Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

y. Джон и Сара Бизли, псевдопациенты № 2 и № 3, муж и жена, психиатр и психолог под прикрытием. Джон участвовал дважды. В первый раз в государственной больнице Картера, где он провел три недели. Затем в больнице Маунтин-Вью, где его продержали еще две. Джон описывал свое пребывание там как «кафкианское». Сару госпитализировали в окружную больницу Уэстерли, где она провела 18 дней. Обоих выписали с шизофренией в ремиссии.

y. Марта Котс, сестра Джона, псевдопациентка № 4, вдова, выдававшая себя за домохозяйку. Присоединилась к эксперименту вслед за братом и невесткой. Провела две недели в государственной больнице Кеньона, став четвертым псевдопациентом с диагностированной шизофренией.

y. Лора и Боб Мартин, псевдопациенты № 5 и № 6. Лора – известная художница-абстракционистка, единственная госпитализированная в ходе эксперимента в частную психиатрическую клинику. Она провела там 52 ужасных дня, прежде чем ее выписали с диагнозом, отличным от остальных, – маниакально-депрессивным расстройством. Ее муж, педиатр, попал в психиатрическую больницу рангом пониже, назвавшись санитаром. Ему тоже диагностировали шизофрению.

y. Карл Вендт, псевдопациент № 7, участвовал в эксперименте четыре раза, в общей сложности провел в больничных стенах 76 дней. Его одержимость исследованием беспокоила Розенхана, решившего, что Карл «пристрастился» к эксперименту.

y. И наконец, Билл Диксон, № 8, аспирант Розенхана. Он проник в несуществующую сегодня государственную больницу на семь дней и тоже получил диагноз шизофрения. Таким образом, всего семь из восьми пациентов с однаковыми диагнозами. И все 12 госпитализаций с ошибочным диагнозом.

Не нужно было долго размышлять, чтобы понять, что Дэвидом Лури, псевдопациентом № 1, был сам Дэвид Розенхан. Это натолкнуло меня на мысль, что все имена были изменены. И за десять минут в Интернете мне не найти ни Билла Диксона, ни Марту Котс. Больницы тоже переименованы.

Голос Ли Росса вернул меня к реальности, в его кабинет в Стэнфорде:

– В некотором смысле Дэвида было сложно узнать…

– Что вы имеете в виду? – спросила я.

– Ну… – Ли сделал паузу, тщательно подбирая слова, – у него были секреты, но не как у многих людей. Это была его самая поразительная черта. Он был, как говорится, загадкой внутри головоломки, окутанной тайной.

Оглядываясь назад, я бы спросила, что именно он имел в виду. Но в тот момент меня слишком отвлекала информация, ожидавшая меня на страницах.

Ли снова вернулся к папкам.

– Здесь вы можете найти ответы на ваши вопросы, – сказал он, указывая на бумаги. Но потом вдруг добавил: – А куда я это дел? – Он покопался в куче бумаг, остановился на одной папке, вытащил ее и вернул в картотеку. – Это личное, – объяснил он. Он убрал папку, задвинул ящик и улыбнулся. Была ли эта улыбка приглашением? Или я уже во всем видела знаки?

И только когда я села в машину, слова Ли закрутились у меня в голове: загадка, головоломка, тайна.

Часть вторая

Феликс Ангер: «Кажется, я сошел с ума». Оскар Мэдисон: «Если тебе от этого легче, я тоже так думаю».

«СТРАННАЯ ПАРОЧКА», 1968 ГОД

6

Сущность Дэвида

Через полгода я снова вернулась в Калифорнию, чтобы изучить документы, переданные назначенному владельцу, клиническому психологу и близкому другу Розенхана по имени Флоренс Келлер. Она спасла их от чудовищных последствий инсультов, из-за которых Розенхан переехал в дом престарелых за десять лет до своей смерти в 2012 году. Во время последовавшей безумной уборки Флоренс удалось спасти коробку с пометкой «вменяемые». Когда она сообщила об этом Розенхану, тот попросил ее сохранить эти записи.

Флоренс аккуратная и привлекательная, красивая женщина чуть старше семидесяти. В ней было что-то от Кэтрин Хепберн, в том, как она перемещается, – плавая с легкой уверенностью, покачиваясь открывая дверь, приветствуя меня широкой улыбкой. Флоренс провела мне экскурсию по дому, спроектированному Джозефом Эйхлером. Это было типичное для Пало-Альто бунгало середины прошлого века с апельсиновыми и лимонными деревьями. На кухонном столе я заметила два одинаковых экземпляра журнала «New Yorker» на кухонном столе.

– Почему их два? – спросила я.

– Это единственное, что мы с Ладорис не можем поделить, – ответила она, смеясь.

Ладорис – ее партнерша уже больше тридцати лет, известная как ЭлДи, или «сама», как зовет ее Флоренс, а для всего остального мира – судья Корделл. Она знаменитость Пало-Альто. Первая судья афроамериканка, заседавшая в Верховном суде. Сейчас она в отставке, предоставляет юридические комментарии для национальных новостей и протестует по всем вопросам, от отстаивания независимости судебной системы до борьбы с жестокостью полиции. Если вы живете в Пало-Альто, Ладорис наверняка либо вам помогала, либо регистрировала брак, либо защищала.

Как только я сняла обувь и переступила порог дома, мы с Флоренс стали соучастницами преступления. Она стала моим посредником на пути к Розенхану. Она была той, на кого я могла положиться на каждом этапе расследования, которое принимало все более удивительные повороты. Она была человеком, который лучше всех разбирался в мыслях и тайнах Розенхана. Они познакомились на вечеринке у общего друга, когда она вступила в беседу о том, что почти все ругательства, направленные на мужчин, на самом деле направлены на женщин. Ее поддержал лысый мужчина с горящими глазами, и они стали перечислять слова, подтверждающие ее теорию.

