Помоги проекту - поделись книгой:
Демос велит Пафлагонцу снять венок и убираться.
Демос и Агоракрит уходят со сцены. Хор вновь выстраивается и поет вторую парабазу.
Закончилась комедия совершенно неожиданным образом. Агоракрит является и возвещает, что он сварил Демоса в котле и из старого негодяя вновь сделал прекрасным и молодым, каким он был когда-то, когда возлежал в дни Персидских войн на пиру с Мильтиадом и Аристидом.
Демос появляется в виде молодого и статного мужа, в блестящей одежде. Хор радостно и торжественно его приветствует. Первые ряды зрителей в восторге. И даже пирейские моряки и грузчики не протестуют. Торжественность минуты захватила и их. Но… после первого впечатления актеры вновь принимаются за комические ужимки.
Хохот и крики аристократов заглушили ругательства Гипербола.
– И, клянусь богами, давно это пора сделать, – вслух замечает какой-то старик, рядом с Никостратом. Агоракрит между тем взывает к миру. На сцене появляются две фигуры в женских одеждах, изображающие мир.
– Их скрывал от тебя Пафлагонец, – поясняет Агоракрит.
Грянул радостный хор, и комедия закончилась веселым танцем.
Бурные крики восторга поднялись волной и перешли в целую бурю; кричали всадники с торжествующими лицами, кричали нахохотавшиеся вдоволь крестьяне, и даже среди грузчиков и матросов многие были довольны: хоть и досталось сегодня их любимцам-демагогам, но зато было смешно, а в праздник этого-то и хочется прежде всего. Радовались старики, не одобрявшие вольного духа последних дней и считавшие, что молодежь теперь портится. Правда, иные шикали, свистали, кричали, что поэт оскорбил самый город и нагло наклеветал на демократию, свободу и равенство. Но все же успех поэта был полный. «Мира, мира! Довольно войны!» – слышалось в общем шуме.
Клеон выходил из театра с потупленной головой. Вчера еще любимец толпы, народный герой, он сегодня так жестоко оскорблен и унижен! И когда изящно-одетые молодые люди кричали ему: «Пафлагонец! Продай нам колбас из собачьего мяса!» В глазах его чуть-чуть вспыхивал зловещий огонек. Он знает, что завтра опять толпа будет с восторгом внимать на площади его речам.
В доме афинянина
Едва только поднялось солнце, афинянин Ксантий был уже на ногах. Зная привычку хозяина вставать рано, его домашние рабы уже поднялись к этому времени со своих постелей. Ксантий был состоятельным человеком – он вел обширную торговлю посудой, и его дом представлял собой, как говорится, полную чашу. Выстроенный из кирпича и хороших бревен и досок, он однако не поражал посетителя ни своим наружным, ни внутренним видом. Как большинство афинских домов, он был в один этаж; при входе стоял жертвенник в честь богини Гекаты и богов Гермеса и Аполлона, а на стенах сеней были рисунки и надписи, которые должны были отгонять от дома воров и злую судьбу. Чтобы попасть внутрь, посетитель должен был постучать при входе в дверь металлическим молотком; на стук молотка начинала лаять собака, и тогда выходил привратник, помещение которого находилось рядом с сенями; тут же по переднему фасаду дома были конюшни и лавки, которые Ксантий сдавал внаймы.
