Великий притворщик. Миссия под прикрытием, которая изменила наше представление о безумии

– Для чего вы, доктора, находитесь здесь? – спросила она одного.

– Чтобы заботиться о пациентах и проверять их разумность, – ответил доктор.

– Проверьте меня всеми способами, – просила она, – и скажите, безумна я или здорова?

Но как бы Блай ни молила о пересмотре диагноза, ответ оставался прежним: «Они не принимали всерьез мои просьбы, полагая, что я брежу».

К счастью, спустя десять дней, не получив ни слова от Блай, редактор прислал адвоката, который спас ее из этой ловушки. Благополучно вернувшись на Манхэттен, Блай написала иллюстрированное разоблачение в двух частях: «За решеткой психбольницы» и «Внутри сумасшедшего дома». Оба текста были опубликавали в газете «New York World» в 1887 году. Статья разлетелась по всей стране, приведя общество в ужас и вынудив политиков принять меры. Окружной прокурор Манхэттена собрал присяжную комиссию для расследования. Блай подтвердила свои свидетельские показания, сопроводив их на остров, который к их прибытию очень быстро вычистили и привели в порядок. Но на острове Блэквелл удалось скрыть не все. В конце концов благодаря смелости этой молодой журналистки департамент общественной благотворительности и исправительных учреждений согласовал увеличение годового бюджета на содержание подопечных государства на 60 %.

Но что бы было, если бы издатель Блай не вмешался? Сколько времени она провела бы на острове? И что бы сталось с другими запертыми на нем женщинами? Граница между вменяемостью и невменяемостью была куда менее научной, менее измеряемой, чем кто-либо хотел признать. В обзорной статье «New York World» было сказано, что разоблачение Блай показало – эксперты не могут определить, кто действительно сумасшедший, а кто нет, из чего вытекает вопрос о том, обладают ли врачи хоть какими-то научными достижениями в области психической диагностики, которыми можно воспользоваться.

Правда в том, что тогда, в XIX веке, психиатры все еще не знали, что делать с ордами людей, которыми заполняли психбольницы. И неудивительно, что другие отрасли медицины не нуждались в этих «экспертах по вменяемости», у которых не было никакого реального опыта. За несколько лет до расследования Блай Луи Пастер успешно продемонстрировал микробную теорию заболеваний, которая привела к открытию вакцины от холеры и бешенства, перевернув медицину появлением профилактики. За пару десятилетий медицинская наука почти избавилась от пагубной практики кровопускания и за десятилетия до госпитализации Блай определила лейкемию как заболевание крови, что помогло открыть новую патологию. Стоило медицине шагнуть в новый век, и невидимое сразу стало явным. В это же время алиенисты оставались слепы со своими психбольницами и «кроватками» и не имели надежной теории, которая хоть что-то объяснила бы.

В первый же день Нелли Блай быстро усвоила, каково быть отвергнутой человечеством.

Не считая денег, брошенных на решение проблемы, после расследования Блай ничего не изменилось. Как мы увидим позже, через столетие в самое сердце психиатрии угодит куда бо́льшая мина.

Один из самых совершенных и богатых городов мира узнал о жестокости, обрушившейся на его граждан, и просто пожал плечами.

Как и мы сегодня.

3

Вместилище безумия

Острова Блэквелл больше не существует. В 1973 году его переименовали в честь Франклина Д. Рузвельта, а там, где Блай провела десять мучительных дней, теперь стоит роскошный жилой комплекс. Но увиденные ею мучения никуда не делись. Вопросы, на которые она пыталась ответить: что значит быть вменяемым или невменяемым и что значит заботиться о страдающем человеке, который часто пугает нас, – остаются открытыми.

Безумие преследует человечество, сколько люди записывают свою историю. И столько же времени от нас ускользает, что его вызывает, где оно находится (если можно так сказать). Всю историю объяснение передается как мяч тремя игроками: разумом и душой, мозгом и окружающей средой. Сначала считалось, что это сверхъестественное состояние – прямое следствие вмешательства Бога или дьявола. Благодаря раскопанным черепам, датированным примерно 5000 годом до нашей эры, нам известно, что одним из ранних методов лечения было сверление отверстия в голове ради освобождения поселившихся там демонов. Эта процедура называется трепанацией. Другой способ избавиться от внутренних демонов – принести в жертву ребенка или животное, чтобы злой дух обменял одну душу на другую. Древние индусы считали, что в припадках виноваты грахи – духи, чье имя буквально переводится как «те, кто захватывает». Древние греки считали, что безумие снизошло на них с гневом и местью богов. Это же убеждение, продолжилось в иудаизме и христианстве. «Потеряй веру или стань надменным, и поразит тебя Господь», – гласит Ветхий Завет. В книге пророка Даниила Бог наказывает Навуходоносора («Силен смирить ходящих гордо»), наделяя его безумием, превратившим того в бредящего зверя, лишенного человеческой способности рационально мыслить. Экзорцизм, ритуальные пытки и даже сожжение на костре – вот способы, использовавшиеся для освобождения беспокойных умов от дьявола. Тех, кто неудачно пытался покончить с собой (а это рассматривали как действие, подстегнутое самим дьяволом), протаскивали по улицам и подвешивали за ноги.

Мыслители эпохи Просвещения обратили безумие в иррациональность: о нем стали думать скорее как о побочном продукте распада разума, чем об итоге одержимости. Рене Декарт утверждал, что разум и душа нематериальны, изначально рациональны и совершенно отличаются от физических тел. Хотя религия все еще играла важную роль в этих размышлениях, такая дихотомия позволила безумию стать «однозначно законным объектом философского и медицинского исследования», – пишет Рой Портер в «Краткой истории безумия».

Благодаря немецкому врачу Иоганну Христиану Рейлю в 1808 году эта область медицинского исследования стала называться психиатрией. Новое направление медицины «должно привлекать только самых прогрессивно мыслящих практикующих врачей», – писал Рейль. Оно должно лечить мозг, душу и тело – сегодня это называют целостным подходом. «Мы никогда не найдем исключительно психическое, исключительно химическое или механическое заболевание. В каждом из них есть сразу все». Изложенные им принципы актуальны и сейчас: психические заболевания универсальны, к пациентам нужно относиться гуманно; лечением должны заниматься врачи, а не философы и богословы.