– Сукин сын, ублюдок…

– Твою мать… – добавил он.

Они отбарабанили столько эпитетов, сколько вспомнили, и когда у них кончились оскорбления, уже были друзьями.

Я попросила Флоренс помочь мне разобрать десятки страниц рукописей Розенхана, нацарапанные в желтом блокноте до и во время госпитализации для эксперимента. На первый взгляд его почерк казался легким и понятным – он писал очень красиво. Но, как ни странно, стоило начать читать, как нельзя было понять ни буквы. – «Суп Дэвида» означает «сущность Дэвида», – рассмеялась Флоренс.

На несколько месяцев я зарылась в неопубликованной рукописи. Как я быстро узнала, исследование началось не с того, что Розенхан хотел испытать известную ему психиатрию, и не с вдохновленного Нелли Блай любопытства к устройству психбольниц, а с запроса студентов, посещавших его расширенный курс патопсихологии в Суортмор-колледже в 1969 году.

«Все началось как вызов, – рассказал Розенхан местной газете. – Я преподавал психологию в Суортмор-колледже, а мои студенты жаловались, что курс слишком концептуальный и абстрактный. Тогда я сказал: “Хорошо, если вы действительно хотите знать, кто такие психические пациенты, то сами станьте ими”».

Январь 1969 года

Суортмор, Пенсильвания

Казалось, кампус (да и весь мир) сходит с ума. За шесть первых месяцев 1969 года в университетских кампусах было более 84 взрывов, угроз взрывов и поджогов. Через несколько месяцев всю Америку шокирует серия убийств «Семьи» Мэнсона. Захваты самолетов были обычным делом. Мир только что видел, как полицейские применяли дубинки и слезоточивый газ против безоружной толпы протестующих во время съезда Демократической партии в Чикаго, пока те скандировали: «Весь мир смотрит!» Инаугурация Ричарда Никсона пришлась на ту же неделю, что и начало весеннего семестра в Суортмор-колледже. Некоторые студенты Розенхана присоединились к десяткам тысяч других в Вашингтоне, крича, свистя, бросая бутылки в президентский кортеж, поднимая плакаты «Никсон – номер один… военный преступник номер один»[24]. Воодушевленный Никсон высунулся из люка лимузина, показав свой знаменитый жест «Виктория»[25]. Теперь мы знаем, что корыстный политический интерес Никсона привел к продлению войны во Вьетнаме[26] – его личная победа была достигнута всеми возможными средствами. В вечерних новостях показывали войну во Вьетнаме в режиме реального времени, когда в 1968 году потери достигли своего пика. Мы вели заведомо проигрышную борьбу с врагом на другом конце планеты, убивая тысячи молодых людей, но ради чего? Казалось, что такие необъяснимые действия во всем мире означают, что безумие покинуло пределы психбольниц. Некоторые юноши, призванные в армию в результате лотереи[27], использовали систему, притворяясь сумасшедшими, чтобы не попасть на войну. Ну а почему бы и нет? Все вокруг казалось безумным.

Они отбарабанили столько эпитетов, сколько вспомнили, и когда у них кончились оскорбления, они уже были друзьями.

«Легко забыть, какими напряженными были шестидесятые», – говорил выпускник Суортмора Марк Воннегут (сын того самого писателя) в своих мемуарах «Экспресс в Эдем»[28], где он описывал собственный психоз, случившийся в то неспокойное время.

В 1969 году понятие психического заболевания (безумия, сумасшествия, отклонения) стало темой яростных обсуждений, как никогда раньше в истории нашей страны. Теперь это были философские, а не медицинские дебаты. Может, «психическое заболевание», вопрошали многие, это просто способ выделиться? Безумия больше не стеснялись – оно подошло поэтам, художникам и мыслителям всего мира. Это был более просвещенный способ жизни. Молодежь подхватила слоган психоаналитика Фрица Перлза (популяризированного Тимоти Лири): «Сойди с ума, чтобы прийти в чувство». Только единицы оставались в здравом уме.

А потом были наркотики. Джоан Дидион писала: «Два миллиона американцев бросили кислоту к 1970 году, узрев “другую сторону”, и присоединились к “революции в сознании”, веря, что “истина находится по ту сторону безумия”». Они не хотели того, что ожидало от них общество (школа, родители, президент Никсон). Им казалось, что они отгородились от сумасшедшего дома колючей проволокой – и, может быть, так оно и было.

Молодежь перебралась в утопические общины у черта на рогах. Одной из самых популярных наклеек на бампер в стране была надпись «сомневайся во власти». «Взросление в абсурде»[29], написанное открытым бисексуалом и анархистом, связавшим разочарование молодежи с подъемом корпоративной Америки, стало лидером бестселлеров на рынке. Сюрреалистический фильм 1966 года «Червовый король» демонстрирующий городок во Франции времен Первой мировой войны, где власть захватили счастливые обитатели местной психбольницы, заставил зрителя задаться вопросом, а кто действительно сумасшедший в разоренном войной мире, кто же лишился рассудка? Роман «Пролетая над гнездом кукушки» Кена Кизи сделал больше, чем любая другая книга для подстрекательства общественности против психиатрии. Через несколько лет зрителей еще больше возмутит фильм 1975 года с Джеком Николсоном. Сила истории Кизи выдержала испытание временем. Я уверена, что если попросить привести пример попавшего в психушку «здорового» человека, большинство назвали бы именно Макмерфи. Хотя роман подразумевал критику несоответствия стандарту в целом, книга всегда будет ассоциироваться со злом психиатрии. По словам одного психиатра, она «породила основу недоверия к психиатрии с точки зрения общества, а не людей с психическими заболеваниями».