Переступив порог дома, посетитель попадал во двор, окруженный с трех сторон деревянными колоннами. Это была главная часть всего дома: здесь обыкновенно проводил день хозяин дома, здесь принимали гостей и обедали в хорошую погоду. Посредине двора находился жертвенник Зевсу, а по углам двора – жертвенники богам, охранителям собственности, и семейным богам. За колоннами, окружавшими двор, находились спальни, кладовые, буфеты и комнаты для гостей. Пройдя двор напрямик от входной двери, посетитель попадал в мужскую залу, где собиралось все семейство Ксантия и где находился домашний очаг в честь богини Гестии, его покровительницы. На этом очаге приносили на пятый день рождения. В семье ребенка очистительную жертву богам, обносили новорожденного вокруг очага и натирали его очистительными снадобьями; на десятый день рождения ребенка здесь праздновалось наречение ему имени, причем приносились жертвы Аполлону, Артемиде и нимфам, речным божествам, охранителям юношества. Здесь же совершались торжественные жертвоприношения в честь богов брака при выдаче замуж дочери, а также поминали жертвоприношениями умерших предков, считавшихся покровителями дома. Наконец, тут совершались возлияния водой или вином ежедневно перед трапезой, что соответствовало нашей предобеденной молитве, а также по случаю выздоровления кого-либо из членов семьи или по поводу выгодной сделки, заключенной хозяином дома.
Пройдя мужскую залу, можно было попасть на женскую половину, в так называемый гинекей; но посторонние мужчины не могли сюда входить – доступ туда был открыт только женщинам. Наконец, за гинекеем находился сад, заросший по краям тополями, кипарисами и платанами, а в середине засаженный виноградом и оливковыми деревьями. Около мужской залы были пекарня и кухня, а под двором – погреб, в котором стояли большие глиняные кувшины – амфоры, полные вина и масла, с обозначением сорта вина и года его изготовления. В углу сада была баня, которой пользовались по преимуществу женщины, так как мужчины нередко ходили в общественные бани, служившие местом встречи знакомых и потому охотно посещавшиеся афинянами.
Грязно и неряшливо было в доме Ксантия и во дворе. Печей тут не было, и в зимнее время комнаты отапливались переносными жаровнями, на которых жгли сухие поленья и смолистые стружки, печи же с трубами были лишь в кухне; для освещения употребляли все еще смолистую лучину; хотя в доме Ксантия была уже и тогдашняя (V в. до Р.Х.) афинская новинка – масляные лампы, но к ним еще как-то не привыкли и зажигали преимущественно в торжественных случаях. Дым и копоть от жаровен, лучин и ламп толстым грязным слоем покрыли стены дома, и хотя на стенах, например, мужской залы было развешено в разных местах оружие, это мало их скрашивало. Но еще грязнее было во дворе: там и сям на нем лежали кучи мусора; такая же куча лежала и у входных дверей. А между тем у Ксантия было немало рабов, которые могли бы поддерживать чистоту в доме и во дворе; но Ксантий, как и все афиняне, как-то мало обращал на это внимания, не считая, очевидно, чистоту и опрятность необходимыми принадлежностями своего жилища.
Обстановка комнат в доме Ксантия была несложна: складные стулья без спинки, кресла, лавки по стенам, сундуки, покрытые коврами и служившие тоже сиденьями, да небольшие столы для посуды, необходимой к обеду, – вот и вся меблировка парадных комнат. В спальнях стояли кровати: на четырех низеньких ножках была сделана рама с переплетом из тесьмы. На кроватях лежали матрацы из шерсти и перьев, прикрытые одеялами. Поверх лежали шерстяные подушки.
Когда Ксантий встал, раб достал из сундука, стоявшего в комнате и обитого металлическими гвоздями и бляхами, короткую белую шерстяную рубашку без рукавов – хитон, и затем плащ, состоящий из квадратного куска материи; ловким и привычным движением Ксантий обвернул этот плащ вокруг своего тела, закрыв левое плечо и спину и оставив свободной правую руку. К ногам он быстро привязал ремнями сандалии, и туалет Ксантия был кончен. Но, прежде чем выйти из дому, он совершил на домашнем очаге возлияние водой богам, зажег благовонные курения и прочитал молитву. Затем другой раб принес ему небольшой ломоть хлеба, смоченного вином; это составило его первый завтрак, и он вышел на улицу в сопровождении подростка-раба, как было в обычае среди зажиточных афинян.