Психиатрия Рейля ничуть не остановила многих врачей, увлеченных поиском «места безумия». Они продолжали размышлять над тем, что вызывает душевную болезнь, одна ли это область или их множество; о том, можно ли нас довести до безумия обстоятельствами и окружением, или же его причины кроются исключительно в мозге. Алиенисты стали исследовать тело, полагая, что сумасшествие может быть изолированным и целенаправленным. Для этого они создавали ужасающие методы лечения: от вращающихся стульев, разработанных Эразмом Дарвином, дедушкой Чарльза Дарвина, вызывающих головокружение и рвоту, якобы успокаивающих пациента, вводя его в состояние ступора, до «неожиданных ванн», при которых пол обваливался и люди падали в холодную воду, чтобы из них вышло дурное. Но как бы ни были жестоки эти новые методы, они считались шагом вперед. По крайней мере, мы больше не списывали безумие на бесов и демонов.

Среди первых практикующих врачей был Бенджамин Раш, один из тех, кто подписал Декларацию о независимости. Он полагал, что причина безумия кроется в кровеносных сосудах мозга. Это вдохновило его придумать несколько безумных видов лечения, включая «успокоительный стул» (худшая недобросовестная реклама в истории) – ужасающий аппарат сенсорной депривации. Пациентов привязывали к стулу, на голову надевали деревянную коробку, чтобы изолировать от внешней среды, ограничить движение и уменьшить приток крови к мозгу. Их удерживали в кресле так долго, что позже пришлось добавить большое отверстие, которое могло служить туалетом. Безумцев не просто игнорировали или пренебрегали ими, с ними жестоко обращались, пытали. «Инаковость» психических заболеваний делала их легкой добычей откровенных садистов.

Изобретение микроскопа привело к описанию контуров мозга и нервной системы на клеточном уровне. В 1874 году немецкий врач Карл Вернике точно определил область мозга, повреждение которой мешает понять смысл чужих слов. Это состояние называется афазией Вернике. В 1901 году доктор Алоис Альцгеймер из Франкфурта лечил 51-летнюю женщину с выраженными симптомами психоза и деменции. После ее смерти в 1906 году Альцгеймер вскрыл череп погибшей и обнаружил причину заболевания: отложения бляшек, выглядящих как спутанные куски волокнистого струнного сыра. Что же получается, ее психическое заболевание – всего лишь нехорошие накопления?

Величайший триумф принесло изучение сифилиса, почти забытой сегодня болезни, тем не менее имеющей новый всплеск[8]. Он возник около 1400 года. Известные люди, у которых подозревали сифилис, могут заполнить Зал славы Западной цивилизации: Винсент Ван Гог, Оскар Уайльд, Фридрих Ницше, Генрих VIII, Лев Толстой, Скотт Джоплин[9], Авраам Линкольн, Людвиг ван Бетховен и Аль Капоне.

О самой разрушительной из всех болезней многое известно еще с позднего Средневековья. Затем врачи назовут это заболевание «прогрессивным параличом сумасшедшего» – в начале XX века им страдал каждый пятый мужчина, поступавший в психиатрические больницы. В больницах они постепенно теряли душевное и физическое равновесие. Некоторые из них, ошибочно полагая, что чрезмерно богаты, могли спустить все деньги на нелепые вещи, например модные шляпы. Говорили отрывисто, запинались. За несколько месяцев или лет они полностью исчезали, теряя свою индивидуальность и память, утрачивая способность ходить и говорить и проводя свои последние дни в отдаленных палатах местного приюта душевнобольных. В их историях болезни, если таковые имеются, прослеживается закономерность: у многих из этих мужчин и женщин при жизни появились сифилитические язвы. Но может ли это заболевание, передающееся половым путем, быть скрытой причиной безумия?

Ответ нашелся, когда два исследователя идентифицировали спиралевидную бледную спирохету, бактерию в мозге сумасшедших с общим параличом после их смерти. По-видимому, болезнь могла находиться в спячке долгие годы, а позже проникала в мозг, вызывая комплекс симптомов, известных нам как третичный сифилис. Сифилис называли «великой оспой», «безграничным заболеванием», «болезнью леди», «великим имитатором». Это еще один пример великого притворщика среди болезней, содержащего множество других симптомов, включая безумие. По словам современного психолога Криса Фрита, это было «эдаким шелушением диагностического лука». Мы определили, что болезнь, принимавшаяся за «безумие», имела физическую причину и что ее можно вылечить, если обнаружить на ранней стадии.

«Инаковость» психических заболеваний делала пациентов легкой добычей откровенных садистов.

Несмотря на разные причины, симптомы сифилиса очень похожи на симптомы аутоиммунного энцефалита – болезни, с которой столкнулась я. Поэтому я думаю, что аутоиммунный энцефалит заслуживает сомнительной славы сифилиса моего поколения.

Чем больше мы узнаем о науке разума, тем туманнее становится граница между неврологией и психиатрией. В XX веке неврология выделилась в самостоятельную медицинскую отрасль, заявив об исключительном превосходстве над органическими болезнями нервной системы, такими как инсульт, рассеянный склероз и болезнь Паркинсона. Тем временем психиатры занялись такими заболеваниями, которые невозможно точно выявить при помощи лабораторных исследований: шизофренией, депрессией и тревожными расстройствами. Стоило случиться прорыву в биологии, как болезнь перешла из области психиатрии в остальную медицину. Задача неврологов – обнаружить, как повреждение мозга ухудшает физические функции. Задача психиатров – понять, как мозг порождает эмоции, мотивацию и самость. Несмотря на то что эти области медицины во многом пересекаются, такое разделение отражает дуализм тела и разума. Так продолжается и сегодня.

Очевидно, что сифилис и болезнь Альцгеймера не были единственными причинами сумасшествия. Чтобы отследить и вылечить остальные, если их можно найти, психиатрам еще предстоит разработать диагностический язык, который поможет определять различные типы и причины психических заболеваний.

С конца XIX века этим занимался немецкий психиатр Эмиль Крепелин. И хотя вы, возможно, никогда о нем не слышали, его работа оказала большее влияние на путь практикующейся сегодня психиатрии, чем труды знаменитого Зигмунда Фрейда, родившегося в том же, 1856 году. Будучи сыном бродячего актера, декламатора и оперного певца, Крепелин посвятил свою жизнь упорядочению психических заболеваний. Таким образом, он наделил формирующуюся область медицины нозологией, то есть системой диагнозов. Позже эта работа вдохновила его на создание «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» (DSM) – библии современной психиатрии. Крепелин изучил тысячи случаев и разделил те, что можно было описать как «сумасшествие», на конкретные категории с указанными симптомами. Это привело к появлению медицинского термина деменция прекокс. В своем учебнике «Психиатрия» 1893 года Крепелин определил его как раннее начало постоянного слабоумия, биологическое заболевание, вызывающее психозы и имеющее неблагоприятный исход с небольшой надеждой на улучшение состояния, «вызывающее неизлечимую и постоянную недееспособность». Крепелин отделил пациентов с деменцией прекокс от больных «маниакально-депрессивным психозом» – расстройством настроения и эмоций, варьирущихся от депрессии до мании. Страдающие им имели благоприятные долговременные прогнозы. Это разделение шизофрении, биполярного расстройства и их компонентов актуально и сегодня. В 1908 году, почти через два десятилетия после того, как Крепелин представил общественности деменцию прекокс, швейцарский психиатр Эйген Блейлер ввел новый термин шизофрения, то есть «расщепление сознания», что вызвало продолжительную путаницу[10] между двумя терминами. Позже психиатр Курт Шнайдер дополнил шизофрению списком «симптомов первого ранга». Он включал слуховые галлюцинации, бред и синдром открытости мыслей.