Кизи, чемпион по борьбе и сын владельца маслобойни, нашел вдохновение, работая ночным санитаром в госпитале для ветеранов в Менло-Парке. Там же он участвовал в спонсируемом правительством эксперименте, принимая такие препараты, как мескалин, дитран, IT-290 и его любимый диэтиламид лизергиновой кислоты (ЛСД).

Эти познания породили величайшего антигероя, Рэндла Патрика Макмерфи, который прикидывался сумасшедшим и добился госпитализации, чтобы избежать тюремного заключения. «Хоть психопатом назови, хоть бешеной собакой, хоть вурдалаком, только убери меня с гороховых полей», – произносит он.

Спасенный от тюремного заключения, Макмерфи доставляет отделению столько хлопот, сколько может. При этом он обнаруживает, что его товарищи-пациенты, в конце концов, не так уж сильно от него отличаются. «Черт, я удивляюсь, до чего вы все нормальные, – говорит Макмерфи другим пациентам. – Если меня спросить, вы ничем не хуже любого оглоеда с улицы». Больше всего его поражает, что остальные приковали себя к этому учреждению добровольно – это был их выбор.

Один из пациентов, Хардинг, объясняет: «В раннем возрасте я обнаружил, что… как бы это выразиться помягче? Я предавался определенному занятию, которое в нашем обществе считается постыдным. И я заболел. Не от занятия, надо думать, а от ощущения, что на меня направлен громадный, страшный указующий перст общества – и хор в миллион глоток выкрикивает: “Срам! Срам! Срам!”» Биологически он не был болен, но окружающий мир сделал его таким.

Еще более показательно, что рассказчик, вождь «Швабра» Бродмен, притворяется глухонемым, но все документирует. Ему все сходит с рук из-за того, что система видит в нем только сумасшедшего со шваброй, а потому он остается незамеченным. В финале Макмерфи терпит поражение – на него обрушивается больничная власть в лице чудовищной сестры Гнусен. Ему делают лоботомию, чтобы он больше никогда не доставлял проблем в ее отделении.

Короче говоря, в начале 1970-х годов психиатрические больницы не очень-то любили.

Кроме того, всех коснулась и паранойя холодной войны – до США дошли рассказы о том, как в СССР мужчин и женщин по политическим мотивам отправляли в психиатрические больницы. Тысячи инакомыслящих в Советском Союзе были насильно госпитализированы, включая не скрывавшего своих взглядов генерала Петра Григоренко, уволенного со службы после того, как он начал подвергать сомнению политику Коммунистической партии. Ему поставили диагноз «паранойальное развитие личности с идеями реформаторства, возникшее у личности с психопатическими чертами характера и начальным явлением атеросклероза сосудов головного мозга» (настоящее предложение-матрешка, если можно так сказать). Он провел пять лет в одной из самых ужасных советских «тюрем-психушек»[30], пока его не выпустили и не разрешили выехать в США.

Что страшнее: использовать психиатрические ярлыки как инструмент подавления или вероятность того, что многие из этих советских психиатров действительно считали, что противники коммунизма – сумасшедшие?

И все же эта эксплуатация психиатрии происходила и в Америке, в частности, со стороны Белого дома. Чтобы дискредитировать Даниэля Эллсберга, человека, передавшего бумаги Пентагона газете «New York Times», бывший агент ЦРУ Говард Хант отправил «сантехников» (людей, выполнявших грязную работу Белого дома) в офис его психоаналитика за дискредитирующей информацией.

Самым известным человеком, выделяющимся своей историей психического здоровья, был кандидат в президенты от Республиканской партии Барри Голдуотер[31], которого психиатры без личного осмотра признали негодным к государственной службе. В статье журнала «Fact» с заголовком «1189 психиатров назвали Голдуотера психологически непригодным на пост президента!» его описывали, кроме прочего, как «опасного психа». Американская психиатрическая ассоциация (АПА), смущенная таким осадком (и успешным иском Голдуотера по делу о клевете против журнала «Fact»), в 1973 году ввела правило Голдуотера – этический принцип, запрещающий психиатрам удаленно ставить диагнозы общественным деятелям, которых они не обследовали. Этот принцип действует и сегодня, несмотря на давление оппонентов[32]. Они утверждают, что кардиолог не осмелится ставить диагноз, если просто видит человека по телевизору, поэтому и психиатры не должны так поступать. Это правило предполагает, что психиатрия должна придерживаться тех же стандартов, что и другие медицинские специальности, со словами: «Психиатры – это врачи, которые дают оценку психическому заболеванию не менее тщательно, чем при диагностировании диабета или болезни сердца», – как пишет Американская психиатрическая ассоциация.

Больше всего Макмерфи поражает, что остальные приковали себя к этому учреждению добровольно – это был их выбор.

В то же время общественность продолжает задаваться вопросом «А существует ли безумие на самом деле?». Для любого пережившего психическое заболевание – свое или близкого человека – этот вопрос может показаться абсурдным. Однако во времена, когда людям вешали ярлыки «психически больной» просто из-за влечения к тому же полу, это было правомерным осуждением. Зарождающееся оппозиционное движение поставило под сомнение многие наши предположения, утверждая, что любое безумие – это социальный конструкт. Они цитировали «Безумие и неразумие» французского философа и историка Мишеля Фуко как доказательство того, что психиатрические учреждения с самого начала использовали ограничение свободы как инструмент власти. Профессора социологии учили, что теория маркировки представляла психические заболевания как самоисполняющиеся пророчества, навязанные общественной необходимостью классифицировать и стереотипизировать «отклонения».