Прежде всего Ксантий направился в цирюльню; сделал он это не потому, чтобы нуждался в услугах цирюльника – он, подобно большинству афинян того времени, сравнительно редко прибегал к его помощи, так как мало обращал внимания на прическу, совершенно просто обрезывая свои волосы на голове и бороде; только франты, вроде Алкивиада, щеголяли целой шапкой кудрей. Ксантий пошел в цирюльню, потому что тут он рассчитывал скорее всего узнать последние новости с театра войны; время было тревожное, сторонники Клеона взяли верх над партией мира, и была снаряжена экспедиция в Пелопоннес. Со дня на день можно было ждать известия о происшедшей там битве, которая могла оказать решительное влияние на дальнейший ход войны, что для Ксантия, как торгового человека, было далеко не безразлично: война, по-видимому, переходила на море, а это грозило сокращением морской торговли, а значит – и сокращением сбыта его товаров.
Когда Ксантий вошел в цирюльню, она была полна народом; часть пришедших брилась и стриглась, но большинство, так же, как и Ксантий, пришли для того, чтобы обменяться новостями и вновь полученные разнести потом по городу. Увидев знакомых, обычных посетителей этой цирюльни, Ксантий направился к ним, но никто не знал ничего определенного по вопросу, его интересовавшему, и он, перекинувшись с ними несколькими словами, направился на рынок. Как многие из афинян, он сам закупал провизию на рынке, не поручая этого повару-рабу, которого он отдавал на выучку к известному афинскому повару.
На рынке стояли шум и гам; со всех сторон продавцы зазывали покупателей к своим лоткам, палаткам и подвижным лавочкам. Накупив овощей, фруктов и рыбы, Ксантий нанял посыльного, чтобы отнести все это домой, – раб, сопровождавший его, был ему еще нужен, – а сам направился в тот торговый квартал Афин, где была его лавка посуды, чтобы посмотреть, как там идут дела. Его там ждал уже крупный покупатель, которому Ксантий продал большую партию посуды. В веселом расположении духа он пошел после этого домой, когда солнечные часы, стоявшие на рыночной площади, показывали время, близкое к полудню.
Вскоре после ухода Ксантия из дому поднялась вся его семья. Два старшие сына в сопровождении раба-педагога ушли в школу, а три младших, которым не было еще и семи лет, с матерью и тремя сестрами остались дома. Заглянем теперь на женскую половину дома – в гинекей, и посмотрим, как там шла жизнь.
Афинские замужние женщины и девушки редко выходили из дому. Лишь в большие праздники покидали они гинекей для того, чтобы принять участие в какой-либо процессии, – девушкам поручали, например, нести во время празднеств священные корзины, – или чтобы посмотреть представление трагедии. Тихо и незаметно шла их домашняя жизнь в доме отца, пока, достигши 15—16 лет, они не выходили замуж, обыкновенно по указанию родителей; но и став хозяйкой дома, афинянка большую часть жизни проводила в гинекее, не принимая никакого участия ни в обсуждении, ни в решении городских или государственных дел. Такой же порядок жизни соблюдался и в доме Ксантия.
Жена его Андромаха и две старшие дочери, 13 и 15 лет, вставши, прежде всего занялись своим туалетом. По зову госпожи явились служанки-рабыни, чтобы помочь им при этом.
Сама хозяйка решила прежде всего принять ванну из подогретой воды, а потом велела служанке натереть себе тело маслом. Искусная рабыня – Андромаха держала своих служанок в большой строгости – быстро и ловко исполнила приказания госпожи, а затем помогла ей одеться. Сначала Андромаха надела спускавшийся до пят хитон из тонкой белой материи с цветной каймой внизу, а поверх него – короткую без рукавов тунику голубого цвета, украшенную вышивками. Костюм этот отличался большой простотой, и надеванье его не требовало много времени. Пока мать мылась и одевалась, одна из дочерей занялась своей прической. Сев на стул с изогнутыми ножками и изогнутой спинкой, она стала обвязывать ленту вокруг головы: взяв в рот один конец ленты и крепко держа его зубами, она другой конец, более длинный, стала обеими руками обвивать вокруг головы, а потом заколола в волосы шпильки с головой оленя на конце; служанка в это время держала перед ней зеркало с хорошо отполированной металлической поверхностью. Другая дочь в это время натирала свое лицо мазями, которые она брала из ящика, принесенного служанкой, изредка посматривая на ручного ворона с длинным, загнутым клювом, который с растопыренными крыльями сидел возле на корзине с шерстью. Потом она покрыла лицо белилами и румянами, а брови подкрасила черной краской; в уши она вдела серьги в виде маленьких лебедей из белой эмали, а на руки надела браслеты из тонкой проволоки кованого золота. Такие же браслеты – подарок отца – надела и первая дочь.
