Дом

Это заставляет Инге импровизировать, на ходу выдумывая оправдания, не оставляющие клиенту выбора: «Виктории было нехорошо, и она ушла домой», «Виктория все еще занята, видно, в расписании визитов произошел какой-то сдвиг», — а иногда и вовсе: «Она больше тут не работает, кто назначил вам встречу с ней?.,» И порой, прямо перед тем как тяжелая входная дверь захлопнется, в коридоре раздается громогласное нытье клиента, снова уходящего ни с чем. Посреди нытья, словно бутылку в море, он бросает напоследок: «Я знаю, что ты здесь!.. Силке, я отлично знаю, что ты здесь!..» Нам так и не удалось определить, является ли Силке настоящим именем Виктории или же это псевдоним, которым она пользовалась много лет назад и который забыли все, кроме этого мужчины. Эти клиенты приходят, чтобы заманить ее в ловушку? Так она думает. Даже когда она одета в нормальную одежду, трудно не догадаться, какая у Виктории профессия. Что-то связанное с мужчинами, по-другому и быть не может. Со временем ей, может, удалось бы убивать в зародыше всякую возможность шантажа, если бы она совершенно откровенно говорила о своем ремесле. Ее манера держаться и отличное настроение не оставляют впечатления, что она чем-то смущена. Сама я в итоге стала думать, что мужчины, выкрикивающие ругательства, когда их провожают к выходу, те молодые парни, у которых слезы выступают на глазах, когда им предлагают выбрать другую девушку, и хитрецы, записывающиеся дважды под фальшивыми именами (напрасно, так как Виктория всегда сначала смотрит в щель замка), вовсе не хотят заманить ее в ловушку, а скорее — до сих пор пребывают под действием волшебства, коим она одарила их как-то в спальне, — какой-то секретный прием, который они не променяют ни на что другое. Как тот тип, кого я как-то вечером проводила до выхода. Он опрокинул горшок у входа, став вдруг таким неловким, а Виктория больше ни разу не захотела снова встретиться с ним. Придя в следующий раз, он нетерпеливо переминался с ноги на ногу с возбуждением влюбленного девственника, которому открыли глаза на окружающий мир. Расстроившись, он выбрал Хильди, немного похожую на Викторию, — очень смутно, если на улице туман. И Хильди рассказала потом, что он медлил на протяжении всего пути от спальни до душа и от душа до объятий Хильди, что у него долго не вставал и кончить ему тоже было нелегко. Все это время он не открывал глаз. Уже уходя, он вытащил из кармана коробочку с драже, обтянутую ленточкой с этикеткой, на которой было розовым выведено «Виктория» и вместо точек над і были нарисованы два сердечка. Он извинился и просунул в ладонь Хильди двадцатку, попросив ту пообещать поцеловать за него высокую Викторию и убедиться, что конфетки дойдут до нее с комплиментами от Лаззло.

— С некоторыми задаешь себе вопрос, о чем они думают во время секса. В его отношении, во всяком случае, все ясно, — проворчала Хильди.

Она немного обиделась, что вполне объяснимо для девушки лет двадцати, когда ей предпочитают сорокадвухлетнюю Викторию. В реальности, мне кажется, что, щелкая драже, от которых Виктория презрительно отказалась, Хильди думала то же самое, что и мы все: почему она? Господи, ну что есть такого в Виктории/Силке/Ясмин, что все они за ней увиваются? Я бы десять раз предпочла ей Хильди, не бросив и взгляда на эту высокую, огромную валькирию, будто вырезанную из бумаги с помощью косы, с ее широким, почти квадратным задом и до невозможности светлыми волосами. Ей свойственна та самая ворчливая апатия проституток — именно такими их воображают. Она появляется, вяло протягивает руку и мямлит имя, используемое в данное время. Она не тратит усилий, притворяясь, что рада познакомиться с кем бы то ни было. Иногда она забывает снять носки и вихрем проносится мимо, а за ней следует запах проглоченной ранее еды: она мало думает о тех, кто позднее приложится к ее губам. По ее одежде и парфюму за километр можно догадаться, что она проститутка, но в целом в ней нет ничего, что делало бы ее чем-то лучше других девушек.

С тех пор как я стала видеть букеты и драже, с тех пор как стала слышать красавчиков-мужчин, отправляющихся восвояси в стенаниях и с членами в состоянии эрекции, не замечающих красоты Хильди, предпочитая ей лошадиный зад Виктории, меня снедает любопытство. Может быть, ее стать и бесцеремонность подхлестывают инстинкты, равнодушные к нюням красивых девушек. Может быть, ее показное нежелание быть выбранной, этот избегающий встреч взгляд, словно у ученика, молящегося, чтобы его не спрашивали, вызывает у мужчин, уставших от меркантильной доброй воли других проституток, желание укротить ее, хочет она того или нет. Эта рискованная техника «все или ничего» — может, это храбрость, которая появляется после десятка лет работы в публичном доме?

Когда она проходит мимо нас (ее улыбка в адрес коллег так же широка, как очевидна грубость по отношению к клиентам), мы мысленно приподнимаем ее ультракороткие юбки. Если мы видим ее нагой, а это случается часто, мы с легким унынием начинаем разыскивать в ее складках разгадку секрета. Дело должно быть в чем-то, что чувствуют мужчины, тогда как мы остаемся к этому равнодушными, зато с полными зависти головами. Эсме даже отправила одного из своих клиентов на разведку, но тот, полный любви к ней, разочаровал своим докладом, уверяя, что Виктория была слишком широка для него. Слишком широка? Может, в этом весь секрет?

Как-то я услышала крики Виктории за закрытой дверью. Мой клиент был в душе. Я пошла за чистыми полотенцами и застыла, приложив ухо к перегородке, заинтригованная песнопениями, доносящимися сквозь сладенькую музычку. Мой клиент застал меня вот так, в позе бездельницы, и просто улыбнулся: «Это та, высокая!» Я тогда спросила у него, что же она проделывает такого особенного, такого соблазнительного, но Гектор отклонил разговор знаком руки, делая вид, что не хочет сдавать чужие фишки.

Как будто, господи, Виктория была его коллегой, а не моей! Что, в конечном итоге, доказывало, что даже мужчины более застенчивы и уважительны, чем я. Отныне со своими длинными, почти белыми волосами и шелковым пеньюаром с рисунком из звездочек Виктория кажется мне ведьмой, оседлавшей белого лебедя при наступлении ночи, когда дьявол посещает мир смертных. Это появление, о котором Марк Болан мог бы сочинить песенку, можно пропустить, лишь только моргнув глазом.

If There Is Something, Roxy Music

Тибо спокойно снимает с себя одежду.

— Извини, что приходится идти в Сиреневую, просто в Доме полно гостей.