Это может звучать знакомо, потому что это те же самые невозможные вопросы, которые мы будем задавать в разных контекстах, пока не потеряем способность рассуждать. А Розенхан оформил бы все это в своем потенциальном бестселлере.

Между тем растущее антипсихиатрическое движение начало важное наступление прямо в академических рядах. Шотландский психиатр Р. Д. Лэйнг предложил доводы, идеально подошедшие этой контркультуре. Он сформулировал теорию о том, что безумие было разумной реакцией на сумасшедший мир. Лэйнг утверждал, что шизофрения – это суперздравомыслие, своего рода озарение, доступное лишь тем, у кого действительно открытое сознание. Он верил, что однажды «они увидят, что то, что мы называем “шизофренией”, было одной из форм, в которой зачастую через довольно простых людей начал прорываться свет сквозь трещины в нашем все еще слишком закрытом сознании».

В 1967 году он писал: «Безумие не обязательно должно быть сплошным нервным срывом. Оно может быть прорывом». Студенты носили заложенные на множестве страниц экземпляры его двух самых популярных и новаторских работ «Расколотое “Я”» 1960 года и «Феноменологию переживания» 1967 года в своих задних карманах – почетный знак, заявляющий об их цинизме к общественным суждениям и навязанным мнениям, провозглашающий высшее понимание себя, здравомыслия и общества. Но в их сторону было легко и отпускать шутки. В своей книге «Я не боюсь летать» Эрика Йонг писала: «Шизофреники у него были настоящими поэтами. Любой лунатик в бредовом состоянии – Рильке». Вскоре появились сообщения о чрезмерном использовании лекарств в лондонском Кингсли-холле, психиатрическом доме Лэйнга. Наряду с возвышением как гуру Лэйнг превращался в карикатурного чудика, заигрывавшего с «ребефингом» (дыхательной психотехникой) и другими фиктивными методами лечения семидесятых на фоне злоупотребления алкоголем и наркотиками. Я никогда не смогу забыть красное лицо вспотевшего Лэйнга, когда он изображал, как проходит через «родовые пути своей матери», сидя на узорчатом диване. Мне показал это видео его кинооператор.

Венгерско-американский психиатр Томас Сас назвал психическое заболевание «мифом» и заявил, что понятие психического заболевания было бесполезно для науки и вредно для общества. Вступление к его самой известной работе «Миф душевной болезни» гласит: «душевной болезни не существует», а сама книга низводит психиатрию до области алхимии и астрологии. Он утверждает, что психиатры используют медицинский жаргон безо всяких на то оснований. «Если с Богом разговариваете вы – это молитва; а если Бог разговаривает с вами – это шизофрения. Если мертвые разговаривают с вами – вы спиритуалист, а если с мертвыми разговариваете вы – вы шизофреник», – писал он. В частности, институциональная психиатрия была инструментом давления для контроля проблемных людей или лиц с моральными отклонениями, которых он называл «паразитами». Сас утверждал, что психиатрия не только угнетала, но также и приводилась в жизнь худшими из нас. Какое-то время доводы Саса звучали убедительно для интеллектуалов в этой области и за ее пределами. Согласно личным записям Розенхана, взгляды Саса на психические заболевания вдохновляли его больше, чем взгляды Лэйнга, по крайней мере, поначалу. Однако в более поздних пересказах Сас впал в немилость, и Розенхан заявлял, что на знаменитый эксперимент его вдохновил именно Лэйнг.

Движение антипсихиатрии и движение за гражданские права стали не такими уж и случайными союзниками. Они объединились против общего врага: власти «системы», решавшей, что нормально или приемлемо в обществе.

Этот дух полностью пронизывал Суортмор-колледж Розенхана – башню из слоновой кости либерального анклава с квакерскими корнями, окруженную рабочим и консервативным округом Делавэр и Пенсильванией – самой солью американской земли. Кампус никогда не был столь политизирован, как в весеннем семестре 1969 года. И хотя типичные университетские споры еще существовали – например, следует ли приемной комиссии запретить бородатым студентам работать экскурсоводами, – теперь это обсуждалось наряду с тем, допускать ли на территорию вербовщиков военного флота.

В разгар этих протестов Суортморское афроамериканское студенческое сообщество (САСС) провозгласило сидячую забастовку, призывая к большей доле черных студентов кампуса, открывшего для них свои двери всего два десятка лет назад. К тому моменту их количество едва достигало двухзначных чисел. Применяя тактику, включавшую голодовки, САСС успешно отложило открытие весеннего семестра в Суортморе. Позже неделю отмененных занятий окрестили «кризисом 1969 года», который закончился, только когда президент Кортни Смит умер от сердечного приступа в стенах университета. Один писатель предположил, что президент Смит умер «от разбитого сердца». Пока кампус оплакивал смерть любимого президента, претензии афроамериканского студенческого сообщества отошли на второй план. Суортмор прославился как «место, где студенты убили президента»; говорят, вице-президент США Спиро Агню прозвал его «Кремль Крама» (Крам – это окружающие колледж леса). Излишне говорить, что атмосфера в кампусе той весной был накаленной.

Этот ветер перемен направил делегацию студентов Дэвида Розенхана с семинаров по патопсихологии в его прокуренную лабораторию в подвале суортморского Мартин-Холла в начале весеннего семестра 1969 года. И это собрание запустило цепочку событий, изменившую мир.

Лэйнг утверждал, что шизофрения – это суперздравомыслие, своего рода озарение, доступное лишь тем, у кого действительно открытое сознание.

