Дом

Отправитель сообщения — мужчина, которого она никогда не видела. Они с ним начали переписываться с неделю назад, когда она поняла, что ей нужно отвлечься на что-то от своей грусти. Фотографии этого незнакомца заинтриговали ее. Хильди втискивается в черную, струящуюся комбинацию, не надевая под нее трусики. И пока ее сердце глухо бьется в груди под маленькими, отвердевшими от прикосновения ткани сосками, она направляется к парку, где они договорились встретиться. Стоит приятный июньский день, дневная жара, кажется, поднимается вверх сквозь почву. У Хильди тем утром было три клиента, и можно было бы предположить, что перспектива увидеться с мужчиной докучает ей. Однако Хильди с восторгом констатирует, что вся горит в ожидании и, несмотря на три года беготни из комнаты в комнату и секса с абсолютными незнакомцами, этот незнакомец возбуждает ее совершенно по-новому, потому что не платит ей, потому что она сама выбрала его. Даже больше чем возбуждение, она испытывает страх, и это чувство больно сжимает ей желудок. Страх, что она узнает мужчину в темноте. Страх ему не понравиться. Страх, что она разучилась делать это, что подхватила в борделе привычку сразу переходить к делу — что она опустит комбинацию и отдастся ему, прижимаясь спиной к дереву. При мысли об этом рот ее наполняется литрами слюны, но как объяснить это незнакомцу? К тому же этот тип не из таких. Пусть они об этом и говорили, Хильди чувствует, что он не запрыгнет на нее и не попытается поцеловать ее тотчас же. От перспективы того, что это произойдет не сразу, от перспективы ожидания у нее снова сводит внутренности, но вернуться обратно не в ее планах. Хильди, истоптавшая периметр Дома в несколько сотен квадратных метров в совершенно нагом виде и без малейшего намека на смущение, вдруг лихорадочно спрашивает у себя самой, как же она выглядит одетая, как смотрится ее попа в этой комбинации, видно ли в темноте, что ее соски набухли, а походка томно обмякла, как у женщины, бегущей на встречу возможному наслаждению, — она смутно на это надеется.

Когда она еще пребывала в самодовольном состоянии и не была уверена, что почтит его своим присутствием, раздавленная новостью о закрытии Дома и добитая собственными слезами вперемешку со слезами коллег, она храбро назначила незнакомцу встречу в пустынном уголке парка — настоящий призыв к изнасилованию. Она идет, и разговоры людей, кучкующихся вокруг переносных мангалов для барбекю, потихоньку остаются позади. Мирная беззаботность летнего вечера в Берлине становится глухой, будто во сне. Наступает тишина, и она кажется ей бесстыдным вмешательством в цепочку ее мыслей. Хотя, по правде говоря, она не думает ни о чем. Вот уже почти пятьсот метров у нее в голове ни одной мысли, только глаза внимательно смотрят вокруг. Она вздрагивает, заслышав за спиной мужские шаги. Она представила, что ее может увидеть кто-то, кого не видит она, и в тот момент выражение ее лица выдаст внутреннюю тревогу.

Пока она крайне осторожно преодолевает череду каменных ступенек, разъедаемых мхом, огромная тень отделяется от темноты. Это собака внушительного роста смотрит на нее и подбегает понюхать ноги. Хильди не смеет шелохнуться и почти не дышит, убедив себя в том, что, несмотря на обильный душ, собака учует запах трех клиентов — улики, застрявшие у нее в волосах. На короткий миг она начинает бояться, что эта мордочка, как другие мордочки зачастую, залезет к ней между ног, хоть она с деланной беззаботностью и защищает это место рукой. Если и есть что-то, что, несомненно, может учуять пес, так это самку, готовую к спариванию. Однако этот пес хорошо воспитан, как большинство берлинских собак, и убегает от нее, мирно лая.

Снова тишина. Только журчит вдали искусственный водопад. Хильди предчувствует что-то, что сама не может распознать.

— Я обошел вокруг озера, ожидая тебя, — говорит по-английски мягкий голос за ее спиной.

В голосе чувствуется ливерпульский акцент. В темноте она видит, как блестит строй красивых зубов. Оранжевый свет от уличного фонаря, льющийся сквозь ветки каштанового дерева, освещает глаза, обрамленные очень темными коричневыми ресницами. Из-под застегнутой на все пуговицы рубашки выглядывают волоски, достающие аж до шеи.

Приветствуя, другой мужчина поцеловал бы ее. Американец приобнял бы, уничтожая эротическое напряжение с разбегу. Но этот не предпринимает ничего, смотрит на нее, улыбаясь, и волосы Хильди дыбом встают на затылке. Пока они идут рядом, Хильди думает, что, если бы они дотронулись друг до друга по неосторожности, кого-то из них ударило бы током, появилась бы голубая искорка, и они больше не смогли бы притворяться, что не обсуждали его пальцы в ее влагалище, что он не отправлял ей фото его стояка в пижамных штанах, что они не договаривались встретиться во мраке, чтобы потрогать друг друга вдали от чужих глаз. Он не надушен, поэтому, если бы он приблизился к ней, она бы почувствовала запах его кожи, запах, который мог быть только у него и ни у кого кроме.

За озером тропа, плохо видимая из-за высокой травы, делает зигзаги, устремляясь в полную темноту.

На этой опушке в самом начале леса за растениями перестали ухаживать, и деревья, дотягиваясь до темного неба, образовывали что-то наподобие туннеля. Хильди никогда не была здесь, не отважилась бы в обычное время, однако сейчас именно она решает направиться в эту сторону. Несмотря на непринужденный тон их разговора, Хильди знает, что он знает, что она знает, на что подписывается девушка, позволяющая увести себя летним вечером под небо, где не видно луны. И правда в том, что она умирает от желания, чтобы этот молодой человек, который идет рядом с ней и шутит, взял ее здесь, в окружении деревьев. Парень, который наверняка думает, что это не может быть так просто, и будет готов к протестам и всхлипываниям, если решится дотронуться до нее рукой. И который в конце концов решится, будто бросится с места в карьер. Когда они присаживаются на траву, ноги Хильди немного дрожат. Страх, текущий по венам, — это наслаждение. Ощущая его, она могла бы сидеть здесь бесконечно. Они неподвижно расположились в нескольких сантиметрах друг от друга, разговаривают, будто на террасе в кафе. Хильди чувствует, как он смотрит на нее, пока она рассеянно обрывает высокую траву. Его голос убаюкивает, и она задумывается, встает ли у него оттого, что она поблизости, представляет ли он в своем воображении яростный трах посреди этой дикой ржи и ее, опутавшую своими ногами его спину. Чувствовать себя новой, свежей в его глазах сравнимо с неизведанным опьянением. Она уже позабыла, что такое дрожать, смотря на мужчину, который смотрит на вас и не знает, добьется ли. Который надеется на это и готовится, скрываясь в тени. Мужчина, который не предполагает, что немногим ранее была возможность подойти к сути дела другим, гораздо более быстрым способом.

Во мхе, чуть поодаль, что-то копошится. Мелкая живность, сбитая с толку присутствием людей, издающая мягкий скрежет и мурлыканье. В этом лесу пахнет влажной землей и гумусом, чувствуется неуловимый аромат цветов, спрятанных между ежевикой и крапивой, эти испарения настолько чувственны, что оглушают Хильди. Ей не хватает храбрости, и она падает на траву, мурлыча, что ночь замечательная. Именно в этот момент он наклоняется к ней:

— Тогда сейчас я тебя поцелую, — предупреждает он, прежде чем она чувствует его губы, замершие на минуту у ее губ. «Когда мы слушаем Моцарта, — говорил Саша Гитри, — тишина, что следует после, — это тоже Моцарт».