Между тем хозяйка дома занялась складыванием одежд. Беря одежды со стула, она складывала их одну за другой на табурет, который был подвешен на веревках к потолку, и обрызгивала каждую благовонной жидкостью из маленького кувшинчика; потом с помощью служанки она сложила длинные куски материи, заменявшие женщинам выходную одежду (пеплос) и соответствующие мужским плащам, и так же обрызгав их духами, сложила вместе с другими одеждами в сундук.
В это время старшие дочери, окончившие уже свой туалет, стали качаться на качелях, которые состояли из скамеечки на четырех ножках, подвязанной в потолку красными шнурками. Затем, выйдя в сад, они начали качаться на длинной доске, середина которой лежала на подставке, вкопанной в землю. Но не успели они как следует раскачаться, как мать, кончившая в это время складыванье одежд, позвала их в комнаты и усадила вместе с рабынями-служанками за работу.
Одни должны были заняться вышиваньем на пяльцах, другие – тканьем, третьи – пряденьем. Но эта однообразная работа была вскоре прервана, хотя и на короткое время, приходом гостьи-соседки, перед которой хозяйки-дочери стали выкладывать свои новые драгоценности, оживленно обмениваясь с ней сплетнями из жизни соседей. Сама же хозяйка дома, задав работу дочерям и служанкам, отправилась осмотреть свое хозяйство. Она заглянула в кладовую и проверила ключницу, отмеривавшую муку, потом зашла в кухню, где в это время готовился завтрак к приходу Ксантия, и, наконец, посмотрела, как рабы чистили ковры для мужских и женских комнат.
Так в занятиях туалетом и рукоделиями, в заботах о семье и хозяйстве и проходила обычно жизнь греческих женщин. Греки думали, что при таком порядке жизни в женщине легче всего будут поддерживаться скромность и нежность, которые они особенно ценили в своих женах и дочерях.
Свободнее всего жилось в доме Ксантия его трем маленьким сыновьям и младшей дочери; они без помехи, под присмотром няньки, могли предаваться своим играм. Пока старшие сестры и мать занимались своим туалетом, а отец отсутствовал из дому, они успевали вволю наиграться. Совсем голые (в летнюю пору) или одетые в короткие курточки, едва прикрывавшие их спины, они свободно убегали от няньки во двор, возвращались в комнаты и снова убегали в сад. Вот один из мальчиков с двухколесной игрушечной тележкой бежит по двору, держа в руке кусок пирога. За ним скачет собака, которую он дразнит, то поднося ей к носу пирог, то отдергивая руку. Но вот собака изловчилась и, подпрыгнув, выхватила пирог из рук мальчика, который с плачем побежал в комнаты к матери.
Другой мальчик скачет на палке, изображающей лошадку, и, оглядываясь назад, подгоняет ее кнутиком. Затем, бросив палку, он ловит утку и старается сесть на нее верхом, чтобы приучить ее к верховой езде. Наконец, третий умудрился запрячь в двухколесную повозочку двух собак; подгоняя их палкой вместо кнута, он быстро мчится на них кругом двора, ловко направляя их на поворотах вожжами из веревочек и подражая одному из старших братьев (живущему отдельно от отца), о победе которого на Олимпийских состязаниях в беге на колесницах он много слышал от взрослых. Утомившись беготней, дети идут в сад, где, выбравши место попросторнее, начинают запускать змеев. Потом, соединившись вместе с маленькой сестрой, которая до того играла одна в куклы, они начинают вчетвером играть в «короли» и в жмурки.