— О, не беспокойся, я люблю эту комнату.

— А на меня она нагоняет меланхолию.

Тибо — завсегдатай борделя. Он знает его лучше, чем я. Он привык к разговорам о клиентах, привык к стуку каблуков девушек в соседней комнате. И его никогда не пугала эта вульгарная комната, простенько освещенная сиреневыми неонами, куда мы почему-то регулярно попадаем, будто у комнаты такая аура. Пугала не больше, чем запахи дезодоранта, спермы или этот прозаичный рулон бумажного полотенца на ночном столике. Тибо нравится быть окруженным женщинами, их смехом. Ему нравится, когда они хлопают его по плечу, пересекаясь с ним в коридоре, и когда проститутки-старожилы дерзко притворяются, что упрекают его за неверность. Ему нравится даже подготовительный процесс, за которым он следит, не выпуская ничего из виду: расстеленные крестом на покрывале полотенца, презервативы, что мы достали из наших мини-сумочек, бесцеремонность девушек, раздевающихся перед ним, продолжая разговаривать и грубо вытирать те части тела, которые только что подмыли в биде.

— Ну и как у тебя дела?

— Все хорошо.

— Я уже думала, что ты пропал.

— У меня были проблемы со здоровьем.

— Вилма рассказала мне. Ты был в больнице, так?

— Вилма сказала тебе?

— Из уважения, ты же знаешь. Мы говорили о том, что ты не приходишь. Она беспокоилась о тебе.

— Это мило. Мне сделали операцию на сердце. Пришлось две недели полежать в постели.

— Но теперь тебе лучше? Все прошло?

— Да, но доктор предупредил, что я должен завязать с кутежами, наркотиками и девочками. Хотя бы на какое-то время.

Он полностью голый сидел напротив меня, я сидела, скрестив ноги, и отлично видела его печальные глаза.

— Не скрою, что мне немного грустно. Я так привык гулять, быстро ездить, не спать… У меня всегда были планы, которые радовали меня. Как приходить сюда, например. Но с тех пор как я остался без работы, у меня меньше денег, поэтому я и прихожу реже. Мне скучно, вот и все.

— Займи себя чем-то другим. Почитай немного.

— Я только закончил огромный том Франзена — неплохое чтиво. Но мне не хватает всего этого.

— Подожди немного. Почитай Филипа Рота, тебе понравится.

— Я предполагаю, что зашел слишком далеко. Десять лет назад я бы и представить не мог, что что-то подобное случится со мной. Я трахался без остановки, слишком много пил… Думаю, я расплачиваюсь за это сегодня. Даже не говоря о деньгах. Понимаешь, я приходил сюда четыре, пять раз в неделю, и никаких трудностей с эрекцией у меня не было. Сейчас я хорошо понимаю, что, если не подождать три дня перед следующим визитом, мне будет трудно. Со мной будет нудно. Мне уже не тридцать, — улыбается Тибо, которому только-только исполнился сорок один год. — Вдруг жизнь стала казаться мне пустой. Я похоронил отца шесть месяцев назад, не знаю, рассказывала ли Вилма тебе об этом…

— Нет. Мне очень жаль.

— Это очень странно — хоронить отца. А для мужчины, может, даже более чем странно. У меня нет ни сестры, ни брата. Я посмотрел на опускаемый вниз гроб и подумал: это странно, что уж там. Подумал, что следующий на очереди. В голове мне все еще пятнадцать лет, я все еще сын. А теперь мой отец мертв, а у меня ни жены, ни детей… Если бы я мог гулять, это хотя бы отвлекало меня от раздумий.

— Почему ты не найдешь себе какую-нибудь миленькую женщину?

— И когда я буду видеть всех вас?

— Ты будешь поступать, как и все остальные, будешь все равно приходить к нам. Будешь поступать не по правилам.

— Мне нужно бы повзрослеть в один прекрасный день.

— Никто никогда не говорил, что это обязательно. Тибо лопается от смеха и прижимает меня к себе.

Я чувствую биение сердца в его груди, и мне нечего сказать. Может, оно стучит чуть медленнее, чем обычно?

— Нет, брак… Не уверен, что это для меня. Я женат на этом месте, мне этого достаточно. У меня несколько супруг в неделю, и мы никогда не ссоримся.

— Не беспокойся. И такой день наступит. У нас у всех есть паршивые периоды.

— А ты как? Работа над книгой продвигается?

— Продвигается потихоньку. Сейчас у меня голова не тем забита.

Ты пишешь там обо мне?

— Надо бы!

— Ты знаешь, что, если тебе нужны истории, мы можем пойти выпить по стаканчику, и я расскажу тебе о моем большом опыте в качестве клиента!

— У меня есть твоя визитка. Когда я снова засяду писать, то позвоню тебе.

Его визитная карточка, действительно, все еще лежит во внутреннем кармане моей сумки. Иногда я думаю о том, чтобы позвонить ему, убежденная, что его бесцеремонность, возможно, поможет мне начать писать, нажмет на какой-то внутренний рычаг, но, в реальности, я знаю, что у нас с ним одна и та же проблема. Мы ждем выхода одной и той же книги, оба боимся плохо ее написать и испортить истории, которые храним внутри себя, тогда как в первозданном виде они больше похожи на притчи.

С любым другим клиентом я дождалась бы конца работы, прежде чем завести подобный разговор, но Тибо не нуждается в какой-то особой обстановке, чтобы вспомнить, для чего он здесь. Ему вполне хватает спектакля голого тела. У него уже стояк, он кусает мою губу, и взгляд его возбужденный: Тибо уже не помнит, о чем мы разговаривали только что, и вообще, разговаривали ли мы. Если бы Тибо был женщиной, из него вышла бы идеальная проститутка.

«Ну, расскажи мне, часто ли тебя тут снимают? Расскажи». Он задает этот вопрос Вилме, Эсме, всем женщинам, вот уже долгие годы работающим здесь и пребывающим в хорошем настроении, только если их часто снимали. На этом заканчивается вся его фантазия: иллюзия мужчин, воображающих, что только они за все платят. Так и подмывает ответить ему на этот вопрос: «А ты как думаешь, братишка?» Я, кстати, обдумывала этот вариант, но после вспомнила его грустные глаза и тихо прокудахтала: «Сегодня четыре раза».

Что, кстати, неправда, так как я только что пришла на работу, но это, конечно, не то, что Тибо хотелось бы слышать.