Он не сразу целует ее: прикладывает старания, делает это медленно, как бывает при первых поцелуях, будто зависших в воздухе. Сначала он прикасается своими губами к ее губам, потом отдаляется. В тишине Хильди впивается ногтями в рыхлую почву, перемешанную с песком и сосновыми иголками. Он словно терпеливо кормит ее с ложечки и потихоньку дышит ртом. Хильди задыхается, царапает ему то бедро, что прижимается к ее собственному. Он кусает ее нижнюю губу, и Хильди сдерживает хриплый стон, который в итоге все же вырывается из ее горла, когда он засовывает ей в рот свой язык. Хильди сразу начинает злиться на себя: ей становится стыдно за свое внезапное непомерное возбуждение. Наверняка она смахивает на девчонку, несколько лет не занимавшуюся сексом, хотя, наверное, в некотором смысле это так и есть. Она осознает, что клиенты Дома прошли мимо нее, в прямом смысле этого слова, ничего не изменив ни в ее сексуальном аппетите, ни в способности наслаждаться. Даже в те дни, когда она, мечтая о сериале и донере, возвращалась домой и ее тело сводило в разных местах от излишнего количества секса, а низ живота горел, она отмывала свою киску, считая ее инструментом, и ей вновь хотелось быть соблазненной и соблазнять самой, принять участие теперь уже в вакханалии нормальных людей. Для Хильди это было чем-то вроде пробуждения самой себя, она снова становилась Мартой — двадцатисемилетней девушкой с дьявольским либидо, влюбленно смотрящей на каждого симпатичного парня, проходящего мимо, и после днями напролет фантазировавшей об этом незнакомце, даже будучи в объятиях клиента. Работая с теми мужчинами, она развлекалась, думая о том, другом, которого она никогда не увидит.

Хильди мурлычет с его языком во рту, ищет сравнения: все словно она прошлась под ливнем с достаточно широким зонтом, чтобы остаться сухой с головы до ног. Словно она, работая маляром, вдруг отдалась своему призванию — писать маслом на монументальных холстах.

«Я чувствую все это», — с восторгом отмечает про себя Хильди, а он опускает ее комбинацию до уровня талии. «Будто до сих пор я была заперта в клетке, — думает она, отдавая себе отчет в том, что чем дальше он продвигается в ее раздевании, тем менее молниеносными становятся ее метафоры. — Я чувствую холод, чувствую его руки».

А еще, усаживаясь сверху, она чувствует его чрезвычайно твердый член. Ничего общего с беззаботной твердостью пенисов, чьи хозяева уверены в том, что их хозяйство в конченом итоге окажется в тепле девушки, которая, собственно, с этой целью здесь и находится. Эта эрекция же готовилась с того момента, как они покинули внешний мир и забрели в этот уголок леса, которого даже нет на картах Берлина. Член выпрямился вдоль его живота и больно зажат ремнем. Хильди яростно трется об него, глаза ее побелели, а лицо повернуто к небу с застывшими звездами. Ей кажется, что она взбирается вверх по дереву, живому дереву, дышащему под ней и двигающему свои жаркие реактивные ветви в такт ее движениям. Теперь, когда она скинула с себя маску равнодушия, со всех сторон к ней прямиком поступает информация, но ее мозг, обычно всегда бодрствующий, не в состоянии обработать ни малейшую ее часть: она целиком находится здесь и сейчас, ошарашенная и отупленная собственным возбуждением. Верхом на его ноге, которую он согнул специально ради нее, она чувствует только влажную ткань между ног и отзвуки биения ее сердца где-то в районе клитора. Все хладнокровное и расчетливое, что осталось в ней, шепчет, что там внизу находится твердый член — нужно будет обязательно отсосать, но, произнося эти слова, Хильди, живущая в Марте, использует менее равнодушный и профессиональный тон. Вспышки памяти из прошлого до начала работы в Доме набрасываются на нее, и она знает, что он задышит громче, когда она высвободит его пенис из штанов, что в экстазе он прикроет глаза, когда она будет напрягать щеки, прижавшись к нему, и резко откроет их, когда почувствует осторожное прикосновение зубов к поверхности его пениса. Страх, что его укусят, и почти невероятная жажда быть проглоченным. И когда она возьмется за дело кончиком языка, чтобы медленно, очень медленно провести им по трепещущей вене прямо до головки его члена, из его горла вырвется отчаянный свист, может быть, из-за того, что решит, что кончил слишком быстро. Подняв к нему глаза, Хильди увидит, как он ждет следующего действия ее губ. Когда она широко раскроет рот, целиком засунув его хозяйство, чтобы то оказалось будто в теплом чехле, он икнет, а его спина содрогнется. Он запустит пальцы в ее распущенные волосы и обмотает их вокруг своего кулака, не осмеливаясь потянуть, пока не осмеливаясь. Она услышит, как он со вздохом произнесет «Ohfuck», пока она будет водить туда-сюда своими губами, внезапно проглатывая пенис вплоть до мошонки, сама удивляясь, что ей удается зайти так далеко и что ощущение потери дыхания, рвотный рефлекс вовсе не давят на нее, а сравнимы со спазмом влагалища, готового к оргазму, — прибавляется слюней и слез, жара расплывается по всему лицу. И там, внизу, между ее бедер, — нестерпимое ощущение нехватки, заставляющее ее плоть биться как барабан.

— Я не взяла презерватив, — икает Хильди, прижавшись к его груди, вспоминая целую стопку резинок, на которую она даже не взглянула, уходя из дома. Причины, почему она так поступила, казались ей тогда верными. Она не думала, что они зайдут так далеко в парке, и не представляла, что в Гёрлитцере есть такой удаленный от всех уголок, где можно будет сделать больше, чем просто погладить друг друга. Молодой человек повел себя менее изящно и более предусмотрительно: он вытаскивает из своего кармана презерватив, который она начинает в спешке разрывать неловкими движениями. Будто в противном случае от нее убежит секрет устройства мира. Ей до смешного не хватает воздуха. Хильди натягивает презерватив ртом, как научил ее один друг, за минетом ездивший на машине к трансвеститу в легендарный уголок на Потсдамерштрассе, когда сезон спаривания доводил его до отчаяния.

Хильди отпустила член, не собирающийся становиться мягче от лесного холода. Теперь она обнюхивает его со всех сторон, как редкое блюдо: длинные бедра, плоский живот, широкий торс с выстроившимися в ряд костями ребер, подмышки, которые она раскрывает властным жестом, чтобы засунуть туда свой нос, и влажный волосяной покров его тела. Усевшись на нем сверху на корточках и опираясь на пятки, она очень медленно, сжимая мышцы, опускается на его пенис. Небо, усыпанное звездами, отбрасывает тень на его оживленные глаза. В горле у Хильди бушует буря, катарсическая необходимость кричать и понять, что все это происходит в реальности, что это что-то значит. Впервые за три года, два месяца, семь дней и несколько часов Хильди внимательно смотрит на парня, оказавшегося под ней. Он лежит в луже света, и ей кажется, что она поглощена темнотой и полной безнаказанностью. Однако между ветками огромного тополя, служащего им крышей, протиснулась луна. И пока она рассматривает красивое измученное лицо и выступающую челюсть мужчины, который будет страдать, но не позволит себе вскрикнуть, он видит пронизывающий взгляд пьяной ведьмы, чьи тяжелые веки почти полностью скрывают ее расширенные зрачки. Мир вокруг черно-белый, но он догадывается, что в разгаре дня за приоткрытыми губами скрываются зубы, похожие на ниточку жемчуга, и вся эта вибрирующая на нем кремовая плоть — наверняка она розовая, как у совсем молоденьких девушек.