Между тем время подошло к полудню, и Ксантий вернулся домой. Он совершил на домашнем очаге благодарственное возлияние богам за выгодную сделку по продаже своего товара, а потом, после нового предтрапезного возлияния, вся семья уселась за завтрак. Он состоял из овощей, рыбы и фруктов.
Затем Ксантий, бывший в хорошем расположении духа, решил показать семье бой недавно купленных им за дорогую цену петухов и перепелов. Петухов накормили чесноком и луком, чтобы усилить их воинственный жар, а потом поставили на особом столе с высокими бортами и надели на шпоры бронзовые наконечники. Когда слуги выпустили их из рук, петухи ожесточенно налетели друг на друга, и не прошло минуты, как один упал с проклеванной головой. Ксантий рассердился, что слуги не разняли вовремя петухов, и приказал выпустить перепелов.
Они набросились друг на друга не менее ожесточенно, чем петухи, но слуги успевали вовремя разнимать их, и бой перепелов окончился благополучно: они только потрепали перья друг у друга.
Когда петухов и перепелов рассадили по клеткам, Ксантий опять ушел из дому, так как должен был присутствовать в народном собрании, сказав при этом, что не вернется и к вечеру, потому что приглашен на пир к богачу-соседу Меланхру. После его ухода женщины вернулись в гинекей и принялись за свои прежние занятия, а дети опять побежали в сад, который скоро огласился их громкими криками и смехом.
Дом Меланхра, к которому после окончания народного собрания пошел на пир Ксантий, состоял из таких же частей, как и дом Ксантия, но превосходил его размерами и красотой украшений: колонны во дворе и внутри дома были не деревянные, а мраморные и значительно выше, двери блистали медными и серебряными украшениями, стены были расписаны картинами, а полы выложены разноцветными плитками; мебель была более тонкой и изящной работы.
Когда Ксантий пришел к Меланхру, то еще никого из приглашенных хозяином лично или через невольника друзей и знакомых не было, так как в Афинах считалось неприличным приходить слишком рано против назначенного часа, и никто не хотел прийти первым. Утешая себя тем, что надо же кому-нибудь быть первым, Ксантий стал беседовать с хозяином в ожидании других гостей. Ждать пришлось недолго, и вскоре один за другим стали приходить приглашенные; некоторые из гостей пришли со своими знакомыми, незваными гостями, что было принято в Афинах и повело к тому, что мало-помалу образовался особый разряд людей, так называемых паразитов, которые кормились подачками со стола богатых и являлись часто на пир совсем без зова; пришло также несколько близких знакомых, которые по праву дружбы с хозяином могли приходить без приглашения. Большинство гостей, согласно обычаю, взяли перед приходом ванну и надушились. Все были тщательно одеты.
Когда гости входили в дом, то рабы снимали с них обувь и мыли им ноги; затем пришедшие расположились на полукруглых кушетках, покрытых мягкими и пушистыми тканями разных цветов, по два и по три человека на каждой, вокруг столов, не превышавших вышиной борта кушеток; облокотись на туго набитые подушки, лежавшие у борта кушеток и покрытые узорчатыми наволочками, гости таким образом полулежали, полусидели около столов. Когда гости разместились на отведенных хозяином местах (самое почетное место было по правую руку хозяина), явились слуги и принесли воды для мытья рук и полотенце для вытиранья. Это было тем более необходимо, что афиняне ели руками – вилок и ножей у них за столом не было, и только жидкие кушанья ели ложками. Салфеток и скатертей за столом тоже не было, и руки очищали или хлебным мякишем, выкидывая его потом собакам, или особо приготовленным для этой цели тестом. Затем выбрали председателя пира, пожилого афинянина Фрасибула, который установил, как нужно смешивать вино с водой и как пить его потом, и слуги сейчас же, согласно его приказанию, смешали вино с водой.