Beware My Love, Wings

Попрощавшись co всеми разом, Лотта наконец спускается по лестнице, толкает дверь сада, и ее засасывает суета торговой улицы. В ее руке — большое кофе латте, а в голове — мирные планы: почитать в парке, находящемся в нескольких метрах отсюда. Запахи из соседнего турецкого ресторана, напоминающие ей о работе, когда она приходит сюда утром, становятся ароматом свободы, когда трудовой день подходит к концу. И так, по щелчку пальцев, она забывает сегодняшних клиентов. Она становится просто девушкой с кошельком, полным денег. Она устала, наверное, как устает учительница физкультуры или массажистка. Надо сказать, что это приятная усталость — ничего общего со страданием, что могли бы представить себе никогда не бывавшие в борделе люди. Это усталость, обещающая хороший сон в самом разгаре дня. Сейчас прекрасно было бы помочить ноги в озере. Лотта хорошо поработала, и город, к которому она вернулась, кажется, открывает объятия ей навстречу. Завтра она пойдет загорать на озеро Ванзее — она заслужила этот отдых после двух дней в сумрачном доме, где тела становятся равномерно бледными, как молоко с гранатовым соком.

Лотта присаживается на траву поближе к асфальту. Какое удовольствие смотреть на коллег, которые уходят, и на тех, что приступают к вечерней смене. Яростно сконцентрированная Эсме верхом на велосипеде начинает трудный подъем к Дому. Таис тащит свою огромнейшую спортивную сумку, внутри нее расположились две пары туфель на каблуках — она надевает их каждый день — и одежда под любое настроение. Видеть мир, людей, продолжающих работать, зарабатывать деньги, выстраивать свой личный комфорт, посылать вечерним девушкам скромную улыбку, на которую те, может, ответят, а может, и нет, вот одно из удовольствий конца рабочего дня. Это удовольствие ничто не в состоянии испортить. Кроме, может быть, одной вещи, и нужно быть проституткой, чтобы понять это: в течение часа, ну или хотя бы на то время, пока вы курите первую сигарету, вам бы в идеале не слышать звука мужского голоса. А главное — не слышать, как этот мужской голос обращается к вам. Однако всегда найдется кто-то, кто рискнет на это с глупо самодовольным видом. Поэтому, вынимая из сумки книгу и с нетерпением возвращаясь к месту, от которого клиенты много раз отрывали ее, Лотта видит, как над ее собственной вдруг нависает чужая тень. Она на миг загораживает солнце, и одно тихое слово вдруг перекрывает стрекотание птиц и детский смех из соседней школы: «Привет!»

С секунду Лотта колеблется, подергиваясь от ярости. так как она узнала голос, узнала давящую тень, даже плотность тишины, и все это — не подняв на него глаз. Вот он, Хайко. Держит руки в карманах. Он появился из ниоткуда с грустной улыбкой на губах. Лотта собирает в себе все самое душевное, ту вежливость, что она оставила в своем шкафчике в Доме, и улыбается: «Ах! Что ты тут делаешь?»

Она прекрасно знает, что он здесь делает. Хайко, должно быть, дождался, пока она выйдет, и незаметно пошел за ней. Должно быть, он ждал конца ее рабочего дня и шел за ней по пятам, вдыхая запах ее духов и разглядывая попу, которую видел лишь наполовину голую, частично скрытую подвязками. Должно быть, он подождал, пока она устроится на траве, боясь разозлить ее, обдумывал, что сказать, как подступиться к ней, а потом решил понадеяться, что она, возможно, поверит в счастливое стечение обстоятельств. Как будто она могла забыть, что он живет в километрах отсюда и что, кроме посещения Дома, ни у кого обычно нет никаких дел в этой районе. Именно поэтому, присаживаясь подле нее на корточки, он честно признается, не переставая улыбаться: «Ты мне как-то сказала, что мы могли бы выпить кофе, и я подумал, что, может быть, сегодня?»

Представляю, как ее охватывает ненависть — ненависть к самой себе, так как она отлично помнит, как сказала это в тот день, когда Хайко, казалось, собирался остаться в комнате навечно. Ненависть к нему, потому что ну кто, если не клиент, мог понадеяться на подобную вещь — выпить с ней кофе? Почему бы не сегодня, Хайко? Серьезно, почему бы не сегодня?