При первом же ударе о недра ее живота Хильди понимает, что у нее будет оргазм. Невероятно, немыслимо, но она ощущает тяжесть внизу ее позвоночника, которая не может ее обмануть. Она не успевает предупредить его, не успевает подготовиться к зрелищному полету, и вот уже оргазм — настолько мощный, что она застывает как громом пораженная с раскрытым в немом крике ртом. Произошедшее было настолько невероятно и стремительно, что глаза наполняются слезами радости. Поднимая лицо к небу, Хильди медленно выдыхает, издавая рваный, лающий звук, впиваясь ногтями в руки мужчины, неподвижно лежащего под ней и смотрящего на нее. Птицы рядом с ними стремительно улетают, инстинктивно испугавшись собаки, а может, выстрела ружья.

Падая на него с растрепанными волосами, Хильди замечает, что его бедра и живот мокрые. Член, продолжающий двигаться внутри нее, пока он руками держится за ее ляжки, производит звук, похожий на всплеск. Тут до Хильди доходит. Она понимает, что на самом деле получила оргазм, вот только что с этим самым мужчиной в этом темном подлеске, скорее всего, засыпанном сигаретными окурками. Она чувствует странное смущение от мысли, что это было так легко. Легкость, с которой она кончила с первым мужчиной, не оплачивающим ее услуги, в этом есть что-то от рефлекса Павлова… И пока он выгибает спину, чтобы проникнуть глубже, Хильди догадывается, что это повторится снова: жидкость из нее льется ручьем, и ей еле удается промямлить что-то, как мир внезапно отключается. Он притягивает ее к себе так, что они оказываются прижаты друг к другу, покачиваясь, как часовые стрелки, под одним и тем же горячим ливнем. Хильди не может остановиться: третий, четвертый оргазм. Она даже не отдает себе отчета в том, что он уложил ее в кустах папоротника и трахает яростными толчками.

— Нужно будет увидеться снова, — бормочет он ей на ухо и захватывает ее бедра в свои ладони. Когда он кончает, его рычание оглушительным взрывом заполняет ее уши, словно это единственное проявление жизни во временно выключившемся мире, движущемся только там, где речь заходит о ее влагалище, об их свинченных вместе половых органах.

Хильди пробуждается в абсолютной тишине. Луна вышла из-за облаков и окутывает ее и Иана голубоватым ореолом. На земле нет окурков, нет даже пробки от бутылки пива, чтобы напомнить им о непосредственной близости парка Гёрлитцер, однако земля под ними влажна. Иан улыбается: он красив, и у него красивые зубы. Он не так молод, как ей казалось в темноте, но это даже лучше. Хильди осознает, что могла бы влюбиться в него, может, даже уже влюбилась. Ей сложно отличить любовь от непостижимой чувственности, которая продолжает сжимать ей горло после этого водопада оргазмов. Ее влагалище отправляет мозгу сигналы, похожие на нежность, и жгучие волны благодарности. То же самое опьянение с любимыми мужчинами заставляет ее дыхание быть медленным и глубоким. Хильди ищет его губы, и он протягивает их ей с по-детски заспанным лицом. На пальцах, которые она обсасывает с фанатичным остервенением, остался запах сигарет и ее киски, отдающей лесом. Если бы он начал торопиться застегнуть рубашку, отговариваясь какой-то встречей ранним утром, чтобы сбежать, Хильди не испытала бы ни смущенного страха, ни чувства безжалостного провала. Было бы настолько проще, если бы Иан был грязной удовлетворенной сволочью, тогда бы она пошла домой, практически уверенная в том, что довела себя до оргазма сама. Однако, когда они возвращаются в парк, не осмеливаясь взять друг друга за руки, но регулярно ловя на себе взгляды спутника, Иан спрашивает:

— Как это было?

— То, что произошло?

— Да.

— Не знаю. Если быть честной, у меня такого не было никогда.

— Перестань!

— Ты не обязан мне верить, но я тебе в этом клянусь.

И вправду, как мог он поверить, что такая девушка, как Хильди, которая отправляет такие сообщения и предпринимает такие действия, кончила вот так впервые? Хотя, думается ей, решившей стать судьей себе самой, с чего бы женщина стала выдумывать такое? Голая правда прекрасна: она кончила, потому что он ей нравился, потому что она сама его выбрала, потому что часть ее жизни ушла в никуда и потому что она не занималась сексом почти тысячу лет.

Они подходят к центру парка, где оранжевые фонари создают впечатление, что на дворе день.

— Подожди, — говорит Иан, и поворачивает ее к себе. — Подожди, дай мне посмотреть на тебя.

Он снова улыбается ей, и Хильди, на протяжении трех лет скрывающая мощный эффект, производимый ее голубыми глазами, будто это было ее единственным богатством, инстинктивно пытается ускользнуть. Иан хватает ее за подбородок, проявляя яростную, но мягкую настойчивость людей из нормального мира, у которых решительно странные повадки. Она предпочла бы не читать в его взгляде при свете дня, что он находит ее красивой, и не видеть, что он сам красив.

— Я должна идти, — шепчет она, отдаляясь от него. И, конечно, они оба ловят себя на том, что снова тянутся друг к другу, как будто уже скучают.

Их танцующий поцелуй длится целую вечность и отнимает дыхание. Хильди телом чувствует, что у Иана снова затвердело. Она с болью вырывается из его объятий и почти бегом устремляется в ту сторону аллеи, которая ведет к ее улице, к ее квартире, к ее жениху, уверенному, что она ужинает с подружками. Из темноты возникает продавец травки, он приветствует ее басом. Этот мужик и его друганы видели, как Иан держал Хильди за затылок, с какой эротичной яростью, и от этого им весело: «Доброго вечера, мадам?» Хильди знает, что он нее несет сексом, что она вся пропахла Ианом, что его запах застрял в ее густых волосах, в ее складках. Невозможно с точностью определить, где он: он повсюду, как дымный ореол.

«Вот что же ты играешь? — шепчет она самой себе, топая по своей улице и тяжело дыша, будто убегает от того, что потеряла. — Что же ты делаешь, господи боже?»

И в тревоге, которая накатывает на нее, в сладостной усталости влюбленной женщины чувствуется нездоровое удовольствие от мысли, что вся ее жизнь могла бы разбиться на кусочки за пять минут, и виной этому был бы неуловимый запах мужчины, фамилии которого она не знает.

Июнь 2014

На западе города, прямо позади кафе Schwarzes, где с удовольствием трудятся мои сестры, находится Шлютерштрассе с ее красивыми богатыми зданиями. Только те, кто любят бульвар Осман так, как любят его парижане, могли бы предпочесть постройки французской столицы. Манеж занимает весь второй этаж дома номер 47 по этой благородной улице. Это примерно 250 метров, которые тяжело представить снаружи. Только наметанный глаз заметит, что шторы постоянно закрыты и что от одного единственного окна исходит сиреневое свечение — немного вульгарный, настоящий цвет публичного дома.

