Удар

Он замолчал. Снова вспомнил мать – взгляд выдал его. Он очень любил её. Это я хорошо понимал. Мысли о маме никогда меня не покидали. Я сравнивал двух женщин и думал, что моя была счастливее. У нас была половина дома. Когда я спрашивал её о том, как мы в него въехали, она всегда уходила от ответа. Говорила о каком-то наследстве. Понятно, что его нам купил отец. По сравнению с беднотой Ист-Энда мы жили очень прилично. Я знаю, что те, кто бывал у нас дома, всегда отмечали чистоту. Мама была чистюлей. Сеанс подошел к концу. Волк попрощался и вышел. Я продолжал писать без него, но вдруг почувствовал усталость и отложил холст и кисти. Очень хотелось спать. Пришел Пит с обедом, но к еде я не притронулся. Пит заволновался, спросил, не заболел ли я. Мне пришлось возмутиться, но чуть позже я понял, что, и правда, простыл. Поднялась температура, душил кашель, бил озноб. Пит принес еще подушку и два одеяла. Но всё равно я дрожал от холода. Мне казалось, что проваливаюсь в черную яму и уже не выберусь из неё.

Глава 13

Болезнь усиливалась. Я потерял счёт времени, путая день с ночью. Вокруг суетились люди, но я не узнавал их. Прошла вечность, прежде чем Волк привёл врача. Боялся, понятно, показывать меня в кандалах. Первой пришла старушка и сказала, что меня сглазили. Она оставила микстуру от заговора. Я принял её дважды, и к моим бедам добавилась рвота. Старичок-аптекарь, знакомый Волка, оставил уже нормальные лекарства – два вида настоек. Одну я пил два раза в день, утром и вечером, а вторую – через каждые три часа. Она была от кашля, но совсем не помогала. Он усиливался. Особенно тяжело было ночью. Поспать удавалось немного днём. Температура то спадала, то поднималась. Часто по вечерам меня бил озноб. Волк запаниковал. Я слышал, как он кричит на Пита. Мальчишка испуганно заикался: "Пусть Энни мне п-поможет. Я не сп-правляюсь один".

Так у моей постели появилась его старшая сестра. Поначалу я не мог толком рассмотреть её. Так мне было плохо. Видел только, что у неё светлые волосы, голубые глаза… Энни не отлучалась ни на минуту. Наверное, еду теперь готовил кто-то другой. Но еда меня не волновала. Аппетит пропал. Я только пил. Энни давала мне микстуры, вытирала пот со лба, расчесывала мне волосы, подкладывала бутылки с горячей водой, когда меня знобило. Однажды я услышал, как она сказала Волку: "Если не позовете настоящего врача, Вилли умрет. Вы этого хотите?" Впервые за последний год появился человек, которому важно, чтобы я выжил. Девушка боролась за мою жизнь. Она спорила с самим Волком!

И он её послушался. Пришёл врач. Ему заплатили за молчание. Представляю его шок, когда он увидел оковы на моих ногах. А может, Волк и припугнул его. Сквозь бред и озноб я услышал, как врач ругал Волка, выписывая новые лекарства. Еще он сказал, что нужна вторая, хотя бы маленькая, чугунная печка. Первая стояла там, где сидели Пит и ночной охранник – старик Мёрфи. Доктор пообещал вернуться через два дня и ушёл.

Я понемногу выздоравливал. В комнате поставили печку, и знобило меня уже реже. Сознание прояснялось, и, наконец, я рассмотрел Энни. Она сидела рядом с кроватью и спала, прислонившись головой к стене Я смотрел на неё и запоминал нежную бледную шею, светлые пряди, ниспадающие на спину – прямые, тонкие, пушистые. Жаль, что в конуре моей темно. Как бы я хотел увидеть Энни при дневном свете. Какая же она красивая! Большой рот. Губы удивительной формы, словно вырезанные умелым скульптором. Идеальное лицо. «Богиня», – другого слова я не находил. Сравнивал её с восходом солнца, которого давно не видел. И вот появилась Энни и заменила его:

“Я наблюдал, как солнечный восход

Ласкает горы взором благосклонным,

Потом улыбку шлет лугам зеленым

И золотит поверхность бледных вод”.9

Энни проснулась. Наверное, почувствовала мой взгляд:

– Я давно сплю?