Лотта забыла, что в каждом клиенте дремлет мужчина, надеющийся стать чем-то большим, чем мсье, который платит. Она часто думала о том, чтобы перестать видеться с Хайко. Говорила себе это, наверное, в каждое его посещение с тех пор, как он обмолвился полусловом, что влюблен в нее (хотя разве можно говорить о «полуслове» в таком узком пространстве, как бордель?). Правда, потом она заходила в зал знакомств и видела его светящееся от счастья лицо и сумку, набитую подарками, и всякий раз ей не доставало смелости: что-то ребяческое и нежное в ней размякало перед тем, каким радостным он казался при виде проститутки. Хотя именно в такие моменты и стоило отказать ему, так как то же самое «что-то» мгновение спустя душило ее приступами гнева. Маленькая капризная девчонка, постоянно жаждущая комплиментов, раздражалась от его влюбленных взглядов, от того, как он старательно сдерживал себя, чтобы она могла кончить (хоть эта надежда и была столь же напрасна, как и надежда встретиться с ней вне Дома). Раздражение превращалось в отвращение. От спонтанной, отчаянной эрекции этого красивого, от силы тридцатилетнего парня она чувствовала себя неуютно. Она осознавала, что торгует своим телом. Месяцы этого вида деятельности со стариками, страшными и толстыми, еще ни разу не вызывали у нее подобного чувства. Она угадывала очертания его затвердевшего пениса еще до того, как Хайко разденется, и ее сразу же душило желание ударить его. В ярости она считала минуты, пока он был под душем, находя, что время течет одновременно слушком медленно и слишком быстро. Она мимоходом надеялась, что он расквасит себе лицо, выходя из ванной. Но этого никогда не происходило, конечно же. Хайко ни за что не допустил бы подобного: он приковылял бы со сломанной ногой. Кстати, почти так и случилось прошлой зимой. Упав с велосипеда, он вывихнул себе запястье и появился у нас испачкавшийся в растаявшем снеге. Лотте пришлось сесть сверху и выполнить всю работу за него. Она громко врубила Pixies, чтобы не слышать, как он мечется между жалобными стонами и экстазом. В любом случае она уже давно с трудом выносила каждый исходящий от него звук. И, как всегда, в попытке дойти до финала этой неприятной задачи, не показав свое плохое настроение, она, сидя спиной к нему, старалась не дотрагиваться до его руки, поднятой как флаг. С ним постоянно было много работы. Хайко приходил в восторг от поцелуев с глубоким проникновением языка, которые она позволила ему, когда еще не испытывала ненависти, и в которых не могла отказать ему теперь, не раскрыв при этом своей неприязни. Он подолгу лизал ей киску, вовсе не обижаясь, что чувствует там смазку, использованную ею, чтобы не принимать его совсем сухой. И чтобы муки заканчивались быстрее, Лотта имитировала оргазм, полный нетерпения — будто ржание коня. Плюс — он достигал оргазма, но недостаток ее уловки был в том, что она с постоянством возвращала Хайко к ней. Смутный запах спермы, поднимавшийся, когда Хайко снимал наполненный презерватив, этот запах, обычно ассоциирующийся у нее с хорошо выполненной работой, пробуждал в Лотте яростное желание протестовать. Иногда ее даже подташнивало, и она скрывала это, нагибаясь к радио и меняя музыку. Лотта следила за тем, чтобы не ставить свой собственный плейлист во время встреч с ним: не хотела, чтобы хоть какая-то из песен напоминала ей именно о Хайко. И когда наконец она оборачивалась и видела его прилегшим там с закрытыми глазами и пенисом, снова принявшим безобидные размеры, на нее находило странное чувство вины. Она начинала недоумевать, как могла ненавидеть его до такой степени и как мог он верить в обратное настолько, что достигал оргазма. Ее разрывало от чувства жалости к бездонной мужской глупости. Мужчины глупы в момент эрекции, это ни для кого не секрет, но, опустошив придатки яичек, ума у них не прибавляется, они даже тупее становятся на самом деле. Мягкими, как ягнята. Светящиеся, присмиревшие от иллюзии того, что подарили женщине оргазм, они готовы снова вкусить эту ложь. Пока он пребывал в таком уязвимом состоянии, Лотта могла бы воспользоваться случаем и дать ему понять, что больше не хочет видеть его. Плохо сформулированное объяснение жгло ей губы, но тут Хайко вываливал свои подарки, чаще всего — коробку шоколада. И становилось поздно. Эти шоколадки, за которые он отдавал целое состояние во французском магазинчике в районе Митте и которые Лотта находила слишком горькими, становились новым поводом, чтобы отодвинуть на следующий раз невозможное объяснение. Ей не хотелось знать, что произойдет: оставит ли Хайко шоколад или заберет с собой (к чему она была равнодушна, по сути, но предпочитала избежать показательных спектаклей щедрости или нетактичности), станет ли он плакать, разозлится ли он. Но в особенности казалось очевидным, что он безнаказанно отнимет у нее пятнадцать минут, потратив их на споры, начнет защищаться. Она не сможет упрекнуть его за эти пятнадцать минут, потому что в голове Хайко время, проведенное с Лоттой, состояло из частичек вечности, а не из минут, каждая из которых стоит определенное количество евро. Лотта не смогла бы всучить ему просто так правду о том, что кто-то другой поджидает ее, каким бы очевидным это ни было. Нет, если бы она решилась заговорить сейчас, его пришлось бы выпроваживать из комнаты ложкой для обуви и у нее не осталось бы времени даже на то, чтобы выкурить сигарету и прогнать воспоминания о раненном в сердце Хайко перед следующим клиентом. Она была бы вынуждена носить в себе вызванное им раздражение из комнаты в комнату, и к нему прибавлялось бы раздражение от других клиентов, так как подобные сцены преследуют вас весь день. Поэтому Лотта брала одну шоколадку, благодарила Хайко и, выпроваживая его, обещала, что они выпьют кофе в городе, просто чтобы он ступил, в конце концов, за порог комнаты. А он снова оборачивался к ней три, четыре раза, возвращаясь к двери, требуя поцелуй напоследок, потом последний поцелуй, а потом по-настоящему последний, видимо, уже считая в голове дни до следующей встречи с Лоттой и вырывая у нее по одному прикосновению губ за каждый день, что они проведут в разлуке. Иногда это обещание давало нужный результат: Хайко отчаянно кивал головой, уверенный, что до него ни один клиент не получал подобного обещания от проститутки, чье терпение было на исходе. И хоть Лотта ни разу не позвонила ему (ей даже не приходила такое в голову), он, довольный, убегал с невероятной скоростью. Убегал вместе с полученным обещанием свидания, как будто этому обещанию нужен был свежий воздух, чтобы выжить.

Лотта смутно верила, что в надежде на это он будет дожидаться ее звонка и больше не придет в бордель, но он возвращался и, казалось, ни в чем ее не упрекал. Каждый вторник сразу после обеда Лотта могла рассчитывать на его присутствие, как на неизбежность смерти. Обычно в воскресенье вечером, когда расписание девушек публиковали на сайте, он первым звонил, чтобы записаться к ней.

Хайко становился все мрачнее и мрачнее, и домоправительницы стали звать его Der Trauriger, то есть «Грустный». Когда Лотта появлялась в зале знакомств, он непременно вскакивал с кресла, будто его долго там сдерживали, и улыбался, как обычно, но с меланхолией в глазах. И это напрягало больше, чем его прежний энтузиазм, если, господи, такое вообще возможно. Он увядал. Как-то раз, погрузившись в какую-то внутреннюю драму, он решил больше не возвращаться, при этом он долго высказывал Лотте свое отчаяние: он был несчастен, он не видел, куда все это ведет их, он зарабатывал меньше, чем прежде, ему хотелось сохранить хорошие воспоминания… Но две недели спустя, видимо, испугавшись, он примчался назад. Должно быть, понял, что никто не был в проигрыше, кроме него самого. Он выказывал прекрасное расположение духа, граничащее с истерикой. Это был мужчина, смирившийся со своей худой долей. Устав ждать от Лотты слишком многого, он обещал вести себя как разумный человек, который радуется тому малому, что получает от нее (Хайко не подозревал, что то, что ему казалось мизером, показалось бы высшим классом другим, менее влюбленным клиентам).

Но просветление его длилось недолго. Доказательство: разумный человек никогда не стал бы дожидаться Лотту у выхода с работы. По правде говоря, даже неразумный человек не стал бы так поступать. И тупица понял бы, что ничего от женщины не добиться, приставив ей нож к горлу. После того как он вел себя как сумасшедший влюбленный, Хайко решил примерить костюмчик преследователя. Опасаться его появления каждый вторник уже было достаточно тяжко, если теперь и внешний мир переставал быть безопасной территорией, что же оставалось Лотте?

