Очерки Фонтанки. Из истории петербургской культуры

Но через три недели такой «роскошной» жизни Батюшков, никого не предупредив, сбежал к себе в Хантоново.

Батюшков – Вяземскому, 26 июля 1810 года, Хантоново: «Как волка ни корми, а он все в лес глядит!

Виноват перед тобой, любезный мой князь, уехал от тебя, как набожный Эней от Элизы, скрылся, как красное солнце за тучами… Я приехал кое-как до жилища моего больной, нет, мертвый! Насилу теперь отдохнул и, облокотясь на старинный стол, который одержим морскою болезнию, ибо весь расшатался, пишу к тебе, любезный князь, эти несвязные строки».

В хантоновскую осень 1810 года Батюшков, несмотря на болезни, много читает, переводит – с итальянского, французского. Особенно увлекают его «Опыты» Монтеня. Много времени и сил потратил он на стихотворный перевод библейской «Песни Песней». Такие вариации были довольно распространены в русской поэзии начала XIX века: у Державина – «Соломон и Суламита», у Крылова – «Выбор из Песни Песней», у Пушкина – «Вертоград моей сестры…» и «В крови горит огонь желанья…».

В январе 1811 года Батюшков снова отправляется в Москву. В московских литературных кругах к этому времени наметилась противоположность столичной «официальной» литературе и «Беседе». Жуковский издает пятитомное «Собрание образцовых русских стихотворений», Карамзин устраивает первые публичные чтения отрывков из «Истории государства Российского», Василий Пушкин пишет поэму «Опасный сосед». Батюшкова везде очень хорошо принимают. «Говорил он прекрасно, благозвучно и был чрезвычайно остроумен…», – вспоминает современник.

Это был последний предвоенный год. Последняя встреча с допожарной Москвой…

Батюшков – Гнедичу, июль 1811 года, Хантоново: «…Я решился ехать в Питер на службу царскую. Теперь вопрос: буду ли счастлив? Получу ли место? Кто мне будет покровительствовать? Признаюсь тебе, я желал бы иметь место при библиотеке, но не имею никакого права на оное» [т. 2, с. 175].

В январе 1812 года Батюшков отправился из Хантонова в Петербург, чтобы устроиться на службу при Императорской публичной библиотеке, где в это время уже работали Н. И. Гнедич и И. А. Крылов в должности помощника библиотекаря.

Дом № 20 на Садовой улице ныне принадлежит Российской национальной библиотеке. До 1841 года в среднем этаже этого дома жил библиотекарь Публичной библиотеки Иван Андреевич Крылов, так что теперь дом даже называют иногда «домом Крылова». А в верхнем этаже до 1831 года жил другой библиотекарь – Николай Иванович Гнедич. И часто у него, и иногда подолгу, гостил К. Н. Батюшков.

Со службой в библиотеке дело долго не улаживалось: не было места. Батюшкову оставалось ждать вакансии. Жил он на Конюшенной улице, в доме Шведской церкви. По свидетельству В. Шубина, Шведская церковь и ее дома стояли на участке зданий № 1–3 по Малой Конюшенной. И церковь, и ее дома снесены – частично в 1860-х годах, частично в 1903-м. На смену им были возведены новые здания и церковь.

Батюшков вновь стал посещать заседания Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. В журналах этого общества напечатано несколько его стихотворений.

Сотрудничество в обществе развивало интерес к теоретическим вопросам искусства. Он показал себя тонким знатоком архитектуры, скульптуры и живописи и был первым русским художественным критиком.

Еще большее влияние на него оказало общение с кружком А. Н. Оленина. Здесь господствовал культ античности, который Батюшков горячо разделял.

В 1804 году известный коллекционер П. П. Дубровский, собравший в Европе уникальный «музей рукописей», открыл его для обозрения в Петербурге. Александр I приобрел это собрание и повелел учредить в библиотеке Депо манускриптов, назначив Дубровского его хранителем.