7

«Продвигайтесь медленно или вовсе стойте на месте»

Профессор Дэвид Розенхан приехал совсем недавно, в прошлом семестре, но в своем твидовом пиджаке с кожаными налокотниками он выглядел так, будто в Соутморе ему самое место. Некоторые студенты шутили, что его большая лысая куполообразная голова означает, что и мозг у него большой. Коллеги вспоминали его чванливую размашистую походку с руками, сложенными за спиной, – так ходит не гость, а хозяин.

До этого Розенхан был лектором на кафедре психологии Принстона и психологом-исследователем в «Educational Testing Service» в группе разработчиков тестов, которые помогли преобразовать SAT[33] в известный нам сегодня экзамен. «Educational Testing Service» давала исследователям широкие возможности для изучения практически любой области. Для Розенхана с его подвижным умом, стремящемуся к обратному сальто, всегда готовому перепрыгнуть и обежать препятствия на своем пути, это была идеальная обстановка. Он ловко использовал психологические приемы даже в начальной школе. Розенхан был щуплым ребенком, любившим борьбу. Еще тогда он понял, что нужно использовать свою слабость как преимущество. Чтобы сломить противника, он спотыкался по пути к мату, заставляя соперника думать, что от него не стоит ожидать многого.

Его гибкий ум проявился и в изучаемых им предметах: он писал работы по анализу сновидений, гипнозу и актуальным общественным вопросам, таким как мотивация «Freedom Riders» – группы белых и черных защитников гражданских прав, которые отправлялись на автобусах на юг США, чтобы бороться с расовой сегрегацией. Он повторил экперимент Стэнли Милгрэма 1963 года, показавший, как далеко готов пойти испытуемый, чтобы выполнить поступающие приказы. Милгрэм создал поддельный электрошокер с переключателями от 15В до «XXX». Последнее означало, что напряжение будет настолько высоким, что может убить человека. Результаты исследования Милгрэма ошеломили весь мир: волонтеры готовы поражать незнакомцев электрическим током только потому, что их попросили (в примере Милгрэма 70 % испытуемых дошли до уровня XXX) – тревожный звонок для послевоенных лет. Сын восточноевропейских евреев Милгрэм вырос в тени холокоста, так же как и Розенхан. Они оба всегда держали это в голове. «Многие из нас заинтересованы в продолжении вашей работы, – писал Розенхан Милгрэму в 1963 году. – Излишне сказать, что мы понимаем все значение обнаруженного вами феномена».

Нынешняя страсть Розенхана, финансируемая Национальным институтом психического здоровья, – изучение просоциального поведения детей, включающая их «немотивированную заботу о других». Он называл это своим «поиском ценностей». Другими словами, вы становитесь плохим или хорошим человеком или же рождаетесь таким? Это был важнейший вопрос для социальных психологов того времени – один из тех, за которые ухватились Милгрэм со своим шокером, а затем Зимбардо с тюремным экспериментом.

Лаборатория Розенхана напоминала миниатюрный боулинг с марблами вместо обычных шаров. Он спланировал исследование так, чтобы можно было контролировать, выиграет ребенок или проиграет. Затем он документировал, как альтруистическое поведение ребенка, например жертвование денег на благотворительность, изменилось в зависимости от присутствия взрослых. Ассистентка Розенхана Беа Паттерсон вспоминает, как ее тошнило от его указаний говорить проигравшим детям, что они «дуралеи», зная, что результаты распределены случайным образом. Иногда проигрывающие дети плакали. Но чаще они жульничали, подсовывая маленькие булавки. Из-за этого неожиданного поворота Розенхан и Паттерсон обнаружили, что и жульничество, и выигрыш увеличивали вероятность того, что дети сделают пожертвование. Другие исследователи могли бы сдаться, но Розенхан, как хороший ученый, перевернул все с ног на голову и опубликовал другую, более интересную работу о роли уверенности в поведении мошенников – пример обратного сальто ума.

Его интеллектуальный диапазон был безграничен. Он посвятил много времени патопсихологии и написал два учебника по ней вместе со своим близким другом, психологом Перри Лондоном. Так он объяснил свой интерес в письме к другу и коллеге: «Патопсихология – до боли сложная область психологии. Она включает в себя биологию, химию и генетику. Она включает социальное восприятие и опыт любого из нас, испытывавшего депрессию, тревогу или что похуже. И я стою перед вызовом – привнести простоту и понимание в столь сложную сферу».

Результаты исследования Милгрэма ошеломили весь мир: волонтеры готовы поражать незнакомцев электрическим током только потому, что их попросили.

Но истинным талантом Розенхана было преподавание. У него была притягательная черта – умение находить к людям подход. Его баритон без труда наполнял переполненную аудиторию. Студенты называли это даром. Один из них вспоминал о способности Розенхана привлечь внимание группы из двух-трех сотен студентов энергичными лекциями, полными чувства, поэзии и случаев из жизни.

Неудивительно, что первый курс патопсихологии Розенхана стал таким хитом, что Суортмор предложил преподавать его расширенную версию. Жаль, что меня не было там тогда, чтобы послушать его в самый первый день. Вместо этого мне удалось отыскать несколько записей более поздних лекций. Из динамиков моего компьютера прогремел его глубокий и звучный голос, напоминающий Орсона Уэллса: «В этом весеннем семестре мы выясним, может ли разум быть понят через отклонения», – произнес он. Его талмудский ритм – то, как он растягивал слова, ставя паузы и интонации для драматичности, – должно быть, был выточен в молодости, проведенной в обучении на кантора[34]. Это был властный голос, который заставлял наклониться, сосредоточиться и слушать.

«Вопрос в том… Что такое отклонение?.. Для чего мы здесь? – спрашивал он. – Одно будет черным… Другое – белым. Но будьте готовы и к оттенкам серого».

Такие оттенки я себе и представить не могла.