Чего не отнимешь у Манежа, нужно признать это, так это талант его декоратора. Если в детстве вы много читали Мопассана, особенно его описания борделей, которые собирали целую деревню в темноте воскресного вечера, вы, возможно, тоже окажетесь под впечатлением от развернувшейся тут поверхностной роскоши. Что до меня, я в полном восторге от запаха: смеси белых цветов и кружащего голову мускуса. Представьте себе огромные апартаменты, искусно поделенные на множество спален, каждая их которых, как по волшебству, ведет к тому или иному бару, — даже коридоры источают этот ударяющий в нос парфюм и легкую мещанскую влажность, присутствующую и в темных уголках, где дамы с клиентами шепотом обсуждают тарифы и предлагаемые варианты. Меня, как деревенщину, сразу поразило, что девушки были красивые, нет, не красивые, потрясающие — все на умопомрачительно высоких каблуках. А я сидела там, преспокойненько устроившись на диване в крохотном зале, где девушки ожидали своих клиентов. На моем лице была моя фирменная глупая улыбка, которая, как я была уверена всю свою жизнь, должна была обеспечить мне друзей, но та, очевидно, производила обратный эффект. Я не испугалась девушек или интерьера, во всяком случае этого не было заметно, так как я снова и снова шушукалась с домоправительницей, выкуривая сигарету за сигаретой, однако и в этот вечер, и в другие пятнадцать дней, что я проработала в Манеже, я злорадствовала, замечая немало деталей, скрывавших классические примеры плохого функционирования борделя. Красивые обои и удачно установленное освещение не улучшают и не приукрашивают повседневную жизнь проститутки, впрочем иногда клетка настолько симпатичная, что заставляет забыть об остальном — заснуть, как старая кошка, лениво убежавшая от всех в темный угол на время, пока хозяин пребывает в сомнительном настроении.

Кстати, именно хозяина борделя я и должна была увидеть в тот самый первый вечер. Мило — албанец. Когда я по глупости спросила, приятный ли он человек, мне с сомнением в голосе ответили, что иногда он бывает и таким тоже. В итоге я не встретилась с ним сразу же, и у меня было время задать тот же самый вопрос пяти разным девушкам перед нашим знакомством. Помню, как Миша, самая молодая и самая деликатная из них, перед тем как ответить мне, посмотрела слева направо. Она не проявляла ни особой уверенности, ни энтузиазма:

— Да, пойдет.

— Это хорошее место?

— Да, да. Пойдет.

В Манеже я задала все свои невинные вопросы, и ответы, которые я получила, сегодня кажутся мне просто-напросто ужасными. Как то, как домоправительница высокомерно нахмурила брови, когда я спросила, бывают ли у некоторых клиентов особые фантазии: «Я забочусь о том, чтобы все было в порядке, чтобы никто не выходил за рамки установленного времени и чтобы клиент платил. Но я не хочу знать, что происходит в комнатах».

Она помахала ладонями в воздухе, показывая, что откровенные рассказы в случае чего тоже привели бы ее в плохое расположение духа, равно как и плохой запах. Помимо уборки и контроля за порядком, в перечень рабочих обязанностей этой молодой дамы входило: встретить клиентов, провести их к хозяину, предупредить работниц гарема, разошедшихся каждая в свой угол, и организовать «презентации» девушек. Услышать выбор клиента или угадать по его неловким описаниям, какая девушка из шести или двадцати представленных понравилась ему. Предупредить выбранную счастливицу и внимательно записать в регистре имя девушки, отведенное время и выбранную комнату. Принять оплату наличными или картой. После проводить до двери удовлетворенного и освободившегося от денег клиента, убедившись, что он остался всем доволен, но до этого, самое главное — за пять минут до конца отведенного времени постучать в дверь спальни с заботливой пунктуальностью дуэньи.

Бордель не мог бы существовать без строгих правил. Не нужно работать там, чтобы понять, что управляться с двадцаткой девушек, их гормонами и приносящими деньги красивыми телами сложнее, чем с пятьюдесятью официантками. На базе одних и тех же общих правил каждый публичный дом может по своему усмотрению дать чуть больше свободы или же забрать ее — каждый бордель дорабатывает свой внутренний регламент. Проститутка ли вы, клиент ли, вы быстро пронюхаете, кто заправляет учреждением: мужчины или женщины. Становится ясно, держат ли здесь кур, помахивая плеткой в их сторону, или независимых работниц, чувства которых надо оберегать.

Девушки никогда не приходят в Манеж в обычной одежде. Их выдает тысяча кричащих деталей.

Те молоденькие украинки, загруженные пакетами и ведущие на поводке со стразами невероятных мальтийских болонок по имени Бижу и Шери, кажется, что они всегда забегают сюда между походами по магазинам на авеню Монтень.

«Здесь можно заработать много денег, если вести себя разумно, — сказала мне домоправительница, работавшая в первый вечер. — Но большинство девушек растрачивают все. Иногда они говорят, что им тяжело платить арендную плату за квартиру! Я не понимаю, как такое возможно».

Единственная обязательная вещь для работниц Манежа — это каблуки. Проститутку здесь узнают по их высоте и изгибу. В остальном девушки имеют полную свободу в выборе одежды, главное играть по-честному и не показывать больше голого тела, чем твои коллеги. Никакого белья, только ультракороткие платья и шорты — фестиваль голых ног, подчеркнутых окантовкой самоклеящихся чулок. Однако можно ли сказать, что девушки в Манеже самые красивые в Берлине, как это написано на их сайте и визитной карточке? Поверьте мне, по приезде я их всех находила красивыми. Это был тот тип женщин, чья покачивающаяся походка взывает к плохим мыслям и непредвиденным расходам. У них были все те дешевые побрякушки, которые стыдно надеть даже в самый неприятный клуб Парижа, макияж, будто нанесенный лопатой и плохо скрывающий посредственные капризные черты. Синтетические материи облегали их задницы настолько, что можно было забыть о складках, чрезвычайно заметные дополнительные волосы, прилепленные к черепу, чтобы компенсировать слишком тонкую или гладкую шевелюру… Что-то горящее и полное жизни, пресыщенное от этой иллюзии красоты, висящей на ниточке, рассыпается, стоит только посмотреть поближе, и тогда остается лишь запах голого мяса.

В этой профессии быстрее, чем в других, и это никого не удивит, теряешь девственную непорочность. И я говорю о наивном представлении, согласно которому легко сидеть на протяжении одиннадцати часов в ожидании клиента с надеждой заработать за месяц около пяти тысяч евро. И если вас, как меня, ждет написание книги, пока половина из этих одиннадцати часов совершенно свободна, это кажется плевым делом. Но господь свидетель, что в течение двух недель, что я трудилась в Манеже, занята я была не писательством. Некоторая застенчивость, а может быть, и снобизм, мешают мне вытащить тетрадку и начать писать. А еще страх… Смутное опасение, что кто-то заметит, как я записываю мысли, и что так меня возьмут с поличным во время моего расследования. Вот так. Но и глупо отрицать тот факт, что в окружении баб, играющих на своих сотовых или переговаривающихся с кем-то по телефону, лежа на теплых диванах Манежа, трудно не дать себе погрязнуть в безделье. Сколько было выброшено пачек от сигарет? Сколько выпито яблочного сока с минералкой, просто чтобы убить время? Ремесло куртизанки заключается прежде всего в терпении.

Разговаривая со мной по телефону на следующий день, когда я впервые упомянула о Манеже, Стефану, должно быть, пришлось подавить в себе некоторое чувство вины. Пятью месяцами ранее, когда мы переходили дорогу на Скалитцерштрассе, оживленно обсуждая проституцию, я рассказала ему о статье про парижских проституток. В некоторых кварталах, и это под адекватным руководством, девушки обслуживали от восьми до десяти клиентов в день.