Вот она и говорит себе, что, должно быть, пришел тот самый момент. Они сидят и пьют кофе. Они настолько близки друг к другу, что пьют кофе вместе, возможно, такого больше никогда не случится. Может, самое время отшить его? Трудно определить, догадывается Хайко или нет, потому что он болтает так, будто малейшая пауза в его монологе может прогнать Лотту. Он рассказывает о своей работе, о своем будущем путешествии… Болтливость — нельзя не признать полезность этой черты его характера во время ее работы, потому что так время проходит быстрее и она, загипнотизированная словесным потоком, немного забывает, что ненавидит его. Он ведь заплатил ей за это. Однако на улице, в этот идеальный погожий денек, когда книга дожидается ее с закладкой на все той же волнующей странице, Лотта не видит ни единой причины, почему она должна терпеть разговоры Хайко, не более чем если бы это был любой другой надоедала. Ужасное желание взбунтоваться рычит внутри Лотты, чье имя даже не Лотта с тех пор, как она захлопнула за собой дверь Дома. Хайко заговорил о статье, что прочитал в журнале по психологии. Он явно пытается что-то этим сказать: текст написан женщиной-психологом, чья клиентура состоит в основном из проституток. Ему кажется, что в статье мужчинам объясняют, что отношения, которые, согласно их воображению, завязываются у них в публичном доме, специально поддерживаются профессионалками, чтобы удержать клиентов. Продолжая говорить о той же самой статье, Хайко краем глаза поглядывает на Лотту. Он выдерживает несколько испуганных, безмолвных пауз в надежде, что она опровергнет все сказанное, что поклянется ему, что отношения между ними — истинные. Что же это, если не начало разговора, который она думала завести?

Лотте хотелось бы объяснить этой женщине, полной хороших намерений, что она ничегошеньки не поняла про бордель. Что она совсем не поняла, что требуют от женщин в таком борделе, как Дом, ничего не поняла об учреждениях, где сотрудницы отрабатывают с клиентами по четверти часа, обслуживая более пятнадцати мужчин за день. Даже со всем желанием встать на их место эта психолог никогда не поймет, каким образом складывается привязанность или раздражение у этих девушек и какие механизмы выживания удерживают их от того, чтобы выразить то или иное. Девушки, работающие в тех денежных заведениях, перед которыми мужчины выстраиваются в очередь, вовсе не обязаны быть в хорошем настроении. Если один из клиентов не доволен общением с ней, десять других ожидают своего часа, и так каждый день. Двести девушек и в три раза больше мужчин — счет можно вести без конца. Так какая разница, придет ли клиент снова или нет?

Ей следовало бы сказать Хайко: «Я любезна, потому что любезен ты! Я разговариваю с тобой, потому что у меня создается впечатление, что я немного знаю тебя, и это объясняется тем, что мы просто регулярно спим вместе. Я такая с тобой, потому что я, видимо, плохая проститутка. Я плохая проститутка, потому что, уходя от меня, ты не научился тому прагматизму, который приобретают клиенты моих коллег и который убивает малейшую надежду на дружбу. Я плохая проститутка, потому что ты не видишь разницы между тем, как я отдаюсь тебе, и тем, как сделала бы это любая другая девушка бесплатно. Я мирюсь с этим, и это дает тебе надежду, а значит, я плохо делаю свою работу. Я проститутка, которая причиняет тебе боль, а мы, шлюхи, не должны быть такими».

Вечер мягко опускается на город за спиной у Хайко и Лотты. Со стороны они похожи на пару, на влюбленных, которым нечего сказать друг другу, или же на настолько крепкую пару, что даже тишина несет в себе смысл. Скоро Лотта соберется и встанет, настроенная пойти почитать где-то, где никто не сможет ее узнать. Она выдумает что-то про ужин у себя дома, и Хайко будет смотреть, как она тщательно отряхивает свои штаны, а потом ответит: «Я посижу еще немного». Он неосознанно положит руки на след, оставленный Лоттой на траве. В метро по дороге домой Лотта быстро, не оставляя себе возможности передумать, отправит сообщение Инге: «Больше никаких встреч с Хайко, спасибо». Она подумает, что напрасно все зашло так далеко, но вдруг почувствует, как тяжкий груз сваливается с плеч. И в следующий вторник, в час, когда она должна была встретиться с Хайко, Лотта будет первой из девушек, вышедших знакомиться с группой итальянцев, приезжающих каждый год по случаю Международной зеленой недели.

Who Loves the Sun, The Velvet Underground

— Детки мои, какой день!..

Гита опускается на софу, закутанная в кимоно ржавого оттенка, которое она, подобно боксеру, натягивает в перерыве между клиентами. Она вышла к нам после целого часа, проведенного в Студии. Принимая душ с утра, я подсчитывала сухие удары ее плетки. Теперь же Гита, прекрасная, покрытая жемчужными капельками пота, со светящимися глазами аккуратно собирает свою светлую гриву в хвостик, как у студентки. Она снимает туфельки и разминает покрасневшие пальцы ног.

— Я так его исхлестала, что даже не знаю, вернется ли он, воркует она тембром голубки, плохо воспитанной голубки, которой наплевать на клиента, потому что мужчины передрались бы за свидание с ней.

Они вырастают как грибы. Стоит только открыть дверь, и вот уже появляется новый с цветами в руках и обеспокоенной улыбкой на губах. Они едва дают ей время на передышку. Кстати, и теперь, смотря на то, как она скручивает сигаретку перед полной чашкой кофе, мне хочется сказать ей, чтобы она не устраивалась слишком удобно. С моего поста наблюдения за шторой я заметила Доктора. Инге предупреждает его, что Гита немного задержится, и тот знаком дает понять, что не торопится. Инге возвращается к нам и скромно кладет руку на обнаженное плечо Гиты. Пока та заливается от смеха, рассказывая, как она отстегала своего предыдущего клиента, Инге тихо произносит:

— Пришел добрый Доктор.

Гита останавливается, а Инге добавляет:

— Какой элегантный мужчина! Всегда одет с иголочки. Была бы у них у всех такая манера подать себя, да?

И вот большие недоумевающие глаза красавицы Гиты выкатываются из орбит. Она натягивает свою профессиональную маску хорошего настроения и вваливается в зал, где ее ожидает Доктор. Мы ничего не слышим, никаких проявлений искренней радости, но зал должен быть полон дрожащей от любви тишины, которую он приносит вместе со своим слишком замысловатым парфюмом. Он смотрит на нее, вдыхает ее глазами и носом, каждой порой своей кожи, не осознавая, что в ее голове уже пошел обратный отсчет. Не слыша мысли, копошащиеся в ее голове, пока он принимает душ и снова одевается, чтобы не навязывать ей свою наготу, подобно другим клиентам, которые выкатываются как шарики из ванной комнаты голыми — голыми и со стояком. И как он мог догадываться, что именно эту его тактичность Гита терпеть не может, как и все, что его касается? Гите вовсе не хочется ни раздевать его, ни притворяться, что она не знала о его эрекции. Кстати, зачастую ее и нет, настолько непомерно и ужасно Доктор изголодался по ней. Если бы этот голод атаковал его желудок, мужчина не смог бы съесть ни кусочка.