Видимо, студенты оказались в его кабинете около полудня. «Они пришли пожаловаться, – объяснял он в своей неопубликованной рукописи, – на то, что у курса есть два недостатка. Во-первых, я игнорировал истории болезни психиатрических пациентов. А во-вторых, не позволял студентам посещать психиатрические больницы». Он продолжал:

Мы иногда забываем, что душевнобольные – тоже люди. У них есть достоинство, стыд и уязвимости, как у каждого из нас. Казалось неправильным поощрять посещение студентами данных учреждений. Это вторжение в частную жизнь людей, которые не могут себя защитить. Будь вы там, вам бы хотелось, чтобы вас выставляли напоказ молодым любознательным незнакомцам, какими бы благими намерениями, они ни руководствовались?

Но студенты со своей стороны взялись за это дело всерьез.

– Мы не ценим абстракций, – заявили они, – изолированных от реального опыта. Как можно оценить… скажем, шизофрению, не зная шизофреников лично? Без немедленного и конкретного рассмотрения их мыслей, чувств и восприятия мира? Разве это не похоже на попытку понять ценность доллара, не зная, что можно за него купить?

Я понял, что оказался зажат между согласием с их взглядами и собственными убеждениями. А тем временем вопросы становились все яснее, и спор набирал силу. В итоге мне показалось, что я нашел компромисс между этими двумя, казалось бы, непримиримыми позициями.

– Послушайте, – выпалил я, – если вы действительно хотите знать, каково быть душевнобольным, не тратьте время на истории болезни и посещение больниц. Почему бы вам просто не пойти в психиатрическую больницу в качестве пациентов?

– Когда? – спросили они.

«Когда?» Не «Почему». Не «Как», не «Где», и даже не «Эй, минуточку». А «Когда?». Благослови Господь их дерзость.

Пока студенты описывали свою проблему, Розенхан вспомнил задание по меньшинствам для бакалавров в Иешива-университете[35]. Каждому студенту требовалось снять койку в пансионе Испанского Гарлема[36], чтобы увидеть бедность изнутри. Жизнь с десятью другими людьми в квартире, предназначенной для четырех человек, произвела глубокое впечатление на Розенхана, хоть он и был сыном польских евреев, приехавших в Джерси-сити и существовавших на мизерную зарплату отца-коммивояжера. Память разожгла былой энтузиазм студенческих дней.

Вдохновившись, Розенхан решил преобразовать просьбу студентов в обучающее упражнение и начал его планирование. Сначала им нужно найти психиатрическую больницу, готовую их принять. К счастью, его коллега из государственной больницы Хаверфорда (в пятнадцати минутах от колледжа) пообещал все уладить с начальником Джеком Кременсом. Розенхан не мог поверить своему счастью. Во время Второй мировой войны Кременс был агентом Управления стратегических служб (предшественника ЦРУ) и был бы идеальным человеком для такого дерзкого эксперимента. Сам Розенхан полагал, что Кременса заинтересует это предложение, так как работа студентов под прикрытием позволит получить основательный отчет о том, что происходит внутри учреждения. Розенхан и его студенты могли документировать все несоответствия между правилами ухода за пациентами и реальным положением дел. Кременс очень переживал, что в его учреждении возможен незаконный оборот препаратов, и ему нужно было знать, замешан ли в этом персонал. Проект Розенхана предоставил ему возможность немного шпионить.

Но у работы под прикрытием в Хаверфорде были и свои серьезные минусы, в том числе вызванные этими причинами. Через три года, в 1972 году, медсестра Линда Рафферти подала на больницу в суд, разоблачив множество нарушений, включая гомосексуальное насилие со стороны пациентов, сексуальную эксплуатацию со стороны внештатных работников, пустые рецептурные бланки, подписанные врачами, в незакрытых ящиках для медсестер, оставленные для заполнения в выходные дни, хронические прогулы части медперсонала больницы.

Хотя заявления, подобные словам Рафферти, были крайне редки, это было трудное время для всех психиатрических больниц, находившихся в разгаре серьезных преобразований. В это же время по кровеносным сосудам пациентов потекли новые лекарства. Хлорпромазин (известный в Америке как торазин) тогда казался важнейшим открытием XX века. Он ворвался на американский рынок в 1954 году и к концу следующего десятилетия проник в большинство психиатрических клиник. Как выразился историк Эдвард Шортер, «торазин был первым препаратом, который сработал» и, по словам психиатра, психофармаколога и ярого критика фармацевтической индустрии Дэвида Хили, «широко упоминается как препарат, соперничающий с пенициллином за звание прорыва в современной медицине».

Хлорпромазин появился в результате счастливой случайности, после того как антигистаминные препараты протестировали на крысах и обнаружили, что им не хотелось лазить по канату, чтобы получить еду; французский военно-морской хирург Анри Лабори испытал препарат на пациентах хирургии и заключил, что тот обладает диссоциативным седативным эффектом. «Открывай меня, кому какое дело», казалось, таков был посыл. Тогда его коллеги спросили: «Почему бы не попробовать этот препарат на психически больных пациентах?»

Результаты оказались поразительными, хоть и не бесспорными. У значительного числа пациентов угасали наиболее выраженные позитивные симптомы шизофрении, включая галлюцинации, паранойю и агрессию. Журналистка Сьюзен Шихан описывает чудо торазина в своей книге 1982 года «Неужели на Земле нет места для меня?»[37]: «Тысячи агрессивных пациентов становились послушными. Те, кто раньше целыми днями кричал, теперь начали говорить сами с собой. Стало возможно улучшить обстановку в палатах: вместо деревянных скамеек появились стулья, а на окнах повесили занавески. Когда-то считавшиеся смертельно опасными бритвы и спички стали давать пациентам – теперь они могли сами бриться и закуривать собственные сигареты, не нанося вреда себе или другим и не сжигая больницу дотла». К 1969 году фармацевтические компании добавили другие похожие лекарства под такими торговыми названиями, как компазин, стелазин и галдол, и в этом же году Розенхан начал исследования под прикрытием. Год спустя антипсихотики уже приносили американской фармацевтической промышленности $116,5 млн в год (сегодня эта сумма эквивалентна $780 млн).