— Ну это же нормально! — раскричалась я. — Я уверена, что спокойно могла бы выполнить такой план.

— Ты не представляешь, что несешь, — вздохнул тогда Стефан в ответ. — Десять мужчин — это очень много.

— Узнаю, если пойду работать в бордель.

— Перестань говорить ерунду, — ответил он мне своим резким тоном, от которого казался порой таким патерналистом. — Тебе это кажется забавным, но ты бы и двух дней не протянула в борделе.

Ни он, ни я не знаем, какова была доля бравады, толкнувшая меня на этот эксперимент. Я уже не чувствую в себе той наивной храбрости, присущей двадцатилетнему возрасту. Столько всего произошло с тех пор. Но для Стефана я есть и навсегда останусь молодой и непредсказуемой самкой, у которой наполовину снесло крышу от взрыва гормонов и своей новой груди. Я представляю, как он корил себя, положив трубку телефона, понимая, что самая молодая из его любовниц живет теперь в публичном доме без присмотра в тысячах километров от него.

Пусть проституция в Германии и легальна, она подчиняется там строгим правилам, таким же, как и все самозанятые. Эта профессия не позволяет произвола, как вверху, так и внизу социальной лестницы. Девушки, как и публичный дом, обязаны с точностью декларировать свои доходы. И при всей людской честности, а в этой сфере, как и во всех остальных, она встречается редко, налеты финпола случаются довольно часто. В поиске спрятанных наличных или незарегистрированных комнат финансовая полиция способна перевернуть бордель с ног на голову и приостановить его работу. Девушке, даже красивой и образованной, будет сложно работать без регистрации в Bürgeramt[10] и номера налогоплательщика. Тупицы вроде меня, воображающие, что им никогда не придется сталкиваться с бухгалтером или стоять в очереди в налоговую, просто потому что они работают на таком поприще, где больше никто не хочет работать, очень быстро лишаются своих иллюзий. Никто не может рассчитывать на деньги, о которых государство ни сном ни духом, кроме разве что тех, кто работает на улице на счетчике у какой-то мафии.

Домоправительница, работавшая в мою первую смену, — женщина примерно шестидесяти пяти лет, говорящая на восточногерманском немецком, который мне тяжело было понять. Она была на редкость несговорчивой и отзывалась на имя Яна.

Меня особо не удивила эта дамочка, седеющий кадр, управляющий гаремом железной рукой, чье настроение меняется так же часто, как у английского кокер-спаниеля на обратном пути, любящая молчаливо покурить в темноте пустого зала. Было пять часов вечера, и мы с ней ждали вдвоем, кроме нас — никого. Две другие девушки живут здесь же, в борделе, в общежитии, предоставляемом работницам в случае необходимости, но они отсиживаются в своих комнатах до восьми часов, выходя, только чтобы попить или ответить на гипотетические звонки клиентов в дверь.

Я недолго думая назвалась Жюстиной. Сразу же. Такой выбор обрадовал бы Валентину, если бы мы с ней поддерживали связь. Это ведь был ее псевдоним, когда в восемнадцать лет мы играли в девушек из эскорта. Я выбрала имя Жюстина, потому что это легко и потому что это маркиз де Сад. Напрасно я пыталась разъяснить ей, откуда имя, Яна смотрела на меня, не моргая: «Никто не знает про это». Но в заглавной «Ж», которую немцы не умеют произносить правильно, есть какая-то экзотика, сразу же пришедшаяся ей по душе. Какой-то необъяснимый шарм, напоминающий о районе Пигаль, где она никогда не была, или о пещере Али-Бабы, в общем, о деньгах. Конечно же, я далеко не первая, кто решил сыграть на чем-то французском, но в череде Софи, Мишель, Сильви или Габриэль я единственная, кто решился на такое коварное созвучие, как это проклятая буква «Ж». Моя национальность немало помогла мне в Манеже, как, впрочем, и в других местах. Здешний хозяин нанял меня, даже не осмотрев, просто решив, что француженка должна уметь проделывать в постели секретные штуки, которые другие женщины просто неловко пытаются повторить.

Быстрый обзор тарифов, установленных в Манеже. Будучи самозваным публичным домом «высшего класса», Манеж применяет самые высокие тарифы среди домов квартала Шарлоттенбург, которых, кстати, здесь пруд пруди. В стандартную цену входят проникновение, оргазм (за час клиент имеет право кончить максимум два раза — если осмелится), но в Манеже при наличии средств клиент может вдобавок к этому позволить себе знаменитый поцелуй в губы, согласно легенде, являющийся табу для проституток (двадцать евро), фелляцию без презерватива (в лучшем случае двадцать евро), а также любые не упомянутые в прайс-листе фантазии, на которые каждая из девушек решает сама, соглашаться или нет. Эти экстра-услуги оплачиваются дополнительно, и бордель не получает с этого ни цента, хотя, по непонятным мне причинам, девушки и обязаны уведомлять о них домоправительницу.

Еще одна дополнительная услуга — бар, если вдруг клиенту захочется выпить шампанского в компании с девушкой. Имеющиеся в наличии комнаты тоже не все одинаковые. Тарифы, указанные выше, касаются только трех самых простых комнат, тоже по-своему роскошных. Слово, скажем так, не то, но нужное слово от меня решительно ускользает. За остальные четыре комнаты ввиду их площади, качества мебели и высокотехнологичного оборудования (я говорю о сломанном джакузи в комнате номер 5 и открытом душе в комнате зального типа, куда можно вместить трех лошадей, а значит — целый строй клиентов и девушек) нужно будет дополнительно оплатить сто пятьдесят евро, с которых девушки получают процент. Если судьба приводит клиента, желающего выпить бутылку шампанского в комнате с джакузи и подарить себе проститутку, которая поцелует его в губы, что уж там, отсосет ему без резинки и даст трахнуть себя в зад, — такой клиент один финансово выполнит план целого вечера. Однако и речи не может быть о том, чтобы уйти с работы до конца положенной одиннадцатичасовой смены, выполнен план или нет. Говоря по правде, конец ночной смены зависит от клиентов. И те, что пьют или одновременно пьют и принимают кокаин, вполне могут продержать публичный дом открытым настежь до полудня.

Вот почему сначала я пыталась выходить на смену как можно раньше, пока не поняла, что днем это место пусто, как казино, открытые двадцать четыре часа в сутки, которых в Берлине развелось очень много. Клиенты прекрасно знают, что днем в борделе находятся только две или три девушки, и часто не те, кого им подавай. Вечернее изобилие гораздо более привлекательно.

В первый вечер к восьми часам ко мне присоединяется Габриель, высокая болгарка, не отводящая глаз от своего телефона. Спросив у меня, работаю ли я здесь или слежу за баром, она вроде награждает меня приветствием, и на этом наше общение заканчивается. Чуть позже появляются Мишель и Никола, две сестрички-украинки, которым едва можно дать восемнадцать, хотя на самом деле им двадцать семь и двадцать восемь. В этот раз Мишель возвращается из гостиничного номера клиента, в руках — куча упаковок конфет и шоколада. У нее и ее сестры есть несколько не очень многочисленных, но постоянных клиентов, вечно советующих им побольше есть. Потому как, вопреки тому, что можно было бы подумать, худоба мало ценится в борделе. Если укутанные в платья и на каблуках, делающих их похожими на жеребцов, эти девушки и производят определенное впечатление, то голые и босые худышки вызывают, скорее, легкое чувство жалости и боязнь сломать их напополам. Из-за своей костлявости сестренки кажутся уязвимыми и едва совершеннолетними, и обычному клиенту гораздо больше хочется накормить их, чем обрекать на адские скачки, на которые вдохновляют проститутки в теле и с более солидным тазом.