– Нет.

– Как ты? Хочешь пить или есть?

– Только пить.

– Вот вода. Пей. Я подержу стакан.

Я пригубил воду. Стало полегче. Нашел силы, чтобы сесть. Энни тут же положила подушки мне под спину.

– А читать ты любишь? – неожиданно спросил я.

– Нет. Ну, – смущённо спохватилась она, – мне некогда читать.

– Но ты же можешь мне почитать?

– Могу. Я хорошо читаю. Но тут нет ни одной книги. Вот Мистер Такер придет, мы у него спросим.

Я сообразил, что Мистер Такер – это Волк. И сразу подумал про "Двенадцатую ночь", про Виолу. Я часто вспоминал её и отца и радовался, что они ничего не знают про меня. Зачем втягивать их в это странное дело? Такер – человек жестокий и решительный. Отец вряд ли ему сгодится, а вот Виола из зажиточной семьи. Он станет её шантажировать, я уверен. В общем, решил никому про них не рассказывать.

Такер появился через час. Энни рассказала ему, что мне стало получше, и я попросил книгу.

– Книгу? – удивился он. – Вилли, ты уже можешь читать?

– Нет, мне пока тяжело. Но я бы послушал "Двенадцатую ночь" Шекспира.

– Почему именно её?

– Мама любила Шекспира. Она когда-то ходила в театр и рассказывала мне про эту комедию.

– Не проблема. Занесу сегодня. Рад, что тебе легче. Энни, следи, чтобы он принимал все лекарства и ел хорошо.

Такер ушел явно довольный. Наверное, понял, что я не умру.

А через два часа Пит передал нам новенький томик "Двенадцатой ночи". Энни заставила меня плотно поужинать. Не давала мне книгу, пока всё не съел. Вкусные тушеные овощи раньше я бы проглотил мгновенно, но теперь, из-за слабости, ел медленно. Энни заварила чай и дала мне кусок пшеничного хлеба, намазанный вишневым джемом.

– Вот это да! – улыбнулся я. – А себе ты намазала?

– Нет. Это только тебе.

– Отрежь себе половинку. Я никому не скажу.

Энни не стала спорить. Я видел, что ей приятно. Она разделила хлеб на две части. Мы сидели рядом, пили чай, понемногу откусывали сладкий хлеб и смеялись. Энни рассказывала про брата. Пит, оказывается, тот еще сладкоежка. Постоянно ворует у матери джем из банки и куски сахара. Его часто ловят, ругают, порют даже. Но Пита не остановить. Сладкое дома – большая редкость, и как его не прячь, Пит находит всё равно. Я посетовал, что мы забыли про Пита. Надо бы мой кусок разделить на троих. Но Энни сказала, что маленький сладкоежка и без нас голодным не останется.

Настало время читать. Я словно ждал встречи с мамой и сестрой! Любимая мамина комедия, и мы с Виолой, как близнецы из этой пьесы, разве что только я не Себастьян.

Глава 14

Энни открыла книгу. Читала она, и правда, хорошо. Не очень артистично, но это и не так важно. Мама, конечно, лучше знала текст – выдерживала паузы, расставляла акценты, забавно комментировала. Энни тоже старалась читать артистично, но задавала много вопросов:

– «И с той поры, как свора жадных псов, его грызут желанья…» Вилли, это плохие желания? Жадные псы – это что-то плохое?

– Почему плохое? Шекспир хотел сказать, что Орсино пылко влюблен.

– Зачем же так грубо про любовь?

– Это не грубо. Так Шекспир доносит до нас силу его чувств. Читай дальше!

В следующий раз она споткнулась на пьянке, где Сэр Тоби говорит: "Я буду пить за неё, покуда у меня глотка не зарастет". И мы стали обсуждать пьянство. У Энни год назад был парень, с которым она несколько раз встречалась, – какой-то Майкл. Но она увидела его один раз пьяным и моментально разлюбила. Очень напугал он её свои буйным нравом. Ну, тут я немного расслабился – парень в прошлом – это лучше, чем парень в настоящем. Пить я не собирался. Как хотелось думать, что с Энни у нас будут не только отношения сиделки и пациента. В будущем, конечно. Пока такой слабак, как я, мог быть только пациентом.

