Удар

Увы, ей пора было идти. Миссис Симонс отпустила Виолу всего на час, и он уже прошёл. Расставаться не хотелось. Сердце щемило, хотя мы и прощались всего лишь до завтра. Теперь я не одинок. Да, я – незаконнорожденный. Плевать! У меня есть отец, в которого я пошёл способностями, и прекрасная сестра. Она уходила, оборачиваясь, улыбаясь своей неземной улыбкой.

Я пообещал нарисовать для Виолы цветок на маленьком холсте. Она попросила, чтоб непременно полевой и бабочку над ним.

Тут я вспомнил про деньги. Я же могу купить одежду и что-то для рисования. Например, холст для Виолы. Зашел в лавку для художников и купил пару холстов разного формата и две новые кисти. И все лучшего качества. Продавец удивился. Он знал меня и, несомненно, помнил, что я вечно экономлю.

Вот и дом. Открыл дверь и громко крикнул:" Спайди, я нашел родственников. Ты понял, друг?"

Паук, конечно, промолчал, но мне показалось, что он посмотрел на меня понимающе. На полу мух не оказалось, но одна нагло сидела на буханке хлеба. Мне потребовалась пара минут, чтобы поймать её и бросить на паутину. Спайди с благодарностью принялся за трапезу.

– Ешь спокойно. А я выпью чаю и нарисую миниатюру для Виолы. Для сестры, Спайди. Она – такое чудо!

Но тут я вспомнил про деньги. Нужно было их спрятать куда-то. Оставлять деньги дома – глупо. Их могут украсть. Хорошо, что матушка научила меня подшивать брюки. Я достал иголку и нитки из её шкатулки, подвернул брючины и, равномерно распределив купюры за подгибом, дважды прошил. Пусть не очень умело, зато надёжно. Сердце подсказывало, что деньги мне скоро пригодятся.

Я надел брюки и походил. «Сойдёт», – оценил я работу, чувствуя, что притомился.

Собрав на стол богатый, по моим меркам, ужин, я на радостях отхлебнул вина. И тут же упал в обморок. Успел только подумать: "Черт подери, когда же я выздоровею?!"

Когда пришел в себя и открыл глаза, то с ужасом понял, что это вовсе не мой дом. Я лежал связанный в тесной тёмной комнате.

Глава 11

Я хотел позвать на помощь, но тщетно – рот был заткнут  вонючей тряпкой, от которой тошнило. Голова кружилась. «Сон?» – мелькнула слабая надежда. Дверь открылась, и  в сарай вошел мальчик лет десяти. Худенький, испуганный, в потрепанной одежде. Он вытащил кляп и дал мне воды:

– Пейте.

– Ты кто? – спросил я его, когда отплевался и напился.

– Меня зовут Пит. Буду приносить еду, воду, убирать за вами.

– Почему я здесь?

– Не знаю. Сказали, потом объяснят.

– Кто? Когда?

– Не знаю. Мне нельзя с вами разговаривать. Не спрашивайте ни о чем.

Не успел Пит договорить, как вошли ещё трое. Я сразу понял, кто из них главный. Высокий худощавый брюнет с пронзительными серыми глазами – скорее, даже злыми, с тяжёлым хищным взглядом коварного загнанного зверя. Он жестом велел Питу выйти и приказал спутникам заковать меня в кандалы. Мне на ноги надели железные браслеты, соединённые такой тяжёлой цепью, что я едва мог ходить. Зато сняли верёвки с рук, и я с облегчением помассировал затёкшие запястья.

Главный спросил:

– Как ты, Вилли? Или называть тебя Вильям?

– Как хотите зовите. Почему я тут? Что вам от меня надо? У меня нет денег.

– Спокойно. Это ненадолго. Но свободу ты должен заслужить.

– Вы о чем?

– Ты ведь художник?

– Начинающий. Вот Бернадетти  – художник, настоящий мастер.

– Бернадетти мне совершенно не интересен. Хочу заказать тебе, именно тебе, свой портрет, – Главный смотрел на меня и ухмылялся. – Если он мне понравится, отпущу тебя и заплачу.

– И чем же тут рисовать? – спросил я, думая, что его улыбка похожа на волчий оскал. Волк – вот ему настоящее имя.

– Вот бумага и карандаш. Напиши список всего, что тебе нужно. Не стесняйся. Пиши с запасом. Я куплю, а Пит тебе принесёт. И смотри, – прохрипел Волк, наклоняясь ко мне, – не приставай к пацану с вопросами.

Сначала я не мог заставить себя писать. Голова гудела. Пытался понять суть происходящего. Какой смысл меня похищать? Выкуп за меня некому заплатить. Что Волку нужно на самом деле? Но рисовать мне хотелось, и скоро я написал длинный список. Стоило мне постучать, как в дверях тут же появился Пит. Он молча взял список, кивнул и исчез, с лязгом и скрежетом навесив снаружи тяжёлый замок.