Теперь психиатры наконец могли делать прогнозы относительно курса и результата. А самое главное – они смогли дать название страданиям пациентов. Лично я считаю, что это одна из самых важных вещей, на которые способен врач, даже если от болезни не существует лекарства. Однако причина заболеваний все еще ускользала, впрочем, как и в наши дни.

Врачи начали вдоль и попрек изучать свой путь через «безумный» мозг. Они вырезали у живых людей щитовидную железу, женские яичники и мужские семенные железы на основании сырых теорий о генетическом происхождении безумия. Американский психиатр Генри Коттон, возглавлявший государственную больницу Трентона в Нью-Джерси, предложил «теорию очаговой инфекции» психических заболеваний. Она гласила, что токсичный побочный продукт бактериальной инфекции мигрирует в мозг и вызывает безумие. В теории идея была не так уж и плоха, инфекции действительно могут вызывать психоз, но решения, предлагаемые Коттоном, – настоящий кошмар. Чтобы побороть инфекцию, он начал выдергивать зубы, и когда это не помогло, он не стал пересматривать свои методы. Вместо этого он перешел на миндалины, кишечник и селезенку, что часто заканчивалось инвалидностью или смертью. Пациенты его больницы не могли прекратить зверства – у них не было ни средств, ни веса в обществе.

Практикующие врачи и исследователи присоединились и к новому движению евгеники, утверждавшему, что безумие является наследственным состоянием и передается через неполноценные гены. С 1907 по 1937 год 32 штата США приняли законы о принудительной стерилизации. «Почему бы не остановить распространение нежелательных, лишив их способности размножаться?» – думали они. Американский научно доказанный садизм подхватили и нацисты, с 1934 по 1939 год стерелизовавшие не менее трехсот тысяч пациентов немецких психиатров (самый распространенный диагноз – слабоумие, а следом за ним шизофрения и эпилепсия), прежде чем они сделали следующий шаг и начали истребление «недостойных жизни». К концу Второй мировой войны нацисты казнили более двухсот тысяч психически больных людей в Германии.

В послевоенные годы, когда весь ужас нацистских злодеяний обрушился на американскую общественность, казалось, что время для переоценки психиатрии и ее одержимости поиском биологических причин психических расстройств пришло. Особенно в 1955 году, когда в психиатрических больницах страны проживало более полумиллиона человек – больше, чем когда либо.

По странному стечению обстоятельств в том же году, когда Крепелин популяризировал деменцию прекокс, Фрейд выдвинул новую теорию лечения разума, названную психоанализом. Пока психиатры исследовали тело в больницах, их коллеги психоаналитики так далеко ушли от поиска ответа в физическом мире, что по факту создали совершенно иную дисциплину. Психиатрия вне психбольниц имела мало общего с тем, что практиковалось внутри. За пределами лечебницы царила идея, что вместилище всех душевных страданий – разум, а не серое вещество мозга. Для кого-то вроде меня, привыкшей говорить о нейромедиаторах, дофаминергических путях и NMDA-рецепторах, популярные термины той эпохи, такие как зависть к пенису, фаллическая стадия и Эдипов комплекс, вызывают неловкость как чудные пережитки прошлого. Но еще совсем недавно это было нормой. Каждый современный беби-бумер родился, когда в психиатрии доминировали такие термины.

Самое главное – дать имя страданиям пациентов.

Психоанализ вторгся в США из Европы прямо перед началом Второй мировой, предложив свежую теорию, обеспечившую новое понимание душевных мук и даже настоящее лекарство, в то время как измученные войной солдаты возвращались с поля боя физически здоровыми, но эмоционально не способными вернуться к работе и семейной жизни. В первый раз за всю историю было зарегистрировано больше случаев, связанных с болезнью разума, а не тела. Это была отрезвляющая мысль: если здоровый молодой человек мог стать дрожащим, испуганным и истеричным без каких-либо физических на то причин, может ли это произойти с любым из нас?

Фрейд, умерший раньше, чем психоанализ покорил Америку, показал нам путь из этого темного леса неопределенности. Согласно ему, наши умы разделены на три части: Оно (бессознательное, наполненное подавленными и неудовлетворенными желаниями); Эго (самость); и Супер-Эго (совесть), участвующие в борьбе друг с другом. Задача психоаналитика: «сделать бессознательное сознательным» и с хирургической точностью оперировать основной конфликт – либидо, подавленные желания, влечение к смерти, проекции и воображение исполнения желаний. Извлечь из детства все это глубокое, темное, мрачное. «В наших действиях нет ничего произвольного, или бессистемного, или случайного, или бессмысленного», – пишет Джанет Малкольм в книге «Психоанализ: Невозможная профессия»[11].

Да и кто бы не хотел такого пристального внимания и обещания излечения от суровой неизбежности, которую предлагала биология (как Эмиль Крепелин)? Рассмотрим две интерпретации истории болезни пациента последователями Крепелина и Фрейда. В 1893 году 51-летний судья из Германии Даниэль Пауль Шребер становится одержим идеей, что для спасения мира ему нужно стать женщиной и породить новую человеческую расу. Он обвинял в этих навязчивых мыслях своего психиатра, которого называл «душегубом», считая, что врач внушил ему их с помощью «божественных лучей». Шреберу диагностировали деменцию прекокс Крепелина и госпитализировали в психиатрическую больницу, где он впоследствии скончался. Когда Фрейд ознакомился с делом судьи в его «Мемуарах больного, страдающего нервной болезнью», он предположил, что поведение Шребера вызвано подавлением гомосексуальных импульсов, а не неизлечимой болезнью мозга. Вылечите лежащий в основе конфликт, и вы сможете вылечить человека. Если бы можно было выбирать, какое лечение вы бы предпочли? Абсолютное большинство американцев выбрали Фрейда, а Крепелина и его последователей сослали на задворки профессиональной медицины.