Потом Энни смеялась над ответами шута Оливии. Мне нравился её нежный тихий смех. Она выпила воды и вдруг заявила, что книга ей не очень нравится – в ней нет картинок. Энни предложила мне что-нибудь нарисовать. Я согласился. Взял бумагу и уголь и сделал наброски. Виола и Себастьян – близнецы. Я вспомнил, как Виола поправляла прическу у витрины магазина, и нарисовал её, но в мужской одежде. Рядом с ней я поставил парня, похожего на неё, но чуть выше ростом. Энни заметила моё сходство с парнем.

– Ой, Вилли, ты рисуешь себя?

Я сделал вид, что удивлен. «Пусть думает, что это случайность», – подумал я и отдал набросок Энни:

– Буду делать по одному рисунку в день.

Пит принёс ужин и сказал, что Энни слишком громко смеётся. В его голосе слышалась ревность. Впервые за время болезни у меня появился аппетит. Энни порадовалась, что я съел всё без остатка, и дала мне лекарства. Поздно вечером пришёл врач. Он долго меня осматривал, щупал, слушал через трубочку дыхание и наконец сказал, что через пару дней от простуды не останется и следа. Когда доктор ушёл, мы с Энни вернулись к Шекспиру. Решили читать по очереди, чтобы сегодня же закончить. В глубине души я жалел, что выздоравливаю и не смогу часто видеться с Энни.

Как же было легко общаться с ней! Обсуждать приключения близнецов, всю эту путаницу. Я смеялся над обиженным Мальволио, а Энни жалела его. Говорила, что он не очень умен и слишком горд, он не понимает, что его разыгрывают. Нам, мол, смешно, но ему-то нет. Добрая душа.

Когда мы закончили читать, я спросил Энни, какое место в пьесе ей понравилось больше всего? "Тайное венчание Себастьяна и Оливии", – шепнула она и покраснела. Я, конечно, не был в восторге от этой поспешной сцены. Будто Шекспир писал её не дольше минуты. Ни юмора, ни мудрости особой, лишь чувства бьют фонтаном. Я быстро нашел нужную страницу и прочитал: "Чтоб наконец нашла успокоенье ревнивая, тревожная душа". Энни улыбнулась и продолжила словами Себасьяна: "Да, я готов произнести обет и быть вам верным до скончанья лет».

– Ой, это слова парня, а я читаю. – Глаза Энни сияли.

Милое романтичное создание! Мне так хотелось её оберегать. Но как, если я сам в плену, и это она спасла меня от смерти. Я взял из ее рук книгу, и наши пальцы соприкоснулись. Энни покраснела. Возможно, я тоже, но на её бледном лице это было виднее. Говоря про сцену венчания, мы поняли друг друга – это были слова о нас. Я взял руку Энни и погладил, запоминая нежную кожу, тепло ладони, медное колечко, царапину на большом пальце. Я поднёс ладонь Энни к губам и стал целовать. Энни испугалась, но не отдёрнула руку, а закрыла глаза и прошептала: " Вилли…". А я смотрел на лицо ангела. Еще секунда сомнений, и я целовал это божественное лицо, дивный большой лоб, длинную шею, пахнущую кислым молоком. И всё во мне менялось. Трепет юнца стал восторгом мужчины. Смущение —желанием обладать этой женщиной. Я коснулся груди Энни, и вокруг стало еще темнее. Горела всего одна свеча. Я думал, что сойду с ума.

Но тут раздался шум у двери. Пит!

Мы резко отдалились друг от друга. Энни зарделась, поспешно закрыла грудь платком и вскочила.

– Пит, я уже иду. Мы дочитали книгу, – крикнула она.

Я чувствовал, что она смущена и не знает, что сказать. Я выдавил только:

– До завтра!

«Любимая» так и не смог произнести. Дурак!