Было время, когда Гиту каплю волновали его нежность и медлительность, с которой он входил в нее — еще один симптом голода, заставлявшего его овладевать ею с осторожностью, словно поедая кусочек за кусочком. Ей нравилась эта нависшая тишина, ее возбуждала железная выдержка Доктора. Она даже кончала с ним два или три раза. И теперь корит себя, уверенная, что он почувствовал это и, подобно многим другим мужчинам, спутал этот спазм с началом романа. Даже влюбленный доктор не может представить себе оргазм у женщины, не воображая себе, что она испытывает к нему хоть что-то, смахивающее на нежность.

Теперь он стоит нагим перед ней, и ему тяжело дышать. Она лежит на кровати как королева. Он почти не смеет вдохнуть. Он рад инициативам, которые она предпринимает и которые никогда не меняются. Не они, а его обожание придает их встречам наедине оттенок новизны. Он замечает, что на ней сегодня цвет, подходящей ей меньше остальных — зеленый слишком светлого тона для ее бледной кожи. Однако эта ошибка в выборе абсолютно не делает ее менее красивой, напротив, Гита кажется более человечной. Он представляет ее дома в пижаме, как она подбирает одежду на следующий день, как поспешно перебирает пальцами зеленый сатин, чтобы побыстрее заснуть. Он думает, что она впервые надела этот комплект и что жаль денег, отданных за него. Кстати, в потраченной ею кругленькой сумме есть доля и его денег. От этой мысли его сердце стучит чаще, впрочем, для этого органа мысль о Гите — ежедневный источник упражнений. Он замечает, когда она плохо спала ночью. Когда гуляла допоздна. Когда слишком много курила накануне. Когда чем-то озабочена. Когда у нее месячные. Он чувствует внутри нее губку для впитывания крови. Он видит также, когда она кончает, а как иначе? И дело не в том, что он медик по профессии, дело в том, что он влюблен. И когда она симулирует, он не воспринимает это как хитрую уловку, скорее — как деликатность любовницы, по каким-то тайным и важным причинам не захотевшей испытывать оргазм. Он с нежностью относится к профессионализму, проявляемом ею даже в плохом настроении. Будто она лишь играет роль проститутки. Будто все это только спектакль, в котором он участвует по собственному согласию. У него кровь гоняет туда-сюда, когда он перехватывает взгляд ее спокойных, задумавшихся о чем-то другом глаз, взгляд, противоречащий плавным движениям ее великолепного зада. От этого ему хочется потянуть ее за волосы, и он бы обязательно это сделал, если бы нашел в себе смелость решиться на такое. Но Доктор — очень хорошо воспитанный немец из строгой протестантской семьи. Ходить в бордель, вне зависимости от того, придерживается он своего воспитания или нет, — это уже верный путь в ад — на земле или еще где, рано или поздно. Так еще и обращаться с девушкой так, как он никогда не обращался со своей женой, — этот соблазн он всегда быстро отбрасывает в сторону. В этом мужчине есть что-то от графа Мюффа, что-то способное пробудить толику Нана[9] в Гите. Он не так глуп, чтобы надеяться на ее оргазм при каждой их встрече, слава богу, но он постоянно рассматривает ее лицо, пока двигается сверху. Другие довольствуются тем, что разглядывают груди, зад, влагалище — это трио, нарисованное для любви, простое и красивое, как пейзаж. Он же рыщет в поисках зеркала, пусть маленького, или стекла, где бы отражалось лицо Гиты в те моменты, когда ей надоедает лежать на спине с ногами, обвитыми вокруг его плеч. А так бывает очень часто. В бешенстве Гита спрашивает себя, зачем нужно изменять жене, если все равно трахаешься в позе миссионера. Для кого-то другого это замечание было бы, скорее всего, резонным, но любовь, любовь… От постоянного недовольства им Гита забывает, какой незначительной мелочью можно утолить жажду влюбленных людей, поэтому его скромные запросы утомляют ее. Его манера шептать «Посмотри на меня» кажется ей извращением, удовлетворить которое невозможно. Если бы это было для любимого или хотя бы желанного мужчины, открыть глаза было бы жгучим проявлением порыва чувств. Но с Доктором она опасается, что он заметит ее презрение или равнодушие. Придать себе яростный вид, спрятаться за своими веками, будто он покушается на ее застенчивость, — все это не нравится ей. Переворачиваясь на живот, она полна решимости, что больше они не увидятся, что она оставит стикер на доске, запрещающий кому-либо записывать Доктора к ней.

Это продолжается уже два года.

После того, как то, что он называет любовью, а она — в высшей степени кабалой, заканчивается, наступает облегчение, и от этого ее решимость тает. Она вновь вспоминает о тех днях, когда он помогал ей с административными делами, о дне, когда она была сильно больна. Тогда она позвонила ему и он пришел к ней в семь утра с сумкой, набитой антибиотиками, не прося ничего взамен, даже поцелуя в качестве оплаты за оправдания, которые он должен был скормить жене, оставляя ее и детей в такую рань.

Гита меняет постельное белье и вспоминает то утро, когда она с горящим горлом проковыляла к своей двери, чтобы открыть ее. Он был в костюме, под глазами — едва заметные мешки. Только вот в этих глазах от одного ее звонка зажегся свет. Он прошел дальше по коридору, держа сумку в одной руке, а в другой — горячий шоколад. Он пришел в негодование, увидев ее босой, и приказал ей вернуться в кровать, пока сам мыл руки. И Гита, забираясь под одеяло, думала о том, что, если она не оплатит ему консультацию, нужно будет сделать в его отношении какой-то жест, пусть даже с температурой под сорок… Одна ко он присел на край кровати, открыл сумку, задал вопросы, которые врач задал бы своему пациенту, рассмотрел ее горло при свете настольной лампы. Он был абсолютно нейтрален и равнодушен к плохому запаху у нее изо рта, обложенному языку, к гною, виднеющемуся глубоко в горле, а Гита чувствовала себя как рабочий, позволивший своим инструментам покрыться грязью. Поставленный им диагноз, ангина, был предсказуем. Он дал Гите две таблетки, выставил на ночном столике около шести разных флаконов. Выпив первые лекарства, Гита сразу почувствовала себя лучше, и, пока она смотрела, как он собирает свои вещи, ее охватила нежность. В этот момент она находилась под абсолютной властью трагедии, героями которой являются они оба, пусть и в разной степени.