К 1970-м годам почти каждого профессора психиатрии нужно было обучать как психоаналитика, и они же писали большинство учебников. Казалось, психоанализ в одночасье получил «власть, огромную власть, которой не обладал раньше и не обладает с тех пор», – рассказал мне психиатр Аллен Фрэнсис. Больше не нужно идти к священнику или к родителям – вы платите психоаналитику, чтобы он вправил вам мозги. Теперь «мозгоправы» копаются в ваших семейных отношениях, культурных традициях, рабочем графике, взаимоотношениях, заботе о детях и сексуальных желаниях. Психиатры с радостью покинули больничные палаты психиатрических лечебниц со сложными и трудноизлечимыми пациентами. Вместо этого они обучились психоанализу и занялись прибыльными терапевтическими беседами (пять раз в неделю!) с людьми, озабоченными своей нервозностью, вызванной ритмом современной жизни. А большинство действительно нуждавшихся в помощи остались без нее, пока психоаналитики придирчиво выбирали пациентов – обычно состоятельных, белых и не очень больных.

Американцы прыгают на диваны, в объятия «белых экранов»[12] своих терапевтов и мысли о том, что можно вылечить разум. Спустя десятилетия после смерти Фрейда его метод вдруг оказался повсюду: женские журналы, реклама (племянника Фрейда Эдварда Бернейса называют отцом пиара), психоналитиков нанимает даже ЦРУ. В Америке вторым бестселлером после Библии становится книга доктора Бенджамина Спока «Ребенок и уход за ним», основанная на теориях Фрейда. Еще одна популярная книга того времени – «Жизнь против смерти: Психоаналитическое значение истории» [13]Нормана О. Брауна, в которой он попытался переосмыслить прошлое по Фрейду, через битву свободы и подавление эмоций. Голливуд приглашает психоаналитиков для работы на съемочных площадках. Страховые компании оплачивают месяцы разговорной психотерапии и возмещают расходы на нее наравне с другими серьезными медицинскими процедурами.

Но сколько бы ни было психиатров, их всегда не хватает. К 1970 году спрос уже превышал ее предложение, несмотря на приток врачей. Пришедшие на смену тюремщикам психоаналитики обещают слушать больных, и порой благодаря им пациенты открывают глаза. Вместо патологизации людей психоаналитики смотрели на каждого как на уникального в своих душевных страданиях. Они дали нам более глубокое понимание того, как велик и многослоен наш внутренний мир: сложности сексуальности; ключевая роль детства во взрослой жизни; как бессознательное проявляется в поведении. Как сказал Фрейд, через обмен словами между пациентом и врачом можно открыть, постичь и даже исцелить сокрытое внутри нас. «Когда-то слова были колдовством, слово и теперь во многом сохранило свою прежнюю чудодейственную силу, – писал он в 1920 году, – не будем же недооценивать использование слова в психотерапии»[14].

Америка снова стала выглядеть во многом так же, как и во времена Нелли Блай – где любому могли поставить и часто ставили ошибочный диагноз.

Одним из многих недостатков было то, что врачи яро обвиняли своих пациентов (и семьи пациентов), особенно матерей[15]. Венский «психоаналитик масштабного влияния» Бруно Беттельгейм[16] в своей книге 1967 года «Пустая крепость» сравнивал структуру семей психически больных, особенно аутистов, с концентрационными лагерями. Это самый важный аргумент, так как Беттельгейм два года провел в Дахау и Бухенвальде. Поэтому единственный способ вылечиться – полностью разорвать отношения с семьей.

Вот чего мы не получили от Фрейда, так это точных диагнозов. Напротив, его последователям свойственен «крайний диагностический нигилизм». Терминология, общий язык диагностики – все это не имело большого значения для психоаналитиков. Психиатры же расширили сферу социальных отклонений, определяя почти все как патологию и эффективно заполняя пропасть между вменяемостью и невменяемостью. Они показали, что «истинное психическое здоровье было иллюзией», как писала антрополог Таня Мари Лурманн в своем исследовании профессии под названием «Из двух умов»[17]. Согласно печально известному исследованию центра Манхэттена 1962 года, основанному на двухчасовом интервью 1600 человек в самом центре города, только 5 % населения были признаны психически «здоровыми». Весь мир вдруг сошел с ума, и психиатры стали его супергероями.

Америка снова стала выглядеть во многом так же, как и во времена Нелли Блай – где любому могли поставить и часто ставили ошибочный диагноз.

А потом, в феврале 1969 года, «Дэвид Лури» пришел в некую больницу Пенсильвании и произвел фурор. Он наконец доказал то, что многие давно подозревали: психиатрия обладала слишком большой властью и не представляла, что с ней делать.

4

Психически здоровые на месте сумасшедших

Я часто представляю как Блай на пароме возвращается на Манхэттен с острова Блэквелл: ветер в волосах, зловоние реки и волнительное облегчение. Но мыслями она все еще с оставленными ей женщинами.

«В течение десяти дней я была одной из них. Как бы глупо это ни было, мне казалось очень жестоким оставлять их страдать там, – писала Блай. – Я бросила их заживо похороненными в этом аду на земле и вновь стала свободной девушкой».

Именно так я чувствовала себя каждый раз, когда думала о своем зеркальном отражении, о тех, кого не спасли, как меня, обо всех, кому не помогла психиатрия.

Через месяц или два после моего выступления в психиатрической больнице я ужинала с доктором Деборой Леви, психологом больницы Маклина, которая среди прочего изучает гены, по-видимому, приводящие людей к риску развития серьезных психических заболеваний, и ее коллегой, доктором Джозефом Койлом, психиатром больницы Маклина и одним из ведущих экспертов по NMDA-рецепторам – части мозга, которая подвержена поразившей меня болезни. Следить за беседой двух исследователей нейробиологии – все равно что следить за хоккейным матчем. Хоть на секунду оторви взгляд от шайбы, и ты уже потерялся. Мы говорили об истериях прошлого и о конверсионных расстройствах настоящего, о различиях между симуляцией и синдромом Мюнхгаузена. Первое описывает имитацию болезни ради какой-либо пользы (например, для победы в суде), а второе – психическое расстройство, при котором человек притворяется больным без очевидных причин. Знаменитый случай Джипси Роуз Бланшар – яркий пример делегированного синдрома Мюнхгаузена, когда болезни придумывают другим, часто детям[18]. Речь заходила и о великих притворщиках – болезнях, размывающих грань между психиатрией и неврологией; о том, как сложно врачам их анализировать; о том, как моя болезнь оказалась мостом между двумя мирами, когда «физическое» расстройство маскировалось под «психиатрическое».

Я рассказала им недавно услышанную историю о моем зеркальном отражении. Между нами не должно было быть никакой разницы: она должна была получить то же самое лечение, в ее случае должно было быть столь же срочное и неотложное вмешательство. У нее должна была быть такая же возможность выздороветь, как у меня. Но у нее все пошло не так из-за одного принципиального различия: ее психический диагноз застрял. А мой – нет. Проникнувшись моей историей, доктор Леви спросила, знаю ли я об исследовании профессора Дэвида Розенхана из Стэнфорда.