Так началась современная эра психиатрии, зависящей от препаратов. Может, психиатрам и не удалось найти и определить «вместилище безумия», но теперь хотя бы появился способ его лечить, где бы оно ни находилось. Вскоре последовали и другие прорывы: открытие антидепрессантов, литий от биполярного расстройства и милтаун от тревоги. Хотя еще было мало известно о химии мозга (депрессия все еще рассматривалась многими как «гнев, направленный внутрь», обсессивно-компульсивное расстройство как «задержка психосексуального развития в анальной стадии», а шизофрения как результат поведения властных матерей), психиатрия теперь имела арсенал препаратов и свой язык – так-то, онкология! – что придало ей легитимность как истинной медицинской специальности. Позже, с появлением более глубокого понимания химии мозга, изменилась и наша терминология. У нас развилась шизофрения из-за дофаминового расстройства. Мы были подавлены из-за катехоламинового расстройства (позже серотонинового дисбаланса), а тревожное состояние появлялось из-за расстройства серотониновых рецепторов. Все это идеально вписывалось в науку, и общественность восприняла такое новое понимание наших умов и мозгов. С ним пришли и новые ошибочные диагнозы. Разные препараты стали лечить разные состояния (нейролептики вроде тропазина назначали людям с шизофренией, нормотимики вроде лития – при маниакально-депрессивном расстройстве, антидепрессанты прописывали тем, у кого была депрессия). Диагностические ошибки вдруг стали что-то значить. Крайне важное значение диагнозу стали предавать не только врачи и пациенты, но и страховые и фармацептические компании.

Тогда его коллеги спросили: «Почему бы не попробовать этот препарат на психически больных пациентах?»

Но, несмотря на очевидный прогресс, это был не совсем плавный переход. Кен Кизи задокументировал множество наркотиков и ответную реакцию на них в романе «Пролетая над гнездом кукушки»: «Мисс Гнусен поставит нас к стенке, и мы заглянем в черное дуло ружья, заряженного торазинами! милтаунами! либриумами! стелазинами! Взмахнет саблей и – бабах! Транквилизирует нас до полного небытия». Хотя действенность лекарств в целом была неоспорима, даже если они могли быть слишком эффективными, как в приведенной цитате, многие психиатры настаивали, что они предлагали поверхностное решение проблемы, которое не могло решить все причины болезней.

Как только Джек Кременс согласился принять в Хаверфорд студентов под прикрытием, Розенхан и его ученики начали обсуждать детали исследования. Будет ли персонал уведомлен об их присутствии или нет? Придумают ли они имена или будут использовать свои? Какие адреса назовут? И самое главное – как будут выбираться оттуда?

Первые несколько решений дались легко. Они изменят фамилию, но сохранят имена; назовутся студентами, но будут называть разные университеты, чтобы сохранить анонимность. (В конце концов, сколько потенциальных работодателей будут доверять вам, если вы скажете: «Да, я был пациентом психбольницы, но это было для учебы…»?)

Может, все и началось как вызов, но очень скоро это превратилось во что-то более провокационное – в учебное упражнение. Хотя директор и был в курсе их миссии, Розенхан позаботился о том, чтобы остальной персонал остался в неведении. Так что им все еще нужно было убедить больницу в том, что им требовалась помощь. Какие у них будут симптомы? После этого начались споры. Будут ли псевдопациенты изо всех сил притворяться сумасшедшими – с огромными глазами, грязной одеждой, разглагольствованиями и бредом – как Нелли Блай – или они будут вести себя спокойно и невозмутимо? И как вообще выглядит безумие?

«Мы все были взбудоражены, – вспоминает студент Суортмора Харви Шипли Миллер. – Уж я-то точно. Никогда не бывал внутри [учреждений]. Это было волнительно».

Все сошлись на слуховых галлюцинациях – полый, пустой и стук – слова, практически кричавшие о внутренней опустошенности и экзистенциальном кризисе. Честно говоря, уже после этого в больнице должны были поднять тревогу, потому что, по словам Розенхана, до этого в литературе не было описано ни одного случая экзистенционального психоза. Розенхан шутил в письме своему другу: «Наверное, об этом напишут статью!» В определенном смысле такой выбор позволил утереть нос провинциальному психиатру, который вряд ли читал Кьеркегора[38], – суортморская шутка. В тот момент, согласно рукописи, сам Розенхан не собирался ничего публиковать или собирать какие-либо серьезные данные. Их единственной целью было попасть в больницу любым способом и с наименьшим риском для студентов.

Они изучили работы тех немногих ученых, которые пытались совершить подобное до них. Одним из них был медицинский антрополог Уильям Кодилл. В 1950 году он два месяца был пациентом психиатрической больницы, сотрудничавшей с Йелем, после чего изложил свои травматические переживания в статье «Социальная структура и процессы взаимодействия в психиатрическом отделении». При поступлении Кодилл преувеличил свои проблемы, подробно описал неурядицы в браке, обостряющиеся приступы гнева и злоупотребление алкоголем, но сохранил остальную часть биографии нетронутой. И все же он утверждал, что даже такая малая ложь нанесла ему серьезный урон, вызвав глубокое внутреннее смятение из-за жизни самозванцем. После пережитого напряжения Кодилл отказался от повторения эксперимента. Один из его кураторов, навещавший его в больнице, отметил: «Я считаю, что он утратил объективность как участник-наблюдатель и стал практически участником-пациентом». Розенхан указал это в своих заметках и в отличие от Кодилла поклялся, что участники «никоим образом не будут подстраивать историю своей жизни, не станут описывать патологию там, где ее нет, и преувеличивать существующие проблемы».