Габриель, две сестры и я — довольно широкая палитра, мы не представляем прямой конкуренции друг для друга. И вопреки моим прогнозам две малышки соглашаются ответить на все мои вопросы о работе в борделе. Я уже готовлюсь задать очень пикантный вопрос, когда гулко раздается то, что станет началом моей карьеры, — первый звонок в дверь за весь вечер. Посетитель был настолько банальной внешности, что можно было призадуматься, законно ли все это. Ему было около сорока, на голове виднелась небольшая залысина. Я обещала себе помнить все, но, вот видите, не могу отыскать в памяти даже его имя. Рик? Дэвид? Ну как же звали этого подвыпившего канадца, ни разу ранее не бывавшего в борделе? Мы оба неуклюже мялись в большой комнате номер 3 с камином из мрамора и непомерных размеров балдахином над кроватью. Ведь когда клиент попадается на крючок, самое сложное только начинается — для меня.

Хорошо, пять минут можно и полюбезничать, а что потом? Если для мужчины это первая встреча с проституткой, он в некотором смысле платит и за то, чтобы не делать первый шаг. Можно сказать, что, благодаря этому судьбоносному канадцу, я выработала свою технику атаки — говорить о всякой бессмысленной ерунде и, не прекращая свой монолог, беззаботно забраться на кровать, а потом швырнуть платье в другой конец комнаты. И даже когда я уже сняла с себя все, успех еще не гарантирован. Клиент-новичок еще совсем не готов овладеть этой наготой, от вида которой тревога в буквальном смысле сковывает его. Несложно представить себе, какие дилеммы в стиле Корнеля мучают его: действительно ли ему хочется трахаться? Может, просто мысли об этом было уже достаточно? Как сделать так, чтобы возбудиться прямо сейчас? Да зачем? Вы наверняка покажетесь себе самому простофилей, заплатив сто двадцать евро за плохой и быстрый перепих с женщиной, чья профессия — спускать свои трусы по десять раз на дню.

И в самом деле, как только этот мужик разделся (поспешно и смущенно хихикая), я вижу, что эрекция у него настолько неуверенная, что натягивать на нее обязательный презерватив будет проблематично. Если секс с мужчиной, вызывающим у вас примерно такой же интерес, как сломанная лампочка, может показаться неприятным, то мысль о том, что этот тип будет медлить с финалом из-за какой-либо неполадки, неприятна, как никакая другая. И напротив, тот же самый мужчина может обернуть ситуацию в свою пользу, сразу же выставив напоказ твердый и заинтересованный стояк. Потому что — все просто, — когда ты лежишь, прижавшись к торсу без разницы какого мужчины, довольно легко забыть его лицо и видеть только этот общий знаменатель, благодаря которому их всех можно сложить в одну корзину. Хоть ни один член и не похож на другой, эта часть тела одинаково симпатична, успокаивает и вызывает меньше страха, чем некоторые лица. А кольцо, сверкающее на безымянном пальце, тоже обнадеживает. Оно помогает понять, что все относительно. Мужчина может быть банальным и лишенным всякой чувственности, но мысль о том, что где-то в этом мире есть женщина, которая довольствуется им, а может, даже счастлива с ним забесплатно, оставляет надежду на то, что не все потеряно.

Мы оказываемся лицом друг к другу на слишком большой кровати, нас окружает неловкая тишина, из зала доносится пустая болтовня девушек. В моей голове с небывалой скоростью вертятся хитрости куртизанки, что я еще не успела испробовать. Не нужно слишком торопиться, никакой спешки, хоть эта идея и кажется соблазнительной, но никто бы не захотел провести оставшееся время, играя в гляделки. И, самое главное, никто не захотел бы приступать к второму акту, включенному в стоимость. И дело не в лени, а в том, что второй раз всегда требует больше усилий, так как присутствует опасность, что клиент не будет кончать слишком долго или совсем не кончит, — это связано с возможностями мужчины, который требует обеспечить его повторным оргазмом, пока тикают стрелки часов.

Хотя, если говорить о сложностях, не обязательно заходить так далеко. В нашем случае канадец старательно пытается сдерживать себя, и ему это удается, причем так, что в итоге кончить у него не получается совсем. В промежутке между первым виноватым поцелуем и Яниным повелительным стуком в дверь возникает момент, когда он мнит себя хозяином положения и собственной эрекции настолько, что останавливается и спрашивает, может ли он зайти сзади. Неуверенная, я оглашаю ему цену, убежденная, что он предпочтет оставить это в фантазиях. Но, видимо, анальный секс даже у супружеских пар случается нечасто или деньги перестают быть проблемой, когда твердый пенис тянется к пупку. Его не пугает цена в сто лишних евро, чтобы взять меня сзади. Однако то, что я объявила цену и что он получил разрешение, сделало его мечты реальными. Пока я встала в позицию, юношеский стояк свернулся в комочек. Я без особой надежды перепробовала все, что было в моих силах, начиная слегка терять терпение. Мы все еще старались, когда Яна постучала в дверь.

Грустно говорить мужчине, что он не кончит, несмотря на все ожидания. Меня, дебютантку, мучает профессиональная совесть. Впрочем, канадец не обижается на меня. Думаю, что он отправляется восвояси, в свой гостиничный номер, затерянный где-то между Фридрихштрассе и площадью Жандарменмаркт, золотым треугольником бизнесменов. Немного расстроенный, он наверняка готов закончить рукой то, что начала я с самыми добрыми намерениями. Вспоминая об этом случае, он, скорее всего, не видит смысла в потраченных на это деньгах, да и вообще в этой разочаровавшей его истории. Вернувшись в Торонто или бог знает в какой угол англоговорящей части Канады, он сможет рассказать своим друзьям, что побывал в публичном доме и переспал с молодой грациозной француженкой, разрешившей ему залезть во все три ее дырки.

Думаю, что он немного переделает финал истории.

Так вот, свою карьеру и эту книгу я начала в Манеже — в тепле экстравагантной роскоши огромных апартаментов, не в состоянии избавиться от ощущения, что медленно оказываюсь запертой в ловушке. Довольно быстро я начала бояться и плохо спать, тревожась, что переоценила себя. То, что среди начальников и проституток были почти исключительно представители восточного блока, не помогло мне ощутить атмосферу легальности. Меня практически постоянно посещали настойчивые видения, как меня отправляют в албанский бордель, предварительно забрав паспорт. Опасность поджидала повсюду: начальник, девушки, клиенты, непробиваемый подручный Максимилиан. Я жила в страхе разоблачения той части моей личности, что больше относилась к писательству и журналистике. И, как бывает в кошмарах, я говорила себе, что ничего со мной не произойдет, если я не буду показывать им своего страха.

Правда, мне не пришлось ждать долго, чтобы дать окружению увидеть мою панику. После ухода канадца вечер однозначно задавался глухим. Не было видно ни одного клиента, даже двух-трех неисправимых завсегдатаев. Все девушки, а их было больше десяти, рассыпались по большому залу для «презентаций». Болтливые украинки, стоявшие группами, болгарки, румынки, прогоняющие скуку с помощью сотовых телефонов. Их разговоры было не понять, во всяком случае мне, и я в одиночестве сидела на диване, выкуривая одну сигарету за другой.

