав приятного аппетита, и, главное, успокоили тем, что им действительно звонили о нашем визите (!!!). Последнее сообщение было воспринято компанией с огромным энтузиазмом.

Нетрудно догадаться, что первого и главного тоста был удостоен выдающийся академик всех времен и народов «Энгельгардт», хотя не был обойден вниманием и «ресторанный аферист», акции которого заметно выросли в цене. О лучшем хэппенинге я и не мечтал.

Через несколько лет ресторанная компания почти в полном составе (включая автора и отсутствовавшую Талину Васильевну Сдасюк) была представлена к соисканию  Государственной премии СССР за разработку нового научного направления, связанного с исследованием географических проблем стран «третьего мира». Увы, данной затее (прошедшей не только четвертьфинал, но и полуфинал, и провалившейся лишь в финале), родившейся тогда в ресторане «Прага», не суждено было закончиться хэппенингом — не помог ни академик «Энгельгардт», ни «ресторанный аферист».

А жаль. Вот так и проходит мимо мирская слава.

11. КРИЛЬ КАК НАУЧНЫЙ ОББЕКТ

И «ЗАКУСОН»

Есть два рода талантов: одни тебя подавляют своим блеском и величием, лишают дара речи; другие, напротив, раскрепощают, как бы развязывают язык и воображение, не уменьшают, а увеличивают тебя на свою же величину. Именно таким я узнал несколько десятилетий назад Соломона Слевича. (Правда, как выяснилось позже, познакомились мы с Соломоном Борисовичем еще раньше — в каюте капитана дизель-электрохода «Обь» перед отправлением судна в Антарктиду: он был приглашен как обожаемый учитель, наставник мореходцев обожаемый мореходами преподаватель, наставник и бывалый зимовщик (ученый секретарь 2-ой советской антарктической экспедиции), ну, а автор попал совершенно случайно в качестве родственника помощника капитана, и помогал готовить по торжественному случаю бутерброды с колбасой. (Любопытно, что некоторое время мы жили по близости, в одном районе Ленинграда, и на не совсем удачную нашу реплику, смысл которой сводился к тому, что Соломон Борисович живет сразу «за мной», последовал остроумнейший ответ: «Да, конечно, впереди тебя я жить просто не имею права!»).

Слевич сразу предстал в сущности, наверное, самого демократичного и «свойского» человека из этого окружения, с которым можно было запросто вести разговоры буквально на все темы, включая запретные (помнится, на чей-то вопрос о его хобби, тут же последовал оригинальный ответ: «конечно, женщины!»). Редко кто был столь щедро наделен даром светскости — не какой-то пьяной, «застольно-подстольной», а самой светлой, рассудительной, которая у него никогда не превращалась в нечто общественно-престижное и, тем более, в элемент личной выгоды. И это притом, что круг «богемных» друзей у него был очень широк. На устраивавшихся им «вечеринках» иногда присутствовали весьма известные народные артисты (и артистки), главные режиссеры, что, с одной стороны, свидетельствовало о незаурядных качествах самого хозяина, а с другой — придавало дополнительный шарм подобного рода раутам-тусовкам.