Может быть, дело в том, что она больна и склонна сентиментальничать, и в том, что перспектива проснуться с меньшими страданиями так обнадеживает… Гита вдруг увидела этого мужчину, ничем особо не отличающегося от других и уж точно красивее, чем большинство. Он рассматривал ее комнату во время их обоюдного молчания — Гитино убежище со стенами, обклеенными постерами, фотографиями, Гитин бардак, вещи, разбросанные повсюду, полку с книгами, коллекцию обуви. Она слабо осознавала, что ее образ у него в голове приобретает форму, которой никогда не было, несмотря на часы, что он провел, уткнувшись носом в складки ее тела. Гита не сомневалась, что он предпочитает ее такой — в пижаме и почти неспособную разговаривать, а не накрашенную, причесанную и затянутую в подвязки, потому что влюблен в нее и потому что теперь, в окружении грязных трусов и пустых бутылок от кока-колы, он ближе к правде, которую, он твердо уверен, ему хочется узнать. На время Гита перестала быть проституткой или пациенткой: она молодая женщина, в которую — все по порядку — он мог бы влюбиться, чьей компанией мог бы наслаждаться в течение нескольких месяцев. Женщина, ради которой он задумался бы о дорогостоящем разводе и от которой вернулся бы к жене, как возвращаются почти всегда. Они были у нее дома, не в борделе, и от этого она тоже могла бы влюбиться. Они измучили бы себя до глубины души тайными свиданиями, ресторанами и странными гостиницами. Они придумали бы себе что-то, похожее на жизнь, что вечно оставляло бы их на грани фрустрации до тех пор, пока они не осознали бы яснее некуда, что отношения не приносят удовлетворения. Будучи свободной маленькой птичкой, она в свои двадцать шесть влюбилась бы в другого, они расстались бы тысячей возможных способов. Гита увидела, как все эти варианты отразились у него на лице, и на короткий миг задумалась о том, что, возможно, он мог бы стать не просто клиентом, мог бы иметь другой аромат, помимо мыла из борделя, и что этот аромат мог бы ей понравиться. Она пожалела о презрении, что он вызывает у нее обычно, вопреки своему и ее желанию, — непреодолимое презрение, что вызывают мужчины, влюбившиеся в женщин, которых оплатили с той именно целью, чтобы не любить.

Гита облокотилась на подушки, вкладывая последние силы в то, чтобы приоткрыть свои маленькие и заострившиеся от температуры груди. Пусть ее рот и был вне игры, он все же мог взять ее сбоку, быстренько. Она была так горяча, что это точно не продлилось бы долго. Девушка снова готова была отдаться, ненавидя в его лице всех мужчин, способных трахнуть женщину при смерти, главное — чтобы задница ее была еще твердой, а сама она — теплой… Но Доктор, казалось, не видел ее грудей, а если и видел, то с клинической холодностью своей профессии. Он улыбнулся ей, поправил одеяло, и от этой улыбки она почувствовала себя порочной и жалкой — она и вправду решила, что он настолько гадкий?

С секунду Доктор наблюдал, как она пьет принесенный им шоколад. Пусть, главное, не пьет ничего слишком горячего, от этого будет только хуже. Пусть спит. Пусть отдыхает и не ходит на работу дней десять.

— Спасибо, — со вздохом сказала Гита, вкладывая в свой взгляд всю благодарность, которую рассчитывала выдать ему на боку.

Перед тем как покинуть комнату, Доктор, кажется, заколебался, а потом заявил серьезно, так что тень показалась на ее угловатом лице:

— Знаешь, я сразу же забуду твой адрес. Тебе не стоит переживать.

Гита улыбнулась и ответила, что и не думала беспокоиться. А на деле вдруг резко ощутила облегчение и, как ни странно, именно беспокойство, потому что до этого она не осознавала, во всяком случае отчетливо, что он теперь знает ее домашний адрес. Та часть ее мозга, что мыслит, ни с того ни с сего принялась обдумывать все те неприятные меры, к которым можно было бы прибегнуть, если бы он стал доставать ее. Например, переехать или позвонить в полицию. Ей хотелось бы верить ему, но можно ли доверять влюбленному мужчине?

Факт в том, что можно. Да. Рассчитывать на его обещание никогда не звонить в ее дверь. Что касается того, чтобы забыть адрес любимой женщины по заказу, — не верю, что такое возможно. Особенно, когда эта женщина, которую ты привык видеть два раза в неделю, вдруг ни с того ни с сего исчезает. А именно так Гита и поступила. Как-то раз во вторник она появилась в борделе, отработала свою смену, сказала «До завтра», и больше мы ее не видели. Домоправительницы звонили ей, чтобы она пришла забрать личные вещи, но им отвечал лишь голос стандартного автоответчика, а через какое-то время металлический голос проинформировал их, что данного номера больше не существует. Ее шкафчик так и остался закрытым на ключ, а на нем продолжала висеть этикетка с выведенным фиолетовыми буквами именем. Она отыскала его в какой-то книге, и оно никак не походило на ее собственное, но девушка отзывалась на него, когда к ней приходил клиент, пока она курила на балконе, потерянная в собственных мыслях. В один прекрасный день ее фотографии на сайте исчезли, но я уверена, что какой-нибудь мужчина сохранил себе снимки с экрана. При первом взгляде ее фотографии можно было бы назвать смешными: Гита лежала, стояла, спиной, лицом, на четвереньках в самой вульгарно украшенной цветами комнате Дома. На самом же деле эти фотографии восхитительны, потому как ее глаза на них не отретушированы, и от этого разгул роз и маргариток, дебош пастельного органди кажется почти болезненно серьезным. Ни разу, несмотря на нехватку места, мы не решились силой снять железный замок со шкафчика, чтобы освободить его для вещей новенькой, и часть Гиты осталась здесь — на самой верхней полке. Часть красавицы Гиты, которая будто исчезла с земной поверхности.

Когда Доктор пришел в бордель через два дня после исчезновения Гиты, о котором Марлен уведомила его по телефону, Лотта, Биргит и я, спрятанные за шторой, видели, как он заходит в зал.

— Бедный мужчина, — вздохнула Биргит, возвращаясь к чтению.

Лотта пошла поговорить с Доктором. Он походил на человека, потерпевшего кораблекрушение и цепляющегося за доску, чтобы вдохнуть еще немного воздуха. Он надеялся на новости от Гиты, и, когда Лотта ответила ему, что их не было ни у кого, наступила бесконечная мертвая тишина. Доктор схватился руками за голову, и Лотта, уже начинающая нетерпеливо переступать с одной ноги на другую, чтобы чем-то себя занять, не решаясь в то же время прервать мысли этого потенциального клиента, заметила, что все его ногти, обычно чистые, почти как у женщины, были искусаны до крови. В этом мужчине лет за сорок жил нервный подросток, в котором отсутствие Гиты пробудило худшие маниакальные привычки. Лотта испугалась, как бы он не взорвался и не стал грозиться разнести здесь все в пух и прах, если ему не скажут правду — что Гита просто больше не хочет его видеть. Однако это не было в стиле Доктора, и, охваченная жалостью, Лотта почувствовала, как ее собственная рука отдаляется от тела и оседает на плече мужчины. Он поднял к ней полные боли глаза сумасшедшего:

— Кто похож на нее?