Вот сюда-то в апреле 1812 года и был принят Батюшков на должность помощника хранителя Депо манускриптов, а с 1818 года, после возвращения из заграничного похода, он становится почетным библиотекарем.

К. Н. Батюшков – сестре Александре, июнь 1812 года, Петербург: «Я не писал к тебе, потому что переезжал на новую квартиру и живу теперь в доме Балабина, возле Императорской библиотеки, напротив Гостиного двора… Квартира моя очень хороша; я купил мебелей и цветов и теперь живу барином» [т. 2, с. 218].

Дом Балабина – это перестроенный в 1874 году дом № 18 на Садовой улице (ныне – здание Российской национальной библиотеки).

В новой квартире Батюшкову долго прожить было не суждено. 12 июня Наполеон перешел границу России.

Батюшков лучше многих понимал опасность и последствия начавшейся войны. Как раз в это время он подхватил лихорадку, которая больше чем на месяц приковала его к постели. Из Москвы пишет Е. Ф. Муравьёва: она в беде. Незадолго до войны она продала дом, живет а подмосковной даче. Французы близко. Она больна. Оба ее сына, будущие декабристы, еще очень молоды.

«Катерина Федоровна, – пишет он сестре 9 августа, – ожидает меня в Москве, больная, без защиты, без друзей: как ее оставить?» Батюшков превозмогает все болезни, получает у Оленина отпуск и едет к Муравьёвым.

Он приехал в Москву за несколько дней до Бородинского сражения.

Я видел сонмы богачей, Бегущих в рубищах издранных; Я видел бледных матерей, Из милой родины изгнанных! [т. 1, с. 190].

Батюшков – П. А. Вяземскому, около 20 августа 1812 года: «Я приехал несколько часов после твоего отъезда в армию. Представь себе мое огорчение… Сию минуту я поскакал бы в армию и умер с тобою под знаменами отечества, если б Муравьёва не имела во мне нужды. В нынешних обстоятельствах я ее оставить не могу… Из Володимира я прилечу в армию, если будет возможность. Дай Бог, чтоб ты был жив, мой милый друг! Дай Бог, чтоб мы еще увиделись! Теперь, когда ты под пулями, я чувствую вполне, сколько тебя люблю. Не забывай меня. Где Жуковский? Батюшков».

В Москве у Екатерины Федоровны Муравьёвой случился переполох. Пятнадцатилетний Никита бежал из дома.

Из записок Александра Муравьёва: «Успехи, одержанные над нами врагом, отступление нашей армии до сердца России раздирали душу моего брата. Он ежедневно досаждал матушке, чтобы добиться от нее дозволения поступить на военную службу. Он стал грустным, молчаливым, отерял сон. Матушка, хотя и встревоженная его состоянием, не могла дать ему столь желанное разрешение… Однажды утром, когда мы собрались за чайным столом, моего брата не оказалось. Его ищут повсюду. День проходит в томительной тревоге. Брат скрылся рано утром, чтобы присоединиться к нашей армии, приближавшейся к стенам Москвы. Он прошел несколько десятков верст, когда его задержали крестьяне. Без паспорта, хорошо одетый – и у него находят карту театра войны и бумагу, на которой написано расположение армий противников! С ним обращаются худо, его связывают; возвращенный в Москву, он брошен в городскую тюрьму. Генерал-губернатор граф Ростопчин призывает его, подвергает его допросу…». Ростопчин сам было принял его за шпиона. Большого труда стоило Батюшкову выручить Никиту Муравьёва. Через девять месяцев, в мае 1813 года, Никита все-таки уйдет в армию прапорщиком.