К двум часам ночи, в очередной раз вздыхая, я предупредила Мишель и Николу, что ухожу. Удивительно, по ним нельзя было сказать, что они скучали, будто время скользило по ним, толкая их разве что на перемещение из одного угла зала в другой.

В коридоре я столкнулась с домоправительницей, раскладывавшей полотенца по полкам.

— Я думаю, что пойду, — попытала я удачу, хоть и трусила.

Она коротко хихикнула.

— О нет, тут все не так, — ответила она мне.

Мои кошмарные видения военного борделя в Албании разгорались с новой силой. У меня украдут паспорт, я не успею что-либо объяснить своей семье, они будут плакать и умирать от страха. О том, где я, знали только Артур и Стефан, и то совсем немного. Стефану придется перевернуть вверх дном свое посольство в Лондоне, чтобы меня экстрадировали, но в какую страну? Мое сердце начинало биться как сумасшедшее, и я невнятно пробормотала: «Правда?», на что она ответила:

— Смена длится одиннадцать часов. По идее, ты должна остаться тут до четырех.

— Но клиентов нет. И девушек слишком много.

— Все равно. Такие правила.

— Ладно. Нет проблем.

Видимо, выражение лица у меня было настолько потерянное, что она окликнула меня из коридора:

— Слушай, если хочешь, я спрошу у хозяина.

Я не стала препятствовать, хотя ее хмурое лицо и тон голоса явно свидетельствовали о том, что ей совсем не хочется помогать мне.

Не знаю, чем я заслужила возможность уйти раньше времени. Я ни разу не видела, чтобы Мило хоть кому-то оказывал услугу, совсем ни разу. Я не вела счет появлениям домоправительниц из маленького зала, где Мило, его компаньоны и другие приспешники самого разного калибра пили и мололи языками до самого утра с длинными сигаретами в зубах. В такие дни эти дамы обычно манили пальцем одну из девушек. Обычно тех же самых из раза в раз, и часто — ту же самую. Все потому, что Мило хотел с ней поговорить. Не могу сказать, что происходило в эту минуту в голове той девушки, которую позвали, но со стороны казалось, что вид у нее как у несправедливо отправленной на расстрел узницы. Иногда Мило выходил собственной персоной пообщаться с девушкой в уголке. С ними со всеми он говорил на одном и том же языке. Поэтому я так ни черта и не смогла понять, но не нужно было владеть языками, чтобы угадать настрой его речей. Внимание Мило привлекали в основном Габриель и Миша. Миша — маленькое сокровище родом из Румынии, часто сидящая в одиночестве. Ей можно дать лет шестнадцать, но и в свои девятнадцать она все равно самая молодая в Манеже. Она выглядит как побитый щенок и потому кажется подозрительной, но милой, и, когда она улыбается, на щеках у нее появляются ямочки. Другие девушки, в том числе и румынки, никогда не садятся с ней рядом. Могу предположить, что и начальство не было о ней высокого мнения, потому что даже во время «презентаций» Миша сохраняла лицо хмурого подростка, которого отвлекли от переписки в фейсбуке (что, наверное, было правдой). А вечером, когда появлялись мужчины, ждущие, что сейчас их станут соблазнять, пока они сидят с бокалом шампанского в руке, она с поразительным талантом исчезала в темных уголках и появлялась вновь, как только клиент попадался на крючок другой. Короче, к бизнесу она проявляла довольно сдержанный интерес. Мило звал ее почти каждый вечер, но она и тут не оставляла свою упрямую мину, никогда. То же самое происходило, когда Сандор, веселый партнер Мило, подкатывал к ней, надо сказать, более мягко.

Может быть, мне разрешили уйти, потому что именно я обслужила единственного за весь вечер клиента. А может, потому что я была француженкой, и такая честь невероятно льстила Манежу, а значит, мне нужно было угождать. Или же они не захотели спугнуть меня и мою добрую волю новенькой, или, скорее, то, что от нее оставалось.

Возвращаясь домой, я уже накрутила себя, составив каталог более или менее резонных и более или менее обоснованных страхов. У меня была возможность больше никогда туда не возвращаться, но я вернулась на следующий день, и через день, и приходила туда почти ежедневно в течение двух недель. Все потому, что за один вечер я поняла, что именно вдохновило все эти грустнейшие произведения о проституции. И из гордости, потому что для меня даже речи не могло быть о том, чтобы разродиться наивной или слезливой книжкой или, хуже того — книгой, которая затронула бы лишь одну из сторон этой работы, — я убедила себя, что обязательно найдется что-то красивое или смешное, о чем я смогу написать, даже если для этого придется соскребать это с самого дна. Я надеялась, что мой голос очеловечит реалии проституции, потому что именно в этом заключается сила книг, пусть я и один в поле воин против этой лжи.

Если бы я никогда не побывала в Манеже, то не смогла бы оценить нежность Дома, обеспечившего этой книге иной взгляд на вещи. А если бы я продолжила упрямиться, если бы осталась в Манеже вместе с Мило и его гаремом с грустными глазами, то написала бы ужасную книгу, такую, каких тысячи. И кто знает, где бы я писала ее: может, в Албании?

«Подобных заведений…»

— Подобных заведений в Шарлоттенбурге много, — говорит мне Яна, никогда не использующая слово «бордель». — Но это место — самое лучшее. В других заведениях девушки кричат о помощи.

Значит, наверняка есть места хуже, чем Манеж, до такой степени, что по сравнению с ними работа на Мило кажется освобождением. В Т., например, недавно запустили тариф/tat rate[11], что в целом означает, что за час клиент имеет право получить оргазм столько раз, на сколько способен человек, — ну или хотя бы попытаться. Рядом с такими порядками тяжелое постукивание кулачка Яны должно казаться благословением. Опять же в Т. некоторых девушек выгоняли, потому что они отказывались отсасывать у клиента без презерватива. В каждом доме свой неповторимый ад. В Манеже, по моему мнению, муки заключались в бесконечном и подтачивающем терпение ожидании. От скуки зависит гораздо большее количество параметров, чем мы можем себе представить. Посадите вместе десять девушек, испытывающих по отношению друг к другу сердечное равнодушие, заприте их без малейшей фиксированной платы, внушите им всем ощущение того, что они теряют лучшие дни своей молодости самым скандальным образом, и, когда первый клиент покажет свой нос, не подозревая, что представляет собой и денежную манну небесную, и шквал надежды, вы получите стаю истеричных самок. Вот таким образом в Манеже и рождаются обиды и зависть — все из-за исключительной редкости клиентов. Это раздражает как начальника, так и домоправительниц, распространяющих среди и без того печальных девушек атмосферу неосязаемого и скрытого давления. В некоторые дни, если не сказать ежедневно, лучше не попадаться под ноги Яне. Каждый раз, когда она проходит мимо, нагруженная пустыми и полными бутылками, и бормочет что-то себе под нос так, что кажется, она вот-вот взорвется, словно по волшебству, все вокруг опускают головы. Когда дел больше нет, Яна усаживается рядом с баром, прихватив с собой радио, или же забирается на кровать в комнате номер 6, окно которой выходит в зал, чтобы наблюдать за нами. Тогда, окруженная тремя сотовыми и одним городским телефоном (вдруг кто-то позвонит?), она включает свой планшет и пытается отвлечься, прогоняя плохое настроение с помощью какого-нибудь ток-шоу на немецком.