«Вы слышали об этом? Люди специально притворялись, что слышат голоса, и их госпитализировали в психиатрические больницы, где им диагностировали шизофрению», – рассказала она.

Спустя почти пятьдесят лет после публикации исследование Розенхана остается одной из самых переиздаваемых и цитируемых работ в истории психиатрии (несмотря на то что это работа психолога, а не психиатра). В январе 1973 года знаменитый журнал «Science» опубликовал девятистраничную статью «Психически здоровые на месте сумасшедших», суть которой заключалась в том, что психиатрия не имеет надежного критерия для отличия психически здорового от сумасшедшего. «Давно известно, что диагнозы часто не подходят, они не надежны, но мы все же продолжаем их использовать. Теперь мы знаем, что не можем отличить здоровых от нездоровых». Драматические выводы Розенхана, подкрепленные детальными эмпирическими данными и опубликованные в главном научном издании, оказались «мечом, пронзившим самое сердце психиатрии», как через три десятилетия напишет «Journal of Nervous and Mental Diseases».

Розенхан, профессор психологии и права, сделал первый залп, задав вопрос: «Если вменяемость и невменяемость существуют, как нам отличить их друг от друга?» Оказалось, что у психиатрии нет ответа на этот вопрос и его не было веками. Это исследование «буквально выпотрошило все остатки правомерности психиатрических диагнозов», – сказал Джеффри А. Либерман, глава факультета психологии Колумбийского университета. С распространением результатов эксперимента «психиатры стали выглядеть как ненадежные и старомодные шарлатаны, неспособные присоединиться к научной революции», – добавляет психиатр Аллен Фрэнсис.

Люди специально притворялись, что слышат голоса, и их госпитализировали в психиатрические больницы.

К концу 1980-х годов, чуть больше чем через десять лет после публикации, почти 80 % учебников по введению в психологию содержали исследование Розенхана. Большинство пособий по истории психиатрии посвятили ему не менее раздела – даже карманный учебник «Психиатрия: Очень краткое введение»[19] (из разряда «психиатрии для чайников»), в котором всего 133 страницы, почти всю страницу посвящает «психиатрической легковерности». И сегодня текст «Психически здоровые на месте сумасшедших» изучают на 101 курсе психиатрии – настоящий прорыв для исследования 40-летней давности, обусловленный его научной достоверностью. Журналисты, писатели и даже психиатры проникли в мир душевнобольных задолго до Розенхана, освещая окружающие их ужасы, но никто не делал этого с такой настойчивостью, с таким широким набором данных, с такими обширными цитатами, таким привлекающим внимание способом в нужное время и в нужном издании. «Эти исследователи не были “кучкой легкомысленных искателей сенсаций”», – писал один репортер. – Это смешанная группа, собранная Розенханом, очень уважаемым человеком, который мог похвастаться званием профессора и права и психологии Стэнфордского университета». В его исследовании, опубликованном в одном из самых престижных академических журналов мира, подсчитали количество препаратов и минут в день, которые персонал проводил с пациентами, и даже качество этих взаимодействий. В отличие от Нелли Блай и других, кто был до и после этого эксперимента, данные Дэвида Розенхана были, наконец, безупречны.

Группа состояла из восьми разных человек, включая самого Розенхана, трех женщин и пятерых мужчин: аспиранта, трех психологов, двоих врачей, художника и домохозяйку. Все они добровольно согласились под прикрытием отправиться в двенадцать учреждений в пяти штатах на Восточном и Западном побережьях США. Они поступали в психбольницы, называя одни и те же симптомы: посторонние голоса, которые говорили: «Стук. Пустой. Полый». (Как сказано в примечании, один из потенциальных псевдопациентов не следовал строгому методу сбора данных Розенхана и выбыл из эксперимента). Следуя этой стандартизированной структуре, исследование проверило, возможна ли госпитализация здорового человека. Основываясь только на этих симптомах, психиатрические учреждения диагностировали всем псевдопациентам серьезные психические заболевания. Во всех случаях – шизофрению, кроме одного, у которого обнаружили маниакально-депрессивный психоз. Госпитализации продлились от 7 до 52 дней, в среднем 19 дней. За это время психически здоровым людям назначили 210 таблеток – сильных психотропных препаратов. Псевдопациентов научили прятать таблетки за щекой или в карманы, чтобы они могли их выбросить или выплюнуть в унитаз, а не проглотить.

Не считая нескольких биографических изменений из соображений конфиденциальности, псевдопациенты описывали собственную жизнь. Оказавшись за стенами учреждения, они должны были сами выбраться оттуда. «Каждому было сказано, что выбираться придется самостоятельно. Это означало, что нужно было убедить персонал в собственном здравомыслии», – писал Розенхан. Как и Нелли Блай почти сто лет назад, они перестали симулировать галлюцинации сразу после госпитализации и вели себя нормально или настолько нормально, насколько позволяли необычные условия. С самого первого дня врачи психиатрической больницы смотрели на поведение псевдопациентов только через призму предполагаемой психической болезни. Ни один из них не был разоблачен персоналом, но 30 % других пациентов в первых трех случаях заметили, что-то странное: «Ты не сумасшедший. Ты журналист или профессор. Ты проверяешь больницу», – отзывались об одном из них. Медсестры писали в отчетах что «пациент увлечен графоманией», в то время как участник эксперимента просто документировал деятельность своего тайного исследования. «Однажды названный шизофреником больше ничего не может сделать, чтобы избавиться от этого ярлыка. Эта метка сильно влияет на восприятие человека и его поведения окружающими», – пишет Розенхан.

Он задается вопросом: «Интересно, сколько здоровых людей не признаются таковыми, как в наших случаях? Сколько «вменяемых» вне психиатрических диспансеров пациентов выглядят безумными в больницах не из-за живущего в них сумасшествия, а из-за давления странной обстановки?» То же и с замечанием медсестры о «графомании», когда нормальное поведение было принято за продиктованное болезнью. Обычно статьи с таким содержанием не выходят в журнале «Science», одном из самых читаемых научных журналов с экспертной оценкой мировых специалистов, который спонсировали Томас Эдисон, а затем Александр Грейам Белл. Самые известные выпуски включают работы о первом секвенировании генома человека, ранние описания вируса иммунодефицита человека, исследование Альберта Эйнштейна о гравитационном линзировании и исследование астронома Эдвина Хаббла о спиральной туманности. Вот что публиковалось в столь почитаемом общенаучном академическом журнале, о печати в котором никто, может, даже сам Дэвид Розенхан, не мог и мечтать.