Меланхр не пожалел денег для угощения своих друзей и знакомых; большой хлебосол, он любил и умел устраивать у себя пиры. Обед, приготовленный его поваром с несколькими помощниками, удался на славу. Он состоял из трех перемен. Сначала были поданы искусно приготовленные овощи – салат, капуста, стручки, вместе с грибами, трюфелями, маслинами и каперсами. К этим блюдам был подан хлеб разных сортов, положенный в низкие овальные корзины с ручками; тут был пресный, квасной, пшеничный и ячменный хлеб, жареный на вертеле и испеченный в печи; тут же были пироги, начиненные творогом.
За растительными блюдами, составлявшими первую перемену обеда, последовали мясные: жареный заяц, серый дрозд, рыба под соусом, черепаха, раки и угри из Копаидского озера. После этих двух перемен обеда, во время которых не пили вина, гости вымыли руки, возложили на свои головы венки из цветов и выпили цельного, не смешанного с водой вина в честь «доброго духа», гения, из особых, назначенных для этого, бокалов. В это время слуги убрали столы, смели с пола крошки хлеба и кости и внесли новые столы, на которых был сервирован десерт. Тут были: сыр, винные ягоды, орехи, миндаль, каштаны, соленые пироги и тмин, а затем – для возбуждения жажды – чеснок, лук и соль. Во время десерта гости совершили возлияние из вина, смешанного с водой (1 часть вина на 2 части воды) из чаш с двумя ручками (кратеров): первое возлияние они совершили в честь олимпийских богов, второе – в честь героев, а третье – в честь Зевса Охранителя; потом под аккомпанемент кларнета все пропели пеан – торжественную молитву.
Тогда вошел сиракузянин, который привел искусную флейтистку-танцовщицу, замечательную своими фокусами, и очень красивого мальчика, хорошего игрока на кифаре и плясуна. Эти редкости он показывал, как чудо, и брал за это большие деньги, но Меланхр решил на славу угостить и повеселить гостей, и не жалел затрат. Когда флейтистка стала играть на флейте, а мальчик на кифаре, гости сразу повеселели. Потом девушка передала флейту мальчику, а какой-то человек, стоявший около нее, подал ей двенадцать обручей. Взявши их, она начала танец, во время которого подбрасывала их вверх, раскачивая и бросая ровно настолько, чтобы в такт танца схватывать их. Затем был внесен обруч, весь утыканный мечами, острием вверх. Танцовщица прыгала через эти мечи в ту и в другую сторону и делала это очень смело и без малейшего вреда для себя… После нее стал танцевать мальчик. Отдохнувши немного от танца, он настроил кифару под флейту и вместе с флейтисткой начал играть и петь. Гости сначала внимательно слушали и хвалили, а потом занялись разговорами; они говорили о предположенном вскоре новом народном собрании, о вождях разных партий и их борьбе; другие стали спорить о новых учителях мудрости – софистах и их учении; Ксантий завел разговор с другим таким же торговцем посудой, и они стали рассуждать о том, как их знакомый торговец потерпел на днях большой убыток, так как корабль, на котором он отправил в Малую Азию большую партию товара, был разбит в море бурей.
Сиракузянин, увидев, что за подобными разговорами гости мало обращают внимания на поющих и играющих, остановил последних. Гости заметили это и, оставив разговоры, вернулись к веселью. Девушку и мальчика отпустили, и гости стали петь сами. Один из пирующих провозгласил многая лета хозяину и передал ему чашу, наполненную вином. Тот выпил вино и ответил тостом за гостей, передав чашу с вином тому из них, который провозгласил ему многая лета. Затем другой из пирующих, взяв в руки миртовую ветку, затянул песню; не окончив ее, он передал ветку гостю, сидевшему напротив, и тот продолжал песню, передав потом в свою очередь ветку третьему гостю, и т.д. Когда кончили песню, началась игра в загадки, а потом кто-то из гостей предложил играть в коттаб. Игра состояла в том, что играющий старался ловко плеснуть из чаши остаток вина на кружок, положенный на высоком шесте; если он попадал в него, кружок соскальзывал с шеста и падал на другой кружок, который при этом громко звенел. Вино при этой игре сильно разбрызгивалось по полу, по стенам и по потолку, но это мало смущало играющих. Пользуясь тем, что большинство гостей занялось пением и игрой в коттаб, несколько человек из них отодвинулись в угол залы и с азартом принялись играть в кубы – игра эта была запрещена законом; оттуда, сначала тихо, а потом все громче и громче то и дело слышалось: два, один, четыре, шесть, да стук падающих на доску кубов. Когда все три кубика показывали число 6, – такой удар считался самым счастливым, – все участники игры приходили в сильнейшее возбуждение, начинали кричать и сильно размахивать руками.