Bluebird is Dead, Electric Light Orchestra

«Ты знаешь, я поджидал ее у дома. Я поклялся, что никогда этого не сделаю, но неделю спустя мне показалось, что я сойду с ума. Медсестры смотрели на меня как на другого человека, а это ты замечаешь сразу, когда проводишь целые дни в окружении людей, у которых ты видишь только глаза. Я мог бы убить пациентов, настолько моя голова была занята ею. Я почти это сделал, если честно. Я чуть не забыл бинты в желудке мужчины. Со стороны это может показаться невозможным, примерно так же, как для вас забыть про презерватив, но вы не представляете, насколько это легко. Бинт становится одного цвета с внутренностями, и меньше чем через две минуты вы будете иметь дело с сепсисом или трупом. Я зашивал рану, думая о Гите, о квартире Гиты, когда медсестра положила свою ладонь мне на руку, — а этого никогда не случается во время операции.

Тогда, выходя с работы, вместо того чтобы пойти домой, я поехал в Митте и припарковался у ее дома. Я подождал, а потом увидел ее. С ней был мужчина. Мужчина ее возраста. Не за деньги, это было видно по тому, как она смотрела на него. Она еще никогда не была перед ним нагой, это тоже было понятно. Естественно, я тотчас же возненавидел этого мужика, но обрадовался я куда сильнее — у нее все отлично. Я переживал за нее. Это так глупо, где-то внутри я должен был подозревать, что ей просто все надоело. Нужно действительно быть глупцом, какими могут быть только мужчины, чтобы думать, что, если девушка исчезает, значит что-то не ладится у нее в жизни. Но все наоборот: она светилась от счастья. Я думал, что видел ее счастливой здесь, но я будто любовался закатом солнца в темных очках. Одно с другим не идет ни в какое сравнение. В руке она держала банку пива, из которой тот парень отпивал понемногу, и по ее смеху, по тому, как она пожирала его глазами, я понял, что они переспят друг с другом. И ей хотелось этого. С ума сойти, я вдруг начал видеть все, даже возбуждение на ее лице. Было темным-темно, но я почувствовал. Кто-то другой не увидел бы ничего, кроме очередной симпатичной девушки немного навеселе, которая в пятницу вечером готовится пригласить парня к себе. Она присела на подоконник окна на первом этаже, обвив руки вокруг шеи того мужчины. Я спросил себя, ради него ли она завязала с работой? Не думаю. Он был случайной встречей, пребывал в полном неведении о ее прошлом. Тут я понял, что был для нее лишь клиентом, потому что с ним она двигалась по-другому, светилась иначе. Со мной она просто отвечала на импульсы и не предпринимала ничего этакого: не запускала руки в волосы, не обнимала мои бедра своими ногами, не запрокидывала голову назад. Ужас, в какую апатию может вогнать вас правда. Я сидел там, в своей машине, слишком потрясенный, чтобы спрятаться. В моей голове кружили воспоминания о всех тех мгновениях, когда мне казалось, что мы были близки, когда мне казалось, что я получал от нее больше, чем другие. Тот раз, когда я пришел к ней. Тот спокойный момент в ее комнате. Тишина. Она лежала на простынях, а я сидел на кровати и рассматривал ее бедное, полностью белое горло. Тогда я не попросил у нее ничего более, я был рад этой близости между нами. Я в тот день размечтался, что она могла бы влюбиться в меня.

И тогда, наблюдая за тем, как она повисла на шее у того парня, я задумался, были ли машины, стоящие поблизости, действительно пустыми. Не увижу ли я в них силуэты других клиентов, заледеневших от страха, бывших клиентов, в чьих мыслях путаются те же самые разорванные в клочья иллюзии?

То, что она исчезла, даже не подумав предупредить, должно было стать мне намеком. Если бы я не был так глуп, то почувствовал бы запах других мужчин на ней. А я принимал его за ее собственный, и он нравился мне, как и все остальное в ней.

Я был просто клиентом. И когда, обвившись вокруг того молодчика, она посмотрела в мою сторону и увидела меня, я понял, что стал врагом. Ее глаза!.. Я видел лишь ее глаза, остальное было скрыто за плечом того типа. Это было за миг до их поцелуя. Она даже не моргнула, не сделала от удивления какого-нибудь случайного жеста. Я увидел только ее глаза, уставившиеся на меня, — огромные, испуганные, неподвижные. Испуганные. Ужасающиеся.

Знаешь, самое ужасное, когда у тебя есть жена, дети и любовница, — это не влюбиться в кого-то, с кем не сможешь провести более двух часов. И не то, что эти чувства безответны или заранее невозможны. Самое ужасное — это необходимость возвращаться домой с грузом развалившегося мира на плечах и делать все, чтобы никто не заметил этого. Найти силы, бог знает где, улыбаться и вести себя нормально, хотя каждую секунду этого спектакля развалившийся мир беспрестанно осыпается еще больше. И хуже всего то, что это возможно, это легко претворить в жизнь. И что мы поступаем так днями, неделями, целыми месяцами с этой зияющей дырой в сердце».

Mambo Sun, T. Rex

Чтобы вернуться в Кройцберг, Хильди садится на другой автобус. Я бы с удовольствием поехала с ней и выпила бы чашку кофе, но мне хочется спать, и глаза потяжелели от слез. Она удаляется, согнувшись под грузом своих печальных мыслей и сумкой с вываленным туда содержимым шкафчика. В автобусе на нее поглядывают старушки, думая, что дело в любовной драме, которую тяжело пережить, но боль от которой через пару дней будет излечена другим прохвостом. В их взглядах читается что-то среднее между жалостью и нежностью. Ребятня пялится на нее, из носа у них, как застывший воск, свисают сопли. Это могло бы быть трауром, личной трагедией — настолько шумно и упоенно рыдает Хильди. Никто не заговаривает с ней, никто не подходит спросить, в чем дело. И это то, что нужно, потому что Хильди не была способна на какие-либо выдумки. Она бы выложила все как есть, но кто бы понял? Место, где сотни мужчин вскарабкивались на меня в течение трех лет, только что закрыли. Эти слезы могут быть лишь слезами радости, или?..

Дома Хильди засыпает в одежде и просыпается после четырехчасовой сиесты, лишенной сновидений. Она ужасно проголодалась, хотя думала, что больше никогда в жизни не захочет есть. Глубокий сон, разорвавший ее день на две части, сделал утро таким далеким, будто оно принадлежало другому времени. Теперь и грусть, на деле, стала далекой, неясной — печаль без страданий, как будто не она, а кто-то из друзей потерял кого-то.

Пока она проглатывает оставшиеся со вчерашнего дня макароны, ей приходит эсэмэска: «Через час?»