На следующий день Пит принёс завтрак, сгибаясь под тяжестью большого мешка. Мальчишка уже не выглядел испуганным как вчера. Видно, освоился со своими обязанностями. Передал мне и холсты, и краски, и кисти, и свечи. Словом, всё, что заказывал. Я бросил мешок в угол и аккуратно разложил на столе все принадлежности.

Никак не мог понять, где нахожусь. Что это, сарай, комната в заброшенном доме, склад? Окон нет. Дверь новая, тяжёлая и прочная. Пит обмолвился о второй комнате, но где она, сразу ли за дверью, или там ещё коридор, пока неясно.

Я решил начать с натюрморта. Взял самый маленький холст и начал набросок кувшина и ломтя хлеба. Но не успел закончить, как явился Волк.

– Всё по списку получил?

– Да.

– Готов рисовать портрет?

– Да, но вы должны позировать. Сидеть передо мной, не двигаясь. И довольно долго. Пока я не запомню ваше лицо и не смогу продолжить по памяти.

– Вот дерьмо! Времени совсем нет. Давай сейчас. Минут пятьдесят есть, может, чуть больше. Буду… как ты сказал, позировать?

– Да. Садитесь на стул.

– Хочу сидящим в красивом кресле. Но у меня пока нет такого. Так можно?

– Да, я оставлю для него место на холсте.

– Что ты там рисовал?

– Натюрморт.

– Что? Малец, говори понятнее!

– Вон, видите, на столе кувшин с водой и хлеб. Натюрморт – это вещи, не люди. Художники часто пишут натюрморты – вазы с цветами, фрукты, овощи.

– Понятно. Ладно, меня рисуй, а не этот натур… шут с ним. И говори проще, чтобы сразу понятно было.

Я взял чистый холст и писал ровно час, внимательно изучая натуру, как сказал бы Бернадетти. Передо мной сидел красивый мужчина, но его портили шрамы и порезы на лице, выражавшем усталость, боль и злобу. Скажи мне кто, что у него дома любимая женщина или счастливые дети, никогда бы не поверил.

Когда Волк уходил, я решился спросить:

– Почему вы не пришли ко мне домой и не заказали портрет по-хорошему?

– А ты сам не понимаешь?

– Нет.

– Скажу завтра. Может, и сам догадаешься. Не дурак вроде. Не торопись, старайся. Привыкай, ты тут надолго. Хотя, посмотрю ещё, правда ли, ты лучший художник в Лондоне, – хмыкнул он. – И запомни, будешь шуметь, убью. Я словами не сорю!

Кто ж сомневался? Он точно не шутил. Я отложил холст, прокручивая в голове угрозу Волка убить меня. Чтобы отвлечься вспомнил Виолу и отца. Они думают обо мне? Волнуются? Я ведь обещал прийти. Жаль, не оставил Виоле свой адрес! Просто сказал, что живу в Ист-Энде. Как я радовался вчера, и как мне сегодня печально. Почему я здесь? Ведь у каждого события в нашей жизни есть причина. Понять бы что привело меня сюда.

Мысли спутались. Я вернулся к холсту и еще час писал Волка. Ко мне вдруг вернулось ощущение потока, а в голове зазвучала музыка. Может, это разновидность головной боли?

Портрет мне даже стал нравиться. Я писал, писал и писал. Пока рука не задрожала.

Волк появился утром. Глаза его взволнованно горели, а голос звучал радостно:

– Уже получается! Ты изменил мое лицо!

– Что? – опешил я. – Как?

– Это ты мне скажи “как”! У меня за ночь исчез самый большой шрам. Смотри, ты его не нарисовал. Лоб стал чистым. И, судя по портрету, лицо ты закончил. И я теперь уверен, что твой дар – не выдумки.

– Простите, о каком даре вы говорите?

– Наивный ты парень, Вилли. Подмастерья Бернадетти растрепали о тебе в трактире. Я сразу подумал, что должен первым использовать такой талант. Не очень-то поверил, просто решил попробовать. Я знаю Ника. Он у Бернадетти, как ты это называешь, позирует. Случайно подслушал их разговор с Дагом. Ника обварила какая-то карга, а после того, как ты его нарисовал, ожоги прошли, будто и не было ничего. Потом узнал, где ты живёшь. Дальше – всё просто: дверь у тебя еле держится, добавил снотворное в вино, и готово. Ты теперь у меня. Кто станет искать? Клянусь всеми святыми, это удача!

– Отпустите меня… – робко прошептал я.

– Не торопись, Вилли. Порисуй. Используй свой дар и сделай меня богатым. Очень богатым. Мне нужны деньги и власть! Черт, желания очень просты. Куда уж проще? И прекрати рисовать красавца с чистеньким лицом. Шрамы меня не волнуют. Деньги! Вот, что должно появиться. Золото тоже пойдет, – засмеялся он и, уходя, хлопнул дверью.

Глава 12

Кормили меня скромно, но сытно. Без матери я привык к простой, а порой и скудной еде. Пит принес обед, и я съел всё до последней крошки. Особенно мне понравился пирог с печенью.

– Кто так вкусно готовит? – поинтересовался я.

– Энни. Моя старшая сестра, – Пит гордо вскинул голову.

– Передай ей спасибо. Никогда не ел такого вкусного пирога. Он просто растаял во рту. Я бы съел в три раза больше.

– Хорошо. Она меня про вас всегда спрашивает. Жалеет.

– Может быть, она знает, почему я тут?

– Она не уверена, но говорила, что у вас необычный дар. Из-за него и страдаете теперь.

– Дар?

– Да. Говорит, дар рисования. Только не выдавайте меня. Наболтал тут лишнего.

Пит ушел, а я, раздумывая над своим так называемом даром, продолжил работу над портретом Волка. Он и сам не заставил себя ждать. Лязгнул замок, и не успел я моргнуть, как Волк уже уселся позировать. Сказал, что у него опять всего час. Я набрался смелости и попросил его поговорить о чем-нибудь со мной.

– О чем, Вилли? – растерялся Волк.

– Всё равно… Может быть, про детство. Просто хочу вас лучше узнать.

– Даже не знаю, – пожал плечами Волк. – Мне не очень везло в жизни. Вырос в бедной многодетной семье. Нас было пятеро детей, и мы постоянно голодали. Когда младшие, близнецы, умерли, и детей осталось трое, никто не расстроился. Казалось, все даже обрадовались. Мы говорили: «Их забрал Господь». Мама постоянно работала – готовила, стирала, шила мужские рубашки для продажи. Старшая сестра помогала ей шить, но даже вдвоем они зарабатывали очень мало – денег едва хватало на неделю. Иногда и меньше. На пропитание в основном зарабатывал отец. Ребенком я не мог понять, чем же он занимается. Лишь когда подрос, до меня дошло, что отец был самым настоящим разбойником. Его нанимали, чтобы проворачивать тёмные делишки. Не сомневаюсь, что он и людей убивал. Иногда он пропадал – уходил в долгий запой. А когда подолгу оставался дома, начинал крушить всё вокруг и кричал:" Не могу больше. Достаточно!" В такие моменты мы прятались от него, как мыши от кота. Только мама его не боялась.

Тут он остановил рассказ. Глаза Волка погрустнели. Стали холодными и серыми – индиго в разбеле. Я даже подумал, что он заплачет.

– Давай помолчим, – тихо сказал он.

После его воспоминаний мне стало легче писать. Я снова попал в поток. Линии, мазки – все сразу получалось как надо. Я рисовал Волка реалистично, стараясь не отходить ни на шаг от натуры. Уже приступил к краскам, сделал подмалевок. Дело спорилось, но у Волка закончилось время.

На следующий день он был нетерпелив:

– Вилли, что ты надумал?

– Ничего. Понятия не имею, как у меня это получилось. Я нарисовал все ваши шрамы, но исчез почему-то один. И произошло это помимо моей воли. Но одно я вам скажу: после вашего рассказа я стал намного лучше вас чувствовать, поверьте.

– Что ж, спрашивай. Продолжим разговор.

– Помнится, вы остановились на том, что матушка никогда не боялась вашего отца.

– Точно. Смотрела на него огромными серыми глазами и словно говорила: "Убей меня, если хочешь! Я смертельно устала от такой жизни". Я боялся, что отец ударит маму, сделает ей больно. Но он ни разу её не тронул. Мама рассказывала мне, что в первый год семейной жизни он поднял на нее руку. Отец был пьяный. Придрался к чему-то незаслуженно. Но мама моментально ответила. Схватила нож и порезала ему руку. Порез был глубоким, кровь кругом. Но мама и виду не подала, что испугалась. Видимо, тогда отец понял, что эта женщина скорее умрет, чем даст себя в обиду. Я не мог представить себе маму такой – боевой, бесстрашной. У меня перед глазами встает образ измученной, уставшей женщины. Голодной и невыспавшейся.

Кстати, у меня серые глаза, как у мамы. Интересно, что у всех ее детей были серые глаза. А ведь отец был кареглазым. Я очень похож на него внешне. Во всём, кроме глаз. Мой младший брат умер от кори. Нас осталось двое – я и сестра Кристи. Её спасло замужество. Удачное, конечно. Ее муж – сын мясника. Кристи не по любви вышла за него, но очень быстро привыкла, родила двух детей и теперь счастлива. Большая шумная семья. Знаю, Вилли, у тебя нет родственников, и не поймёшь, видимо, что это такое шум в доме день и ночь. Кристи иногда жалуется, что, как и мама, всегда мечтает о сне. Но дети скоро подрастут, выспится.