П. А. Вяземский, воспоминания 1812 года: «Милорадович ввел в дело дивизию Алексея Николаевича Бахметева, находившуюся под его командою. Под Бахметевым была убита лошадь. Он сел на другую. Спустя несколько времени ядро раздробило ногу ему. Мы остановились. Ядро, упав на землю, зашипело, завертелось, взвилось и разорвало мою лошадь. Я остался при Бахметеве. С трудом уложили мы его на мой плащ и с несколькими рядовыми понесли его подалее от огня. Но и тут, путем, сопровождали нас ядра, которые падали направо и налево, перед нами и позади нас. Жестоко страдая от раны, генерал изъявил желание, чтобы меткое ядро окончательно добило его. Но мы благополучно донесли его до места перевязки. Это тот самый Бахметев, при котором позднее Батюшков находился адъютантом».

Батюшков – родным, 7 сентября 1812 года, Владимир: «Сколько слез! – Два моих благотворителя, Оленин и г. Татищев, лишились вдруг детей своих. Оленина старший сын убит одним ядром вместе с Татищевым. Меньшой Оленин так ранен, что мы отчаиваемся до сих пор!.. Рука не поднимается описывать вам то, что я видел и слышал. Простите» [т. 2, с. 229].

Вяземскому, 3 октября 1812 года, Нижний Новгород: «Может быть, штык или пуля лишит тебя товарища веселых дней юности… Но я пишу письмо, а не элегию; надеюсь на Бога и вручаю себя Провидению. Не забывай меня и люби, как прежде…» [т. 2, с. 233].

Однако после оставления Москвы попасть в армию статскому человеку было непросто. Раненый генерал А. Н. Бахметев выразил готовность взять Батюшкова к себе в адъютанты и обещал при первой возможности отправить в действующую армию. Все бумаги были отправлены в Петербург. Оставалось только ждать.

10 декабря 1812 года М. И. Кутузов доложил царю: «Война окончилась за полным истреблением неприятеля»[30].

16 февраля 1813 года прусское правительство заключило союз с Россией о войне за освобождение Германии от наполеоновского ига.

Батюшков возвращается из Нижнего Новгорода, куда отвозил семейство Муравьёвых, в Петербург и поселяется «на Владимирском, в доме Баташова». Как указано у В. Шубина, по современной нумерации это дом № 4, несколько изменивший свой облик при перестройке в 1879 году.

Он был тепло принят Олениными, благодарными ему за заботу о раненном в Бородинском сражении сыне Петре.

Возвращаясь из Нижнего Новгорода, он снова, в третий раз, проезжал через развалины Москвы.

Трикраты с ужасом потом Бродил в Москве опустошенной Среди развалин и могил; Трикраты прах ее священной Слезами скорби омочил.

29 марта 1813 года высочайшим приказом Батюшков принят в военную службу с назначением в адъютанты к генералу А. Н. Бахметеву. Но Бахметев еще не оправился от ран. Батюшкова гнетет ожидание. Он снова сменил квартиру. Новый адрес: «Дом Сиверса в Почтамском» (современный адрес: ул. Союза Связи, 10). Бахметев все не едет.

Батюшков – Вяземскому, 10 июня 1813 года, из Петербурга в Москву: «В карты я не играю – в большом свете бываю по крайней необходимости и в ожидании моего генерала зеваю, сплю, читаю „Историю Семилетней войны“, прекрасный перевод Гомера на италианском языке… денег имею на месяц и более, имею двух-трех приятелей, с которыми часто говорю о тебе, хожу по вечерам к одной любезной женщине, которая меня прозвала сумасшедшим, чудаком, и зеваю; сидя возле нее, зеваю, так, мой друг; зеваю в ожидании моего генерала, который, надеюсь, пошлет меня зевать на биваки, если война еще продолжится; и глупею, как старая меделянская собака глупеет на привязи» [т. 2, с. 250].

Бахметев приехал в Петербург около 10 июля. На театр военных действий безногого генерала не отпустили, и он дал Батюшкову официальное разрешение ехать без него, дав несколько рекомендательных писем.

Еще до отъезда Батюшков обращается с посланием «К Дашкову»:

Нет, нет! пока на поле чести За древний град моих отцов Не понесу я в жертву мести И жизнь, и к родине любовь; Пока с израненным героем, Кому известен к славе путь, Три раза не поставлю грудь Перед врагов сомкнутым строем — Мой друг, дотоле будут мне Все чужды музы и хариты, Венки, рукой любови свиты, И радость шумная в вине!

24 июля Батюшков выехал из Петербурга под Дрезден. Генерал Н. Н. Раевский оставил его при себе адъютантом.

Батюшков – Гнедичу, сентябрь 1813 года, лагерь близ Теплица: «Успел быть в двух делах: в авангардном сражении под Доной, в виду Дрездена, где чуть не попал в плен, наскакав нечаянно на французскую кавалерию, но Бог помиловал! – потом близ Теплица в сильной перепалке. Говорят, что я представлен к Владимиру, но об этом еще ни слова не говори, пока не получу. Не знаю, заслужил ли я этот крест, но знаю, что заслужить награждение при храбром Раевском лестно и приятно» [т. 2, с. 258].

4–7 октября 1813 года произошло генеральное Лейпцигское сражение, вошедшее в историю под названием Битвы народов и положившее конец господству Наполеона в Европе. Первый удар приняла на себя Богемская армия, в состав которой входил корпус Раевского. Четыре дня упорных боев окончились полным поражением французов.

«Чужое: мое сокровище» (1817): «Под Лейпцигом мы бились (4-го числа) у Красного дома. Направо, налево все было опрокинуто. Одни гренадеры стояли грудью. Раевский стоял в цепи, мрачен, безмолвен. Дело шло не весьма хорошо. Я видел неудовольствие на лице его, беспокойства ни малого. В опасности он истинный герой, он прелестен. Глаза его разгорятся, как угли, и благородная осанка его поистине сделается величественною…

Французы усиливались. Мы слабели: но ни шагу вперед, ни шагу назад. Минута ужасная. Я заметил изменение в лице генерала и подумал: „Видно дело идет дурно“. Он, оборотясь ко мне, сказал очень тихо, так, что я едва услышал: „Батюшков! Посмотри, что у меня“… Второпях я не мог догадаться, чего он хочет. Наконец, и свою руку освободя от поводов положил за пазуху, вынул ее и очень хладнокровно поглядел на капли крови. Я ахнул, побледнел. Он сказал мне довольно сухо: „Молчи“. Еще минута – еще другая – пули летали беспрестанно, – наконец, Раевский, наклонясь ко мне, прошептал: „Отъедем несколько шагов: я ранен жестоко!“. Отъехали. „Скачи за лекарем!“. Поскакал… Один решился ехать под пули, другой воротился… Мы прилетели. Раевский сходил с лошади, окруженный двумя или тремя офицерами… На лице его видна бледность и страдание, но беспокойство не о себе, о гренадерах… Мы суетились, как обыкновенно водится в таких случаях. Кровь меня пугала, ибо место было весьма важно, я сказал это на ухо хирургу. „Ничего, ничего“, отвечал Раевский… и потом оборотясь ко мне: „Чего бояться, господин Поэт“ (он так называл меня в шутку, когда был весел): „У меня нет больше крови, которая дала мне жизнь, / Она в сраженьях пролита за родину“*» [т. 2, с. 38][31].

Из письма Гнедичу от 30 октября: «Признаюсь тебе, что для меня были ужасные минуты, особливо те, когда генерал посылал меня с приказаниями то в ту, то в другую сторону, то к пруссакам, то к австрийцам, и я разъезжал один по грудам тел убитых и умирающих… Ужаснее сего поля сражения я в жизни моей не видал и долго не увижу».

Отношение № 389 штабс-капитану Батюшкову.

Господин штабс-капитан Батюшков!

Именем его императорского величества и властию, высочайше мне вверенной, в справедливом уважении к отличной храбрости вашей, в сражениях 4 сего октября под г. Лейпцигом оказанной, по засвидетельствованию генерала от кавалерии Раевского, препровождаю у сего для возложения на вас орден святыя Анны 2 класса.

Главнокомандующий действующими армиями генерал от инфантерии Михаил Барклай-де Толли.

После взятия Лейпцига генералу Раевскому стало хуже: «к ране присоединилась горячка». Его направили для лечения в Веймар. Батюшков неотлучно находится при нем. И вот он, переводчик Парни, Буало, Грессе, разочаровавшийся во французском языке и литературе, попадает в центр литературной Германии.

«Мы теперь в Веймаре, дней с десять, – пишет Батюшков Гнедичу, – живем покойно, но скучно. Общества нет. <…> В отчизне Гёте, Виланда и других ученых я скитаюсь как скиф. Бываю в театре изредка. Зала недурна, но бедно освещена. В ней играют комедии, драмы, оперы и трагедии, последние – очень недурно, к моему удивлению. „Дон Карлос“ мне очень понравился, и я примирился с Шиллером. <…> О комедии и опере ни слова. Драмы играются редко по причине дороговизны кофея и съестных припасов; ибо ты помнишь, что всякая драма начинается завтраком в первом действии и кончается ужином. Здесь лучше всего мне нравится дворец герцога и английский сад, в котором я часто гуляю, несмотря на дурную погоду. Здесь Гёте мечтал о Вертере, о нежной Шарлотте; здесь Виланд обдумывал план „Оберона“ и летал мыслью в области воображения; под сими вязами и кипарисами великие творцы Германии любили отдыхать от трудов своих… Гёте я видел мельком в театре. Ты знаешь мою новую страсть к немецкой литературе. Я схожу с ума на Фоссовой „Луизе“; надобно читать ее в оригинале и здесь, в Германии».

«Было бы трудно лучше Батюшкова передать, чем был для русского офицера Веймар в 1813 г., – писал советский исследователь С. Н. Дурылин, – все в одной куче – и русские офицеры в Театре Гёте, и благоговейные припоминания русского читателя о Гёте как об авторе „Вертера“, и неизменный „Оберон“, и мещанские драмы, которых нельзя давать на сцене по крайней бедности веймарского театра, <…> и восторг от открытия давно открытой Америки немецкой литературы! Но… Творчество Гёте Батюшков знает довольно поверхностно. Он не знает, что „Страдания юного Вертера“ были написаны не в Веймаре. Он не читал недавно изданного „Фауста“, не знает, что так горячо хвалимого им „Дона Карлоса“ Шиллера поставил в своем театре именно Гёте. И… даже не попытался встретиться с ним…

А Веймар еще в шестидесятые годы XVIII в. начал становиться центром германской культуры. Герцогиня Веймарская Анна Амалия приглашает сюда самого именитого немецкого писателя Виланда. В 1776 году ее сын, герцог Карл Август, приглашает Гёте, назначая его директором театра; Гёте приглашает Гердера и Шиллера. Н. М. Карамзин, посетивший Веймар с рекомендациями к Гёте и Гердеру, еще в 1790-х годах с восторгом описал это посещение в „Письмах русского путешественника“.

Целая картина в нескольких строках».

Бывший поклонник французской литературы, которого «ужасные поступки Вандалов, или французов, в Москве <…> поссорили <…> с человечеством», открывает для себя литературу немецкую.

Впрочем, Раевский лечился в Веймаре всего около месяца. В середине декабря они с Батюшковым уже снова в действующей армии. Перед новым, 1814 годом русские войска перешли границу Франции.

Батюшков – Гнедичу, 16 января 1814 года, местечко у крепости Бефора: «Итак, мой милый друг, мы перешли за Рейн, мы во Франции… Эти слова: мы во Франции – возбуждают в моей голове тысячу мыслей, которых результат есть тот, что я горжусь моей родиной в земле ее безрассудных врагов» [т. 2, с. 266–267].

В Лотарингии Батюшков воспользовался приглашением своего сослуживца посетить замок, некогда принадлежавший его бабушке. Десять лет, с 1734 по 1744 год, прожил здесь Вольтер, тогда уже прославленный поэт и философ. Здесь он нашел убежище от преследования властей. Батюшков описал свое путешествие в замечательном очерке «Путешествие в замок Сирей», который Белинский назвал одним из лучших прозаических произведений поэта.

Итак, Наполеон свегнут. Он подписал отречение и отправлен на остров Эльбу.

Народ суетится вокруг Трояновой колонны со статуей Наполеона, набрасывает на нее веревку, пытаясь стащить.

«Суета сует!.. – пишет Батюшков, – и та самая чернь, которая приветствовала победителя на сей площади, та же самая чернь, и ветреная, и неблагодарная… накинула веревку на голову… и тот самый неистовый, который кричал несколько лет назад тому „задавите короля кишками попов“, тот самый неистовый кричит теперь: „Русские, спасители наши, дайте нам Бурбонов!“…» [т. 2, с. 272].

Батюшкову очень захотелось домой.

Александр I поручил своему флигель-адъютанту добиться перемирия: «С бою или парадным маршем, на развалинах или во дворцах, но Европа должна нынче же ночевать в Париже».

«Все высоты заняты артиллериею, – пишет Батюшков, – еще минута – и Париж засыпан ядрами! Желать ли сего? Французы выслали офицера с переговорами, и пушки замолчали».

Третья война Батюшкова закончилась. Сотрудник русской миссии в Лондоне Дмитрий Северин предложил ему возвращаться в Россию морем, предварительно посетив Лондон. Батюшков согласился.

И вот он дома.

«Увидел, наконец, Адмиралтейский шпиц, Фонтанку, этот дом… и столько милых лиц…».

Екатерина Федоровна Муравьёва купила на Фонтанке «третий дом от Аничкова моста». Здесь Батюшков и остановился.

«Фонтанка, этот дом»…

А ведь недалеко, на Фонтанке у Обухова моста, жила семья А. Н. Оленина. И у Олениных он постоянно.

Так какой же дом для Батюшкова – «этот»?

В Павловске готовилось празднество по случаю возвращения победителя – Александра I.

Приготовления к «Обряду торжественной встречи», разработанному под руководством столичного главнокомандующего С. К. Вязмитинова, шли полным ходом. Однако 7 июля главнокомандующему был доставлен рескрипт императора: «Сергей Козмич! Дошло до моего сведения, что делаются разные приуготовления к моей встрече. Ненавидя оные всегда, почитаю их еще менее приличными ныне. Един Всевышний причиною знаменитых происшествий, довершивших кровопролитную брань в Европе. Перед ним все должны мы смиряться. Объявите повсюду мою непременную волю, дабы никаких встреч и приемов для меня не делать».

Императрица Мария Федоровна, со своей стороны, все же решила устроить в Павловске празднество по случаю возвращения победителя – Александра I.

Батюшков – Вяземскому, 27 июля 1814 года: «Я часто не знаю, что делаю, что пишу, и ныне это доказал на деле. Нелединский заставил меня писать для великолепного праздника в Павловском; дали мне программу, и по ней я принужден был нанизывать стихи и прозу; пришел Капельмейстер и выбросил лучшие стихи… пришел какой-то Корсаков, который примешал свое, пришел Державин, который примешал свое, как ты говоришь, кое-что, и изо всего вышла смесь, достойная нашего Парнаса, и вовсе не достойная ни торжественного дня, ни зрителя!» [т. 2, с. 297].

Императрица прислала Батюшкову брильянтовый перстень, который он тут же отослал в Хантоново, младшей сестре Вареньке, «с тем, чтоб она носила на память от брата».

В начале 1815 года Батюшков написал стихотворение, которое называется «Мой гений». Первые строки его:

О память сердца! ты сильней Рассудка памяти печальной…

На эти стихи было написано много романсов, в том числе и Глинкой. Здесь речь идет о сильном реальном чувстве:

Я помню голос милых слов, Я помню очи голубые, Я помню локоны златые Небрежно вьющихся власов. Моей пастушки несравненной Я помню весь наряд простой, И образ милой, незабвенной Повсюду странствует со мной… [т. 1, с. 179]

Особое место в доме Олениных принадлежало Анне Федоровне Фурман (1791–1850), с отрочества жившей в доме Олениных. В ранней юности она, по словам ее сына, «пользовалась уважением этого кружка и была, так сказать, любимицею некоторых маститых в то время старцев. Так, например, Державин всегда сажал ее за обедом возле себя, а Озеров в угоду ей подарил ей ложу на первое представление «Дмитрия Донского», сам приехал в ложу и, как говорила матушка, восторгаясь игрою известной в то время артистки Семеновой, плакал от умиления»[32].

Анна Федоровна Фурман

Анна Федоровна, по утверждению современника, «по скромности и по прекрасным качествам ума и сердца, а равно и прелестною наружностью своею, пленяла многих, сама того не подозревая». Пленила она и Н. И. Гнедича, увлекшегося ею, судя по его переписке с К. Н. Батюшковым около 1809 года.

К. Н. Батюшков предостерегал его от этого увлечения, однако позднее сам оказался во власти сильного чувства к Анне Федоровне.

Из-за границы Батюшков вернулся с надеждой. Семья Олениных, Муравьёвы, родные, все желали этого брака. 4 мая 1813 года он писал сестре из Петербурга: «Никогда, мой друг, более не чувствовал нужды в большом или, по крайней мере, в независимом состоянии. Я мог бы быть счастлив – так думаю по крайней мере, – если б имел оное, ибо время пришло мне жениться. Одиночество наскучило. Но что могу без состояния? Нет! Поверь мне – ты меня знаешь – не решусь даже из эгоизма себя и жену сделать несчастливыми» [т. 2, с. 245].

Однако союз, о котором мечтал Батюшков, был невозможен и по другой причине: он сомневался во взаимности своего чувства.

Всего ужаснее! Я видел, я читал В твоем молчании, в прерывном разговоре, В твоем унылом взоре, В сей тайной горести потупленных очей, В улыбке и в самой веселости твоей Следы сердечного терзанья… [т. 1, с. 407].

Свадьба не состоялась. С ее стороны была лишь покорность чужой воле. Батюшков это понял.

В 1815 году Анна Федоровна покинула Петербург по требованию своего отца, который нуждался в ее помощи для воспитания своих детей от другого брака. «Вызов этот был неожиданным ударом для матушки моей, привязавшейся всею душою к Елизавете Марковне, – пишет ее сын. – А. Н. Оленин сказал ей, что она может не ехать в Дерпт, если согласится выйти замуж за человека, давно уже просящего руки ее, что он не решился до сих пор говорить ей о нем, будучи заранее уверен в отказе ее, но что теперь обязан ей объявить, что претендент этот – Николай Иванович Гнедич. Этого матушка никак не ожидала: она привыкла смотреть на Гнедича (уже далеко не молодого человека) с почтением, уважая его ум и сердце, наконец, с признательностью за влияние его на развитие ее способностей, ибо почти ежедневно беседовала с ним и слушала наставления его, – одним словом, она любила его, как ученицы привязываются к своим наставникам. Но тут же появилось несчастное чувство сожаления, и она просила А. Н. <Оленина> дать ей несколько дней для размышления. Кончилось тем, что она, конечно, другими глазами смотря на Гнедича, стала замечать в нем недостатки, например, не имевшую дотоле для нее никакого значения наружность…»[33].

Анна Фурман жила с отцом и сводной сестрой сначала в Дерпте, затем в Ревеле, где в 1821 году вышла замуж. В 1826 году у нее родился сын Федор – в будущем блестящий петербургский чиновник, статс-секретарь императрицы и любитель литературы, чьими воспоминаниями мы и пользуемся. После смерти мужа, простудившегося во время наводнения 1827 года, Анна принуждена была работать. Она стала главной надзирательницей, а затем директрисой Сиротского института. В этой работе она нашла свое призвание.

Вернемся к К. Н. Батюшкову. Первоначально Константин Николаевич рассматривал свою прозу как необходимость, так как для того, чтобы писать хорошо в стихах, писать разнообразно, хорошим слогом, с чувствами, надо много писать прозой, но не для публики, а записывать просто для себя. Он считал, что этот способ ему удавался: рано или поздно написанное в прозе было полезно.

Свою мечту о выпуске тома прозы Батюшков высказал в письме П. А. Вяземскому 23 июня 1817 года: «Скажи по совести, какова моя проза, можно ли читать ее? Если просвещенные люди скажут: это приятная книга, и слог красив, то я запрыгаю от радости. Сам знаю, что есть ошибки против языка, слабости, повторения и что-то ученическое и детское: знаю и уверен в этом, но знаю и то, что если меня немного окуражит одобрение знатоков, то я со временем сделаю лучше» [т. 2, с. 446].

Как мы уже говорили, очень большое значение для Батюшкова имела его дружба с А. Н. Олениным. Еще в 1808 году, высылая Батюшкову золотую медаль за службу в земском войске, Оленин писал: «Вчера встретил твоего Филиппа (слугу. – Прим. авт.) <…> и обрадовался, что при верном случае могу к тебе выслать медаль, к которой я большую цену приписываю, особливо когда она висит на георгиевской ленте»[34].

Дело в том, что участники боевых действий носили медаль на Георгиевской ленте, прочие – на Владимирской.

Взгляды Оленина отразились в сочинении К. Н. Батюшкова «Прогулка в Академию художеств», написанном во второй половине 1814 года; этот очерк был создан по программе Оленина. В сентябре 1816 года, готовя к печати свои «Опыты в стихах и прозе», Батюшков просил Н. И. Гнедича получить у Оленина разрешение на публикацию в этом издании «переправленного письма об Академии»: «Канва его, а шелки мои», – писал Гнедичу Батюшков.

Наконец, в 1817 году выходят «Опыты в стихах и прозе» Батюшкова. Они были украшены виньеткой, гравированной И. В. Ческим. Виньетка изображала лиру, меч с датами 1807, 1809, 1813, и 1814 на ножнах и шлем, моделью которому послужила оленинская ерихонка, принадлежащая Оружейной палате. Гравюра была исполнена с оригинала И. А. Иванова по рисунку Оленина. Под гравюрой находится монограмма Оленина. Даты на мече обозначают собою кампании, в которых принимал участие К. Н. Батюшков. Куда уж больше «окуражит одобрение знатоков»?!

Одним из первых опыты в прозе Батюшкова одобрил очень уважаемый им поэт и государственный деятель И. И. Дмитриев. Батюшков спешит откликнуться на его отзыв: «Ваше превосходительство!.. Не нахожу слов для изъяснения вам, милостивый государь, душевной признательности за ободрение маленькой музы моей…» [т. 2, с. 455].

Однако… Сердце наше – кладезь мрачный: Тих, покоен сверху вид, Но спустись ко дну… ужасно! Крокодил на нем лежит! [т. 1, с. 235–236].

Закончилась война с Наполеоном. Батюшков вернулся в Россию, в Петербург. Но он еще в армии, адъютант генерала Бахметева. Только вот положение его не ясно даже ему самому: отпущенный Бахметевым в действующую армию с рекомендательными письмами, он провел зарубежный поход адъютантом Николая Раевского. Теперь ходят разговоры о возможном переводе его в гвардию. Пока же он числится в отпуске. Но ведь пора же и честь знать… В октябре 1814 года Бахметев расквартировал свой штаб в Каменце-Подольском и поинтересовался намерениями своих адъютантов – он понимал, что после войны им надо приводить в порядок и свои личные дела, хозяйство.