Глава 15

«Энни, Энни, – повторял я и глупо улыбался. – Нежный ангел». Мне безумно хотелось увидеть её и поблагодарить за заботу. Без неё я бы точно умер. Мне пришло в голову нарисовать Энни брошь, вроде той, что миссис Бернадетти подарила Мэри. Но я совершенно не помнил, как тогда изобразил украшение на портрете служанки. Я выбрал самый маленький холст и принялся рисовать. Сразу кистью. Провёл несколько линий умброй, и получился пол. Деревянный пол, на котором я стоял, – фон картины. И снова музыка звучала в голове. Я не знал, была ли это мелодия моей любви к Энни, или тот самый поток, несущий меня к волшебному рисованию.

На холсте появлялась роза. Довольно крупная, с алыми, розовыми и бордовыми прожилками. Странно, я ведь не люблю красный в живописи, а тут мне удалось передать все его оттенки – от светлого к темному. И роза получилась как живая. Нежная, как музыка. Живо нарисовалась, говоря словами Бернадетти.

Я добавил теней на полу. Роза стала еще объемнее. Неужели я сегодня лучше мастера написал розу? Вопрос меня смутил. Какой я наглый! Но ведь я могу быть откровенным с самим собой и думать о чём хочу, не ругая себя за это. Снова в голове зазвучала та же мелодия, и я стал прорисовывать задний план. Провозился незнамо сколько. Злился на себя – там ведь очень темно, ничего толком не видно, но продолжал рисовать пока музыка в голове не стихла. Обессиленный я уронил кисть, упал на матрас и заснул.

Проспал до завтрака. Разбудило меня тихое шуршание. Сработало! На полу лежала живая роза – копия той, что нарисована на холсте. Я стал колотить кулаками в дверь:

– Пит! Позови Энни! Скорее! Она мне нужна!

– Она сейчас принесёт еду, – испуганно ответил Пит.

Через минуту Энни стояла в дверях с корзинкой. Я смущенно попросил Пита оставить нас на пару минут.

Пит улыбнулся и исчез, а я поднял розу и протянул её Энни:

– Смотри. Я нарисовал этот цветок для тебя. Спасибо, что спасла меня.

– Вилли, она очень красивая. Мне никогда не дарили таких цветов. Поставлю её в воду. А картину ты можешь мне подарить? Там роза никогда не завянет. Я повешу картину на самое видное место.

– Конечно. Вот.

– Боже, она и тут как живая! Вилли, ты – гениальный художник!

– Спасибо… – потупился я.

Она потянулась ко мне, но в последний момент то ли засмущалась, то ли передумала. Я вдруг вспомнил, как Мэри меня поцеловала, а я стоял как истукан. Глупо! Мне не двенадцать лет. Я притянул Энни к себе, но тут из угла послышался шорох. В комнате кто-то еще появился. Энни тоже услышала и испугалась. Мы бросились на звук. Я не верил глазам – девушка подняла с пола черного котенка с едва заметными серыми и белыми пятнами на лапах. Мы засмеялись. Энни гладила его и говорила:

– Какой же милый! Как ты пролез сюда?

– Не знаю, Энни, тут не пролезешь нигде, – я недоумённо развёл руками. – Сколько ему, по-твоему?

– Месяца три, не больше. Голодный! Она взяла картину и вскрикнула:

– Вилли! Посмотри на картину! Котенок у тебя нарисован в углу. Просто там темно, и он черный, плохо видно. Ты же рассказывал, как любишь кота, что живет у Бернадетти. Забыла его имя.

– Бруно…, – улыбнулся я и вспомнил своего усатого дружка. Как он там? Мой усатый защитник, мой верный друг.

– Боюсь, Такер нас ругать будет. Злой он.

– Да, у тебя коту лучше будет, – неохотно согласился я. – Надо ему имя придумать.

Мы назвали его Сумрак. Жаль было расставаться с ним. Я уже представил, как мы спим рядом, котенок тихонько урчит, и мы согреваем друг-друга.

Энни сначала отнесла картину и розу, а потом вернулась за малышом, посадила его в корзинку и накрыла платком, чтобы он не испугался людей. Я расстроено буркнул "Пока", и они ушли.