Было далеко за полночь, когда гости Меланхра стали расходиться; на женской половине давно уже спали. Многие из гостей, сильно подвыпившие, с шумом стали выходить на улицу при поддержке своих рабов, восхваляя хозяина и его гостеприимство и с трудом находя обувь, снятую при входе в дом. Ксантий вышел одним из первых, так как на другой день ему предстояло важное дело, и потому нужно было встать даже раньше обыкновенного.
Софисты и Сократ
I. После комедии
В афинском театре только что закончилось представление комедии Аристофана «Облака». Зрители шумною толпою расходились по широким проходам амфитеатра, направляясь к центральному выходу. Оживленно и весело обсуждали афиняне новое произведение любимого автора, который не раз уже заставлял сограждан смеяться над событиями афинской жизни, над афинскими судами, правителями и даже над самим афинским демосом, выводя его пред зрителями в виде смешного, выжившего из ума старика.
На этот раз Аристофан в своей комедии зло посмеялся над новыми учителями-софистами, которые в то время появились везде у греков, распространяя просвещение среди городского населения. Часто выступали они в пурпурной одежде на торжественных собраниях в Олимпии, произнося искусные речи пред греками, собравшимися на праздник. И в других городах у софистов не было недостатка в слушателях, пред которыми они излагали последние выводы науки в виде речи или беседы. Особенно много бывало софистов в Афинах; сюда приезжали они со всех сторон; и то в роще Ликея, то в садах Академии, то в портиках храмов и в частных домах появлялась толпа людей, по большей части молодежи, окружавшей своего или заезжего софиста.
Этих-то софистов и вывел Аристофан в своей новой комедии. Комедия произвела большое впечатление на зрителей. Одни из них от души смеялись над новыми учителями; но значительная часть зрителей на этот раз была недовольна. Особенно задета была Аристофаном богатая афинская молодежь, высмеянная в «Облаках» за увлечение конными ристаниями и за расточительность; кроме того, среди зрителей было много близких учеников тех самых софистов, которых высмеивал Аристофан. Особенно возмущались два богато одетых афинянина. Судя по тому, как пред ними почтительно расступались соседи, с любопытством прислушиваясь к их горячему разговору, было видно, что это не заурядные афиняне. Один из них был уже пожилой человек, со спокойным лицом, изборожденным морщинами. Это был Критон, богатый афинянин, известный своею щедростью. Другой – юноша лет 26 – отличался поразительной красотой и живостью движений.
– Ну, что ты скажешь по поводу «Облаков», дорогой Алкивиад? – обратился к нему Критон.
– Клянусь собакой! – взволнованно ответил Алкивиад. – Этот Аристофан столько же талантлив, сколько несправедлив!
– Как всегда и подобает автору комедий, – заметил Критон.
– Уж не с вас ли списал Аристофан своих софистов? – невольно вырвалось у шедшего рядом с Алкивиадом юноши, который, по виду и произношению, казался иностранцем.
Критон и Алкивиад с удивлением поглядели на вопрошавшего. Алкивиад вспылил:
– Ты угадал, – сказал он, – Аристофан списал своих софистов отчасти спас; но его софисты похожи на нас так же, как ты – на афинянина.
Иностранец смущенно покраснел.
Поделиться книгой: