Том 8. Автобиографическая и историческая проза

Александр Сергеевич Пушкин

Собрание сочинений в десяти томах

Том 8. Автобиографическая и историческая проза

Дневники*

1815

…большой грузинский нос, а партизан1 почти и вовсе был без носу. Давыдов является к Бенигсену2: «Князь Багратион3, – говорит, – прислал меня доложить вашему высокопревосходительству, что неприятель у нас на носу…»

– На каком носу, Денис Васильевич? – отвечает генерал. – Ежели на Вашем, так он уже близко, если же на носу князя Багратиона, то мы успеем еще отобедать…

Жуковский дарит мне свои4 стихотворенья.

———

28 ноября.

Шишков и г-жа Бунина5 увенчали недавно князя Шаховского лавровым венком; на этот случай сочинили очень остроумную пиесу под названием «Венчанье Шутовского6». (Гимн на голос: de Béchamel).

  Вчера в торжественном венчанье      Творца7 затей   Мы зрели полное собранье      Беседы всей;   И все в один кричали строй: Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Хвала, герой!      Хвала, герой!   Он злой Карамзина гонитель,      Гроза баллад8;   В беседе добрый усыпитель,      Хлыстову9 брат.   И враг талантов записной! Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Хвала, герой!      Хвала, герой! Всей братьи дал свои он шубы10,      И все дрожат!   Его величие не трубы –      Свистки гласят.   Он мил и телом и душой! Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Хвала, герой!      Хвала, герой!   И вот под сенью обветшалой      Старик седой11!   Пред ним вязанки прозы вялой,      Псалтырь в десной.   Кругом поэтов бледный строй12: Хвала, хвала тебе, старик седой!      О дед седой! (bis)   И вдруг раздался за дверями      И скрып и вой –   Идут сотрудники с гудками      И сам герой!   Поет он гимн венчальный свой, Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Хвала, герой!      Хвала, герой!   «Я князь, поэт, директор, воин –      Везде велик,   Венца лаврового достоин      Мой тучный лик.   Венчая, пойте всей толпой: Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Хвала, герой!      Хвала, герой!   Писал я на друзей пасквили      И на отца;   Поэмы, тощи водевили –      Им нет конца.   И воды13 я пишу водой. Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Тебе, герой,      Тебе, герой!   Еврей мой написал „Дебору“14,      А я списал.   В моих твореньях много сору –      Кто ж их читал?   Доволен, право, я собой. Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Хвала, герой!      Хвала, герой!»   Потом к Макару15 и Ежовой16      Герой бежит.   «Вот орден мой – венок лавровый,      Пусть буду бит,   Зато увенчан красотой!» Хвала, хвала тебе, о Шутовской!      Хвала, герой!      Хвала, герой!

29 ноября.17

Итак я счастлив был, итак я наслаждался,18

Отрадой тихою, восторгом упивался…

И где веселья быстрый день?

Промчался лётом сновиденья,

Увяла прелесть наслажденья,

И снова вкруг меня угрюмой скуки тень!..

Я счастлив был!.. нет, я вчера не был счастлив; поутру я мучился ожиданьем, с неописанным волненьем стоя под окошком, смотрел на снежную дорогу – ее не видно было! Наконец я потерял надежду, вдруг нечаянно встречаюсь с нею на лестнице, – сладкая минута!..

———

Он пел любовь, но был печален глас,

Увы! он знал любви одну лишь муку!

Жуковский.

Как она мила была! как черное платье пристало к милой Бакуниной!

Но я не видел ее 18 часов – ах! какое положенье, какая мука! –

Но я был счастлив 5 минут –

10 декабря.

Вчера написал я третью главу «Фатама, или Разума человеческого: Право естественное19». Читал ее С. С.20 и вечером с товарищами тушил свечки и лампы в зале. Прекрасное занятие для философа! – Поутру читал «Жизнь Вольтера21».

Начал я комедию22 – не знаю, кончу ли ее. Третьего дни хотел я начать ироическую поэму «Игорь и Ольга23», а написал эпиграмму24 на Шаховского, Шихматова и Шишкова, – вот она:

Угрюмых тройка есть певцов:

Шихматов, Шаховской, Шишков.

Уму есть тройка супостатов:

Шишков наш, Шаховской, Шихматов.

Но кто глупей из тройки злой?

Шишков, Шихматов, Шаховской!

———

Летом напишу я «Картину Царского Села».

1. Картина сада.

2. Дворец. День в Царском Селе.

3. Утреннее гулянье.

4. Полуденное гулянье.

5. Вечернее гулянье.

6. Жители Царского Села.

Вот главные предметы вседневных моих записок. Но это еще будущее.

———

Вчера не тушили свечек; зато пели куплеты25 на голос: «Бери себе повесу26». Запишу, сколько могу упомнить: На Георгиевского27

Предположив – и дальше На грацию намек. Ну-с – Августин бого́слов. Профессор Бутервек.

или:

     Над печкою бого́слов,      А в печке Бутервек. Потом Ниобы группа, Кореджиев тьмо-свет, Прелестна грациозность И счастлив он, поэт.

На Кайданова28

Потише, животины! Да долго ль, говорю? Потише – Бонгольм, Борнгольм29 Еще раз повторю.

На Карцева30

Какие ж вы ленивцы! Ну, на кого напасть? Да нуте-ка, Вольховский31, Вы ересь понесли. А что читает Пушкин? Подайте-ка сюды! Ступай из класса с богом, Назад не приходи. А слышали ль вы новость? Наш доктор32 стал ленив. Драгуна посылает,

или: ревнив

И граф послал драгуна, Чтоб отпереть жену. А Камараж33 взбесился. Роспини34 обокрал; А Фридебург свалился, А граф захохотал. Наш доктор хромоглазый В банк выиграл вчера, А следственно, гоняет Он лошадей с утра.

На Шумахера35

Скашите мне шастицы, Как напрымер: wenn so, Je weniger und desto, Die Sonne scheint also.[1]

На Гакена36

Мольшать! я сам фидала, Мольшать! я гуфернер! Мольшать! – ты сам софрала – Пошалуюсь теперь.

На Владиславлева37

Матвеюшка38! дай соли, Нет моченьки, мой свет, Служил я государю Одиннадцать уж лет.

На Левашова39

Bonjour, Messieurs, – потише! Поводьем не играй! Уж я тебя потешу A quand l'équitation.[2]

На Вильгельма

Лишь для безумцев, Зульма, Вино запрещено. А Вильмушке40, поэту, // или: А не даны поэту Стихи писать грешно. // Ни гений, ни вино.

На Зябловского и Петрова41

Какой столичный город, Желательно бы знать? – А что такое ворот, Извольте мне сказать?

На Иконникова42

Скажите: раз, два, три, Тут скажут все скоты: Да где ж ее взрасти? Да на святой Руси!

На Куницына43

Известен третий способ: Через откупщиков; В сем случае помещик Владелец лишь земли.

17 декабря.

Вчера провел я вечер с Иконниковым.

Хотите ли видеть странного человека, чудака, – посмотрите на Иконникова. Поступки его – поступки сумасшедшего; вы входите в его комнату, видите высокого, худого человека, в черном сертуке, с шеей, окутанной черным изорванным платком. Лицо бледное, волосы не острижены, не расчесаны; он стоит задумавшись, кулаком нюхает табак из коробочки, он дико смотрит на вас – вы ему близкий знакомый, вы ему родственник или друг – он вас не узнает, вы подходите, зовете его по имени, говорите свое имя – он вскрикивает, кидается на шею, целует, жмет руку, хохочет задушевным голосом, кланяется, садится, начинает речь, не доканчивает, трет себе лоб, ерошит голову, вздыхает. Перед ним карафин воды; он наливает стакан и пьет, наливает другой, третий, четвертый, спрашивает еще воды и еще пьет, говорит о своем бедном положении. Он не имеет ни денег, ни места, ни покровительства, ходит пешком из Петербурга в Царское Село, чтобы осведомиться о каком-то месте, которое обещал ему какой-то шарлатан. Он беден, горд и дерзок, рассыпается в благодареньях за ничтожную услугу или простую учтивость, неблагодарен и даже сердится за благодеянье, ему оказанное, легкомыслен до чрезвычайности, мнителен, чувствителен и честолюбив. Иконников имеет дарованья, пишет изрядно стихи и любит поэзию; вы читаете ему свою пиесу – наотрез говорит он: такое-то место глупо, без смысла, низко: зато за самые посредственные стихи кидается вам на шею и называет вас гением. Иногда он учтив до бесконечности, в другое время груб нестерпимо. Его любят – иногда, смешит он часто, а жалок почти всегда.

———

Мои мысли о Шаховском

Шаховской никогда не хотел учиться своему искусству и стал посредственный стихотворец. Шаховской не имеет большого вкуса, он худой писатель – что ж он такой? – Неглупый человек, который, замечая всё смешное или замысловатое в обществах, пришед домой, всё записывает и потом как ни попало вклеивает в свои комедии.

Он написал «Нового Стерна44»: холодный пасквиль на Карамзина.

Он написал водевиль «Ломоносов45»: представил отца русской поэзия в кабаке, и заставил его немцам говорить русские свои стихи, и растянул на три действия две или три занимательные сцены.

Он написал «Казак-стихотворец46»; в нем есть счастливые слова, песни замысловатые, но нет даже и тени ни завязки, ни развязки. – Маруся занимает, но все прочие холодны и скучны.

Не говорю о «Встрече незваных47» – пустом представлении, без малейшего искусства или занимательности.

Он написал поэму «Шубы48» – и все дрожат. Наконец он написал «Кокетку49». И наконец написал он комедию, хотя исполненную ошибок во всех родах, в продолжение трех первых действий холодную и скучную и без завязки, но всё комедию.

Первые ее явления скучны. Князь Холмский, лицо не действующее, усыпительный проповедник, надутый педант – и в Липецк приезжает только для того, чтобы пошептать на ухо своей тетке в конце пятого действия.

1821

2 апреля. Вечер провел у H. G. – прелестная гречанка. Говорили об А. Ипсиланти; между пятью греками я один говорил как грек: все отчаивались в успехе предприятия этерии. Я твердо уверен, что Греция восторжествует, а 25 000 000 турков оставят цветущую страну Эллады законным наследникам Гомера и Фемистокла. С крайним сожалением узнал я, что Владимиреско50 не имеет другого достоинства, кроме храбрости необыкновенной. Храбрости достанет и у Ипсиланти.

3. Третьего дни хоронили мы здешнего митрополита51: во всей церемонии более всего понравились мне жиды: они наполняли тесные улицы, взбирались на кровли и составляли там живописные группы. Равнодушие изображалось на их лицах; со всем тем ни одной улыбки, ни одного нескромного движенья! Они боятся христиан и потому во сто крат благочестивее их.

Читал сегодня послание князя Вяземского52 к Жуковскому. Смелость, сила, ум и резкость; но что за звуки! Кому был Феб из русских ласков. Неожиданная рифма Херасков не примиряет меня с такой какофонией. Баратынский53 – прелесть.

9 апреля. Утро провел с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова. «Mon cœur est matérialiste, – говорит он, – mais ma raison s'y refuse».[3] Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и проч. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю…

———

Получил письмо от Чаадаева55. – Друг мой, упреки твои жестоки и несправедливы; никогда я тебя не забуду. Твоя дружба мне заменила счастье, одного тебя может любить холодная душа моя. – Жалею, что не получил он моих писем: они его бы обрадовали. Мне надобно его видеть.

В «Сыне отечества» напечатали одно письмо мое к Василию Львовичу56. Это меня взбесило; тотчас написал Гречу официальное письмо57.

Вчера князь Дм. Ипсиланти58 сказал мне, что греки перешли через Дунай и разбили корпус неприятельский.

4 мая59 был я принят в масоны.

9 мая.60 Вот уже ровно год, как я оставил Петербург. Третьего дня писал я к князю Ипсиланти61, с молодым французом, который отправляется в греческое войско. – Вчера был у кн. Суццо62.

Баранов63 умер. Жаль честного гражданина, умного человека.

26 мая. Поутру был у меня Алексеев64. Обедал у Инзова65. После обеда приехали ко мне Пущин66, Алексеев и Пестель54; потом был я в здешнем остроге. NB. Тарас Кирилов67. Вечер у Крупенских68.

6 июня написал следующую записку:

Avis à M-r Deguilly69 ex-officier français.

Il ne suffit pas d'être un Jean Foutre, il faut encore l'être franchement.