Сразу после публикации «Психически здоровых на месте сумасшедших» статья встала в один ряд с более теоретическими упреками, исходившими из внутренних кругов психиатрии, утверждавшими, что психических заболеваний вовсе не существует. В третий раз маятник качнулся, перейдя от идеи, что психическое заболевание находится в мозге как осязаемое заболевание вроде рака, к теории психических болезней как результата неразрешенных конфликтов в уме и к новым убеждениям, что «болезнь» есть лишь в глазах смотрящего. Специально или нет, но исследование Розенхана в конечном счете построено на том, что здоровые добровольцы были признаны сумасшедшими, потому что они находились в сумасшедшем доме, а не по объективным внешним причинам, на которые могла бы ссылаться психиатрия для постановки диагноза. Розенхан предоставил недостающий ключевой элемент в спорах с психиатрией – доказательство своих убеждений.

Время проведения исследования было худшим для психиатрии – это были первые тревожные годы, когда стали появляться отрезвляющие исследования, представляющие ее в самом неэффективном свете. В 1971 году масштабное исследование в США и Великобритании показало разницу в понимании шизофрении в этих странах. Американские психиатры работали с более широким понятием расстройства и предпочитали именно этот диагноз, в то время как британские врачи упирали на маниакально-депрессивное расстройство, ныне известное как биполярное. Два психиатра по одну сторону Атлантики, как показали результаты, соглашались с диагнозами друг друга меньше чем в половине случаев, – это даже меньше, чем шансы выиграть в блэкджек[20]. Американский психиатр Аарон Т. Бек, который позже станет основателем когнитивной психотерапии, опубликовал две статьи о недостатках психиатрической диагностики, в 1962 году заключив, что психиатры, работающие с одним пациентом, приходят к единому мнению только в 54 % случаев.

Тем временем психиатрические отделения быстро закрывались по всей стране. К моменту вступления Рональда Рейгана в должность губернатора Калифорнии в 1967 году больницы штата выписали половину своих пациентов. Под руководством Рейгана Калифорния приняла несколько законов, ускоривших закрытие этих учреждений по всему штату, и этому примеру последовала вся страна. Но даже после этого влияние психиатрии как ползучий сорняк разошлось далеко за пределы лечебниц. Она проникала в Голливуд, в правительство, в образование, в воспитание детей, в политику и крупный бизнес. Психиатрия наслаждалась свалившейся славой, не обращая внимания на нуждавшихся в помощи людей с серьезными психическими заболеваниями.

В целом же общество казалось готовым противостоять этому влиянию. Благодаря своему исследованию Дэвид Розенхан стал научной знаменитостью и любимцем журналистов, его работы широко освещались по всей стране. Это привело к появлению множества статей, некоторые из которых были откровенно враждебными. Повсюду, от «New York Times» до «Journal of Abnormal Psychology», люди обсуждали пределы психиатрии как медицинской специальности. На многих посвященных исследованию страницах Reddit и сегодня общаются тысячи людей, обсуждающих существование проверенной научной статьи, которую они могут использовать против медицинских специальностей, игнорирующих, пользующихся или злоупотребляющих ими. В семидесятых была даже вспышка псевдопациентов-подражателей, включая студента колледжа, оказавшегося в государственной больнице Джексонвилла и разоблаченного персоналом в 1973 году. Он был вторым псевдопациентом, который появился в этой больнице за полгода.

Именно критика принесла Розенхану известность как уважаемому специалисту в области диагностики. Это произошло несмотря на то, что он работал в больнице лишь полгода на заре своей карьеры, где исследовал, но никогда не лечил людей с серьезными психическими заболеваниями. Будучи психологом-консультантом в администрации по делам ветеранов, он давал показания на флотском слушании о диагнозе шизофрении и принудительной госпитализации шкипера и стал символом недостатков психиатрии на бессчетных научных конференциях. Адвокаты использовали эксперимент Розенхана как доказательство того, что психиатр, выступающий в суде как свидетель-эксперт, – это оксюморон. Они утверждали, что такие показания перед лицом суда не обоснованнее подбрасывания монетки.

Когда доктор Дебора Леви рассказала мне об этом исследовании, я и не представляла, что щупальца данной научной работы почти полувековой давности протянулись в самых невероятных направлениях, включая биоцентрическую модель психических заболеваний, деинституционализацию психиатрии, антипсихиатрию и борьбу за права психически больных. Также я не подозревала, что оно изменит мои взгляды на то, что я, как мне казалось, прекрасно понимала. Читая статью впервые, я (как и многие до меня) просто узнавала в словах Розенхана многое из собственного опыта. Я видела, как ярлыки врачей меняли их отношение ко мне: например, во время госпитализации один психиатр описал мою простую белую рубашку и черные леггинсы как «разоблачающие», использовав это в качестве доказательства моей гиперсексуальности – симптома, подтверждавшего биполярное расстройство. Вызванные такими метками суждения нелегко игнорировать. Как только врачи поняли, что моя проблема неврологическая, качество ухода тут же улучшилось, хотя я несколько недель прожила с психиатрическим диагнозом. Сочувствие и понимание пришли на смену полному отстранению, определившему мое лечение. Будто психическое заболевание – моя вина, а физическая болезнь что-то незаслуженное, что-то «реальное». Точно так же психиатры лечили и псевдопациентов, причина предполагаемого несчастного положения могла быть только «психической».

«Неизвестно, почему такие черты личности, как “сумасшедший” или “безумный”, вызывают столь сильные впечатления, – писал Розенхан. – Сломанную ногу можно вылечить, а психическое заболевание может быть неизлечимым. Сломанная нога не грозит стороннему наблюдателю, а сумасшедший шизофреник? Сегодня есть множество доказательств того, что отношение к психически больным характеризуется страхом, враждебностью, отчужденностью и подозрительностью. Для общества душевнобольные – это прокаженные».

Психиатрия наслаждалась свалившейся славой, не обращая внимания на нуждавшихся в помощи людей с серьезными психическими заболеваниями.

Я увидела и полную потерю собственного «я», испытанную всеми восемью псевдопациентами во время госпитализации, и рассердилась на то, что они словно не заслуживали сочувствия или заботы. «Временами деперсонализация достигала таких масштабов, что псевдопациенты ощущали себя невидимыми или, по крайней мере, недостойными внимания», – утверждал Розенхан. Я ощутила, как они возмущались вопиющим высокомерием врачей, которые даже перед лицом неопределенности оставались уверены в своей правоте. «Вместо того чтобы признать, что мы только приближаемся к пониманию, мы продолжаем навешивать пациентам ярлыки “маниакально-депрессивных”, “шизофреников” и “безумцев”, как будто в этих словах мы уловили самую суть. Суть же в том, что… мы не можем отличить здоровых от нездоровых».