Когда ее снова мучит отсутствие занятости, она покидает свое убежище и присоединяется к нам, сидящим на диванах в зале, чтобы выкурить пятьдесят девятую Pall Mall и поведать о проблемах, которые встретятся ей на обратном пути в Штеглиц и для которых не найти даже прилагательного. Автобус М49 часто уходит раньше положенного, и, если упустишь его, приходится двадцать минут ждать следующий. И, боже милостивый, сделайте так, чтобы не было дождя, как вчера, потому что она за всю ночь не сомкнула глаз, но все же этим утром была здесь, меняла постельное белье, а от этой кабалы она могла бы и воздержаться ввиду отсутствия клиентов — ни одного, черт подери, какое говно! Кажется, что Яна, несмотря на свою фиксированную зарплату, страдает от безделья больше, чем девушки.

Как и на любом поприще, пропадает мотивация. Ты приходишь, настроенный побить все рекорды, а в результате чувствуешь лишь огромную лень, такую, что первый долгожданный зевака становится нежелательным элементом, потревожившим нездоровое спокойствие. Что видят клиенты, оказываясь в большом зале, остается неизменным от вечера к вечеру: куча девушек, поднимающих к ним свои утомленные лица, словно раздробленная стая сурикатов. Армия айфонов окрашивает их мордочки в сверкающе-голубой цвет. Музыку в стиле хаус можно было бы стерпеть, если бы кто-то танцевал, только правда в том, что не танцевал никто, и это придавало залу атмосферу провинциальной дискотеки с завышенными амбициями, чьим посетителям с трудом удается поймать кайф. Некоторые девушки мельком рассмотрят клиентов и, притихнув, поворачивают на своих каблуках обратно — можно не сомневаться, что позже Мило сделает им выговор. Сейчас он отчаянно потягивает свою сигару в маленьком зале, но впечатление создается, что глаза у него повсюду. Все дело в том, что в таком борделе, как Манеж, путь к завоеванию клиента тернист: сначала нужно презентовать себя так, чтобы тебя заметили и предложили чего-нибудь выпить. Здесь самое главное — так или иначе обойти пятнадцать других претенденток. Но это не гарантирует девушке, что в конце концов она уведет данного клиента к себе в комнату. Не всегда сразу отличаешь мужчин, пришедших за сексом, от тех, что хотят просто продегустировать вино в приятной компании, с чего девушка получит не более двадцати евро. И работницы Манежа идти на такой риск не предпочитают. Застрять в компании болтуна — значит, возможно, упустить шанс оказаться в объятиях менее вялого клиента. И если удача распорядится так, что, по-хорошему ли, по-плохому ли, тебе все же найдется работа, в конечном итоге, когда клиент уходит, ожидание возобновляется, только все становится хуже, потому как тебя начинает клонить в посткоитальный сон — зовет лечебная сиеста.

Можно было бы подумать, что свободное время подталкивает девушек к интеллектуальным занятиям или общению с коллегами. Но разве можно провести беспроводной интернет в таком месте, как Манеж, и надеяться таким образом наладить между дамами искреннюю дружбу. Да и мне, кстати, ни разу в голову не пришло открыть книжку, пока мы отсиживались, словно растения, в одном из двух залов. Я набралась храбрости лишь раз: принесла с собой огромную антологию Пауля Низона, подаренную на Рождество моей немецкой бабушкой, и поняла, что иногда литература бывает скучнее, чем безделье. В тот день я металась между желанием поговорить с девушками и страхом начать беседу неумело. Мне казалось ясным как божий день, что что-то столь претенциозное, как книга, не поможет мне наладить контакт, а, скорее, отгородит меня от их микрокосма. У меня так и не получилось найти нужный тон, чтобы настроить их на откровения. Как-то вечером я спросила у двух сестер, бывало ли, что некоторые клиенты пытались заставить их сделать что-то вдвоем, и думаю, что они не до конца поняли мой вопрос. Мишель ответила, что все зависит от предложенных денег. В ее глазах не было ни следа отвращения, которое у простых смертных спровоцировала бы одна мысль о лизании киски своей сестры или хотя бы о поцелуе с ней. Или же я была слишком извращенной для простецкого и коммерческого эротизма этого местечка, или же, наоборот, порок настолько глубоко осел в них, что табу инцеста переставало быть таковым, ты только заплати. Но я сомневаюсь в этом. До определенного предела у обитательниц Манежа можно попросить что угодно, и максимум, как они на это отреагируют, — нахмурятся. Нужно сказать, что в месте, где кокаин подают по щелчку пальцев, девушки собаку съели на всяких экстравагантных выкрутасах. Ничто не может шокировать их, и они давно привыкли не ждать никакой помощи от начальников или домоправительниц: ни физической, ни психологической. Есть в их головах специальное, закрытое на замок отделение, куда девушки прячут воспоминания о клиентах, слишком пьяных или обкуренных, чтобы притрагиваться к ним или разговаривать с ними прилично, о грубом сексе или унизительных фантазиях клиентов. Это отделение темнее всех спален Манежа, и там растворяются едкие запахи пота, грязных пенисов, парализованных от плохого шампанского языков, появляясь вновь только посреди ночных кошмаров или в минуты одиночества, когда ни одна радостная мысль не может прийти на ум.

Как бы я хотела проникнуть, пусть поверхностно, в эти одинокие головы с хмурыми лицами, в гущу секретов будуара, настолько тяжких, что никто их не слышит. Однако не потребовалось много времени, чтобы девушки растеряли к моей персоне и без того рассеянный интерес, и это несмотря даже на то, что я заслужила некоторое уважение со стороны Мило и Сандора.

На четвертый день моей работы в Манеже случился неожиданный наплыв клиентов, на который уже давно никто не надеялся. Первый из них выбирал между мной и Габриель и не устоял перед сладким зовом французского шарма. После я прохлаждалась в баре со стаканом газировки. Я добивала первую сигарету из второй пачки за день, когда в зал аккуратными восторженными шагами вошли двое мужчин. Один из них был высоким и лысоватым. По эстетической шкале борделя такому мужчине девушки дают оценку «совсем неплох»: на вид он был безобиден и неглуп, чем-то смахивая на Генри Миллера (или на Брюса Уиллиса). Впрочем, это не вызывало у меня достаточного прилива адреналина, чтобы поднять задницу со стула и пойти представиться.

С его дружком же — все наоборот. Когда мы встретились взглядами, что-то произошло, что-то вроде мягкого рокота, и внезапно я растеряла все свои проститутские замашки. Мы смотрим друг на друга, будто время замерло, он так похож на мужчину, которого я сильно любила много лет назад. Я даже забываю улыбнуться, застыв, и он приближается ко мне, словно мальчик к девочке, с широко раскрытыми глазами, полными счастливой застенчивости. Глаза мои опускаются, и я смотрю на газировку, чтобы скрыть румянец на щеках, и, должно быть, это лишает его храбрости, потому что, когда я вновь поднимаю их, он со своим лысым другом стоит в другом конце бара и заказывает джин с тоником. Я прикуриваю новую сигарету, продолжая сидеть на месте и мять швы своего платья. Стоит мне посмотреть на него исподволь, как я ловлю на себе ответный взгляд его глаз, обрамленных длинными ресницами. На их фоне все остальные детали лица как будто пропадали. Клянусь, мы исподтишка ищем друг друга, словно сидим в баре, будто и намека не было на деньги, а я оказалась здесь случайно. Так продолжается, пока Сельма, молодая болгарка с темными волосами, высокая, как лиана, не присаживается на край моего табурета. Сельма склоняется надо мной и шепчет на ухо как прозорливая подружка:

— Пойди поговори с ним! Иди давай, он смотрит на тебя!