Розенхан и его студенты читали разоблачения журналистов по всей стране, которые, как и Блай до них, обнаружили то безобразие, которое происходило у нас на задворках. Во время Второй мировой войны три тысячи отказников совести были направлены на альтернативную службу в государственные психиатрические больницы. Шокирующие фотографии, сделанные одним из них, можно увидеть в статье Альберта Мейзела «Бедлам 1946», опубликованной в журнале «Life». Статья Мейзела описывала жестокие условия государственной больницы Байбери в Филадельфии, штат Пенсильвания, и в государственной больнице Кливленда, штат Огайо: побои были столь сильными, что люди умирали. Изображенные на этих неприятных фотографиях сильно напоминали освобожденных из немецких лагерей смерти. На одной из них пациентка сидит на деревянной скамейке, ее руки сложены в смирительной рубашке, а обнаженные ноги покрыты необработанными язвами. На другом фото несколько голых мужчин с опущенными головами сидят на полу, покрытом помоями.

Это была безумная версия «Дня сурка», где одни и те же зверства повторялись снова и снова. В своей статье «Американский лагерь смерти», опубликованой в 1948 году, Гарольд Орлански сравнивал американские психиатрические лечебницы с нацистскими лагерями смерти. Чертовски правдив черно-белый документальный фильм Фредерика Вайсмана «Безумцы Титиката» о судебно-медицинской (для душевнобольных преступников) больнице Бриджуотер, где пациенты подвергались физическому и словесному насилию – и все перед камерой. Мужчины бродят по территории голыми; человек в одиночной камере бьется головой, ударяя кулаками о стену и разбрызгивая темные, черные пятна крови. Психиатр из Восточной Европы спрашивает педофила: «Тебе больше нравится большая грудь или маленькая?» В одной из самых невыносимых сцен тот же психиатр курит, пока мужчину насильно кормят через резиновую трубку, а обугленный конец сигареты находится в опасной близости от воронки. Все это – важные и ужасные истории, но им не хватало ключевого ингредиента, необходимого для широкомасштабных изменений: они не были научными. В конечном счете именно исследование Розенхана проскользнет туда и заполнит эту пустоту, но тогда ни он, ни его ученики не имели представления о силе этой идеи.

Пациентка сидит на деревянной скамейке, ее руки сложены в смирительной рубашке, а обнаженные ноги покрыты необработанными язвами.

Больше всего Розенхан был вдохновлен работой социолога Ирвинга Гофмана, в течение года тайно работавшего помощником инструктора по физической культуре в больнице Святой Елизаветы в Вашингтоне. Все это время он документировал жизнь неблагополучного мини-города на шесть тысяч пациентов. В знаменитой работе 1961 года «Приюты» (в этот же великий год сокрущающих ударов выходят вторая книга Лэйнга «Я и другие» и «Миф душевной болезни» Саса) он описывает больницу как «тотальную институцию», похожую на тюрьмы и концлагеря, которая дегуманизирует и инфантилизирует пациентов (практически заключенных). Она не только не обеспечивала эффективное лечение, но и вызывала симптомы психического заболевания. Такая жизнь не только не лечила психические заболевания, но и способствовала хронической форме болезни – состоянию, которое психиатр Рассел Бартон в 1959 году назвал «институциональным неврозом». Хотя книга «Приюты» и была новаторской работой и остается весьма уважаемой в социологических и психологических кругах, она не достигла широких масс так же, как исследование Розенхана.

Раздавая задания студентам, Розенхан описывал психиатрические больницы в том числе как «авторитарные», «унижающие достоинство» и «способствующие развитию болезни». Очевидно, он не надеялся обнаружить за их стенами какое-либо качественное лечение.

Возможно, именно поэтому Розенхан требовал, чтобы студенты получали разрешение от родителей на участие в исследовании, даже если они были старше восемнадцати лет. Правда, родители не очень-то поддерживали идею. «А это не опасно? – спрашивали они. – Кто-то может гарантировать, что настоящие пациенты не причинят им вреда? Что насчет персонала? Говорят, что иногда он плохо относится к пациентам». Как Розенхан мог быть уверен в том, что псевдопациентов не будут домогаться или им не навредят шоковой терапией или даже лоботомией, не говоря уж о лекарствах, которые могут быть подсыпаны, подмешаны или введены в виде инъекций? Одна мать наотрез отказалась, объяснив, что она работала в психиатрической больнице и никогда бы не доверила заботу о сыне ни одной психлечебнице. Другая же закончила свое письмо саркастичным предложением: «Настоящим даю вам разрешение на участие моего сына в вашем безумном эксперименте по безумию».

Розенхан отметил, что все родители пришли к одному заключению: «Может, больницы и лечат, но вот психиатрические – точно нет. В них издеваются и мучают: они выходят за рамки приличия, делают больного еще больнее и калечат даже самых крепких».

Они делают больных еще больнее.

Розенхан обратился за советом к своему другу-психиатру Мартину Орну[39] и получил такой ответ: «Продвигайтесь медленно или вовсе стойте на месте».

История расставила все по своим местам. Психиатрические больницы были совсем не похожи на терапевтические отделения. Дэвид Розенхан не мог заставить своих студентов лечь в одну из них, заранее не узнав, с чем они столкнутся.

Сперва он должен был пройти через это сам.

8

«Меня могут и не разоблачить»