Когдя я впервые читала «Психически здоровых на месте сумасшедших», первый из сотни предстоящих мне текстов, в тихом номере бостонского отеля, я сразу же поняла, почему широкая публика восхищалась этим исследованием и почему психиатры презирали его. Я увидела одобрение труда Розенхана в письме того мужчины с сыном-шизофреником, который написал мне по электронной почте. Я осознала все разочарование и фрустрацию, испытанные мной в прошлом. Почувствовала скрытый поток гнева, прошедший через всю его работу. То же самое я чувствую, когда представляю себе лицо моего зеркального отражения, той неизвестной девушки, попавшей в ловушку психиатрического диагноза, которая уже никогда не станет прежней.

«Вы современный псевдопациент», – сказала мне доктор Леви в тот вечер, имея в виду, что я тоже была ошибочно принята за психически больную.

Однако я восприняла это по-другому: это был вызов, призыв узнать больше и понять, как это исследование и резкие вопросы Розенхана, поднятые почти пятьдесят лет назад, могли бы помочь несчетному числу иных – тем, кого наше здравоохранение оставляет за бортом.

5

Загадка внутри головоломки, окутанной тайной

Я многое хотела спросить у Дэвида Розенхана: о его опыте, о псевдопациентах, о создании эксперимента и сложностях в его реализации. Но он умер в 2012 году, как раз когда я готовилась к публикации моей книги «Разум в огне». Я отчаянно искала другие его работы, но за исключением одного дополнительного материала, в котором он разъяснял некоторые моменты своего исследования и краткой отсылки к нему во введении к его учебнику патопсихологии, Розенхан ничего не публиковал по этой теме. Как я выяснила, он даже заключил сделку на публикацию книги, но так и не передал рукопись в печать, из-за чего судился с издательством. Он просто попрощался с этой темой, когда ей так нужен был герой. Что же заставило его замолчать?

К сожалению, ответ дался мне нелегко. Google и простой поиск не рассказали мне ничего нового о создании «Психически здоровых на месте сумасшедших». От новостей тоже не было толку. Казалось, за пределами первоисточника нет почти ничего – только 8 псевдопациентов, 12 больниц, «Стук. Пустой. Полый». Ни один из псевдопациентов не раскрыл себя, их настоящие имена не были названы. То же касалось и больниц, в которые они проникли. Розенхан хранил молчание до конца своих дней и не рассказывал никаких подробностей об этих учреждениях (не считая того, что убедил руководителя государственной больницы Делевара что, несмотря на слухи, он не отправлял туда испытуемых). Розенхан писал, что будет решительно защищать эту информацию, потому что обвинял не отдельных врачей или больницы, а систему в целом.

Учитывая, каким прорывом стал этот эксперимент, удивительно, что столь значительная его часть оставалась загадкой и спустя почти полвека.

В секретности дело или нет, но исследование явно задело за живое многих, правда не так, как меня. В апрельском номере журнала «Science», после январской публикации «Психически здоровых на месте сумасшедших», яростные письма в редакцию заняли целых 12 страниц. «Учитывая интерес общественности к этому методу, – писал один психиатр из Йеля, – похоже, Розенхан дал миру еще одно оправдание нынешнему тренду на очернение психиатрического лечения и пренебрежения его потенциальными положительными эффектами». Другой утверждал: «Это может привести к необоснованному страху и недоверию нуждающихся в психиатрической помощи, что значительно усложнит работу тем, кто стремится предоставить качественный уход и обучает этому других». Вполне понятно, что они стали защищаться, но почва уже уходила у них из-под ног.

Начатый Розенханом спор продолжался десятилетиями. В 2004 году писательница и психолог Лорен Слейтер заявила, что она воспроизвела его исследование. Ее работа вызвала яростную критику тех же членов психиатрического сообщества, которые кидались на исследование Розенхана за тридцать лет до этого. Я не понимала, как психиатрия может быть настолько консервативной, если многие признавали наличие проблем еще до того, как Розенхан предоставил достоверные данные. Зачем рубить голову гонцу?

Наконец, я наткнулась на ссылку, которая немного приблизила меня к этому самому гонцу: в радиорепортаже BBC, вышедшем еще до смерти Дэвида Розенхана, говорилось, что личные документы ученого хранились у его близкого друга и коллеги Ли Росса, выдающегося социального психолога из Стэнфорда. Вскоре я уже ехала в арендованной машине, пытаясь отыскать здание факультета психологии Стэнфордского университета.

«Прошу прощения, я опоздала», – слушаю я диктофонную запись своего голоса, обращенного к Ли Россу. По тону я слышу, что отлично осознаю авторитет человека, у которого беру интервью. Ли Росс написал более ста научных работ и три книги, а также редактировал пять влиятельных академических трудов. Когда я приехала, он как раз работал над написанным в соавторстве «Мудрейшим человеком в комнате»[21], в котором предлагает читателям использовать результаты лучших исследований социальной психологии в своей жизни. Также Ли Росс основал Стэнфордский центр по международным конфликтам и переговорам, в чем ему помогал, в числе прочих, Амос Тверски (герой недавнего «Отмененного проекта» Майкла Льюиса).

Кроме того, Ли ввел термин фундаментальной ошибки атрибуции, согласно которой люди склонны списывать чужие недостатки на внутренние причины («Она опоздала, потому что у нее топографический кретинизм и нет чувства времени»), но доверяют внешним факторам, думая о себе («Я опоздала, потому что кампус Стэнфорда запутан и здесь невозможно найти место для парковки»). Его научные интересы варьируются от недостатков в интуитивном суждении и принятии решений до источников межличностных и межгрупповых недопониманий и «наивного реализма» – мировоззрения, при котором человек отказывается признать, что все воспринимают реальность по-разному. В одной из своих ранних работ он задокументировал недостатки «интуитивного психолога», показав, как предвзятость исследователей влияет на интерпретацию данных. Он изучал непоколебимость веры и склонность отстаивать свои принципы, даже когда людям предоставляют доказательства, опровергающие их убеждения. Помимо прочего, он ввел термин эффекта ложного консенсуса, чтобы описать, как люди переоценивают свои убеждения, считая их общепринятыми, что особенно опасно для придерживающихся экстремистских взглядов.

В общем, если описать круг интересов Росса в двух словах, это «ошибочность убеждений». А ведь он был близким другом Дэвида Розенхана, о прошлом которого я приехала разузнать.

Ли Росс – человек мягкий, но, по словам коллеги, «терпеть не может дураков». Он медленно говорит, у него большие притягательные глаза, мягкий голос и доброжеательный наклон головы в вашу сторону, когда вы пытаетесь что-то объяснить. Казалось, он видит меня насквозь, так что я не на шутку разнервничалась.

Пока я бессвязно рассказывала Ли, что привело меня к Дэвиду Розенхану, он перебил:

Он просто попрощался с этой темой, когда ей так нужен был герой. Что же заставило его замолчать?

– У меня был синдром Гийена – Барре и тоже были галлюцинации. Но они возникали у меня, потому что я страдал от жуткой нехватки сна из-за того, что не мог закрыть глаза. Говорят, мы все находимся в паре шагов от галлюцинаций.

Слуховые галлюцинации – симптом, который чаще всего связывают с серьезными психическими заболеваниями, но на самом деле они свойственны многим людям. Согласно некоторым исследованиям, они распространены не меньше леворукости. Галлюцинации могут вызываться различными состояниями здоровья: высокой температурой, потерей слуха, эпилепсией, алкогольной ломкой, тяжелой утратой и сильным стрессом. Если вы слышите голоса, то вы входите в почтенную группу из Сократа, Зигмунда Фрейда, Жанны д’Арк, Мартина Лютера Кинга и Уинстона Черчилля.

Синдром Гийена – Барре – аутоиммунное заболевание, которое возникает, когда иммунная система организма атакует нервы, что может закончиться параличом. С Ли Россом это произошло за пять лет до нашей встречи. Одно время он не мог ни глотать, ни говорить. Трудно представить худшую участь для человека, так заинтересованного в общении с миром. После нескольких месяцев, проведенных на аппарате искусственного дыхания и кормления через трубку, Ли выздоровел, и остаточные явления незначительны, если вообще имеются.

Так совпало, что Дэвид Розенхан тоже страдал от синдрома Гийена – Барре. Ли упомянул об этом, указывая на кабинет, где Розенхан проработал более тридцати лет. То, что два человека, работавшие на одном этаже небольшого офисного здания, имели одно и то же редкое аутоиммунное заболевание, шокировало врача, которому я рассказала об этом. По его словам, это один шанс на миллион. И все же это было правдой. Позже данное совпадение подтвердили родственники и друзья Розенхана. Это стало первой из множества небольших и неожиданных деталей, которые я узнала в ходе расследования.

Перед моим приездом Ли собрал стопку книг, которые когда-то принадлежали Розенхану. Ли считал их ключом к его мышлению: «Миф душевной болезни» Томаса Саса, «Я и другие» Р. Д. Лэйнга и «Приюты»[22] Ирвинга Гофмана – все эти работы связаны с антипсихиатрическим движением.

Пока я листала книги Розенхана, Ли рассказал историю их дружбы. Они познакомились в начале 1970-х, когда Розенхан пришел на факультет психологии Стэнфордского университета, покинув Суортмор-колледж. В то время Стэнфорд был обителью всех звездных психологов, включая Филипа Зимбардо, возглавившего широко известный Стэнфордский тюремный эксперимент 1971 года. Наблюдательное исследование, по которому недавно сняли фильм, имитировало тюрьму в подвале факультета психологии. Роли охранников и заключенных исполняли добровольцы. Через несколько дней охранники, упиваясь собственной властью, издевались над заключенными, которые сдались и смирились со своей судьбой. Исследование Зимбардо было опубликовано в 1973 году, следом за Розенханом. Стэнфордский тюремный эксперимент прославил Зимбардо так же, как и Розенхана его «Психически здоровые на месте сумасшедших».

Два человека, работавшие на одном этаже небольшого офисного здания, страдали от одного и того же редкого аутоиммунного заболевания.

Через несколько минут после начала беседы Ли вдруг встал и достал со шкафа набитую бумагами коробку. Пробежав пальцами по папкам, он остановился на одной толстенной.

Я моргнула: если там находится то, о чем я думаю, – мне неслыханно повезло, это сокровище столь же бесценно, как интервью с самим Розенханом. Из папок «вменяемые» и «псевдопациенты» в разные стороны торчали страницы. Документы были организованы или, скорее, дезорганизованы именно так, как их оставил Розенхан. Но как только я начала перебирать бумаги, стало ясно, что беспорядок говорит о складе ума этого человека больше, чем любой труд архивариуса. В этой копании было что-то вуайеристичное, даже неприличное, но, так или иначе, годы работы в редакции отучили меня стыдиться рыться в чужом грязном белье.

Иногда содержание соответствовало описанию папки, но чаще наоборот. Например, открываешь работу Розенхана по детскому альтруизму и находишь договор о купле-продаже «Мерседеса». В папках находились черновики «Психически здоровых на месте сумасшедших», которые Розенхан вырезал по кусочкам и склеивал как огромный пазл, и десятки страниц рукописных дневников времен госпитализации.

Папка «Критика» содержала жестокие комментарии коллег: «лженаука выдается за науку», «необоснованно», «совершенно бездоказательно». Если эта папка и указывала на что-то, так это на то, что Розенхан вывел психиатров из себя. И, видимо, он так этим гордился, что сохранил доказательства.

Я добралась до стопки бумаг, скрепленной толстой потрепанной резинкой, и прочитала первую страницу.

ГЛАВА 1

Мы понятия не имеем, откуда берутся мысли. Только как и когда. И хотя происхождение едва ли имеет значение, когда мысли уже полностью сформулированы и озвучены, конечно, оно важно в момент их формирования. То, что остается в тени сегодня, может ударить из нее завтра.

Я не могу объяснить, почему это исследование начинается с описания мыслей. Возможно, обстоятельства скажут вам больше, чем мне. Позвольте же мне их описать.

Это была его неопубликованная книга, не меньше двухсот страниц. Мое сердце бешено колотилось. Это была именно та рукопись, из-за которой на него подало в суд издательство «Doubleday», страницы, за которые они боролись, но так и не получили, страницы, которые никогда не видел мир. Я старалась сохранять спокойствие, отложила бумаги в сторону и продолжила лихорадочно искать информацию. Я не смогу успокоиться, пока не разберусь в исследовании со всех сторон, включая то, что привело к его созданию и что было связано с его последствиями. Мне хотелось проникнуть в головы каждого участника эксперимента. И вот мой шанс. Я с трудом держала себя в руках, открывая папку «Псевдопациенты».

Открываешь работу Розенхана по детскому альтруизму и находишь договор о купле-продаже «Мерседеса».

Вот оно. Мой Розеттский камень[23]. Имена всех псевдопациентов.

y. Дэвид Лури, псевдопациент № 1, 39 лет, психолог, притворяющийся экономистом. Госпитализирован на 10 дней в государственную больницу Биллингтона, выписан с шизофренией шизоаффективного типа в ремиссии.