Помоги проекту - поделись книгой:
В апреле 1809 в Петербурге был поставлен «Танкред» Вольтера в стихотворном переводе Гнедича. «Я был вне себя от радости, – писал ему Батюшков. – Я знал, я предчувствовал, что „Танкред“ будет хорошо принят, но меня еще более радует, отгадай что? Твоя радость… Ты не даром потерял свое время…» [т. 2, с. 92].
Здесь мы считаем нужным поговорить о становлении российского театра, хотя напрямую Батюшков в этом участия не принимал. Но вот что пишет автор монографии, посвященной Оленину, В. М. Файбисович: «В эпоху становления национального сознания в России сцена превратилась в школу слова, где шлифовалась модель литературного языка, из которого партер творил язык разговорный. В это время театр оказывал сильнейшее воздействие на общество, и литературные партии ожесточенно боролись за влияние в нем». А значение Батюшкова в становлении современного русского языка трудно переоценить.
«Пожалуйте ко мне кушать и принесите с собою обещанный акт „Танкреда“», – приглашал Оленин Гнедича еще в апреле 1808 года[23].
Н. И. Гнедич, с университетской скамьи увлекавшийся древними языками и театром, был введен в дом Олениных Батюшковым не позднее 1804 года. В это время готовился к постановке озеровский «Эдип в Афинах», и для Оленина, не владевшего в это время греческим языком, Гнедич стал бесценным помощником.
Трагедия Озерова «Эдип в Афинах» была показана 23 ноября 1804 года. Главная роль в этом спектакле была написана Озеровым для дебюта Е. С. Семеновой. Первоначальные репетиции этой трагедии происходили в доме А. Н. Оленина. Постановка трагедии была осуществлена его трудами. Он разрабатывал эскизы для костюмов и декораций, которые писал П. Гонзаго. Музыку к трагедии написал О. А. Козловский. Премьера спектакля увенчалась триумфом.
Одно время Оленин был самым авторитетным советчиком А. А. Шаховского, а с Владиславом Александровичем Озеровым Оленин сблизился в самом начале XIX века. Он увидел в Озерове драматурга, способного преобразовать русский театр, а потому всячески его поддерживал. Постановка всех основных трагедий Озерова была связана с ним.
Тесное сближение Оленина с Озеровым совпало с началом знаменитой литературной войны между «карамзинистами» и «шишковистами».
Весной 1808 года в Петербург приехала знаменитая трагическая актриса mademoiselle Жорж. Позади у нее был грандиозный успех на парижской сцене, бурный роман с Наполеоном, когда говорили, что «спутник Марса стал спутником Венеры». Разрыв с императором тяжело отразился на молодой актрисе.
В апреле 1808 года mademoiselle Жорж внезапно исчезла из Парижа. А. Х. Бенкендорф, состоявший при русском посланнике в Париже, обратился к Александру I с просьбой разрешить заключить контракт с французской актрисой. Ответ «превзошел все мои ожидания, – вспоминал он, – по приказу императора господин Нарышкин прислал незаполненные бланки контрактов и полномочия принять mademoiselle Жорж и других французских актеров и актрис».
«Французских актеров наехала целая орава, один другого хуже», – сообщает Оленин Батюшкову. Он был очень недоволен теми преимуществами, которые имели французские актеры перед петербургскими и в жаловании, и в последующей пенсии. Русскому театру пришлось вступить в борьбу за зрителя.
Приехав в Петербург, mademoiselle Жорж вначале поселилась на Мойке, близ Зимней канавки, в доме Грушкина, а затем в доме Косиковского на Невском, 15. Дом Косиковского имеет очень интересную и длинную историю. Там, например, находился знаменитый ресторан Талона, куда Пушкин отправил своего Онегина: «…К Talon помчался…»
13 июля 1808 года mademoiselle Жорж с триумфом дебютировала на сцене Большого каменного театра в трагедии Ж. Расина «Федра» (театр находился на том месте, где сейчас Консерватория).
«Ее успех породил знаменитое театральное состязание двух великих трагических актрис… – пишет в своей книге об Оленине В. М. Файбисович. – Полем битвы была избрана трагедия „Танкред“ Вольтера… Семеновой предстояло затмить Жорж в роли Аменаиды. Однако сохранить единство сторонникам Семеновой не удалось. При постановке „Танкреда“ у Оленина и Гнедича возникли трения с Шаховским»[24].
Гнедич начал переводить «Танкреда» еще до прибытия парижской актрисы в Петербург. В качестве переводчика готовящейся к постановке трагедии, он занялся с Семеновой работой над ролью. Шаховской, бывший ранее ее наставником, был этим очень уязвлен. «Шаховской, – писал Гнедич Батюшкову 6 мая 1809 года, – по своей ко мне приязни, воспрепятствовал дать Танкреда в Эрмитаж»[25].
30 июля 1808 года вольтеровский «Танкред» на французском языке был разыгран в императорском театре французской труппой: mademoiselle Жорж дебютировала в роли Аменаиды. И снова – необыкновенный успех. Затем успешные гастроли в Москве.
Тогда же Озеров покинул Петербург, чтобы в деревенском уединении завершить свою трагедию «Поликсена».
14 ноября Оленин сообщил Батюшкову, что получил от Озерова рукопись заключительного акта «Поликсены». Судьбу своей пьесы он, по обыкновению, доверил Оленину и Шаховскому. Но теперь уже не было прежнего единства между Олениным и Шаховским. Тем не менее пьеса была принята к постановке. Костюмами и к «Поликсене», и к «Танкреду» Оленин занимался одновременно.
Озеров предполагал, что «Поликсена» будет дана после окончания пасхальных праздников – в начале апреля, однако на это время была уже назначена премьера «Танкреда». «Поликсена» же, в результате этих сражений отошедшая на второй план, была показана лишь 14 мая 1809 года. По свидетельству Ф. Ф. Вигеля, публика приняла пьесу довольно холодно. После двух представлений Озеров отозвал свою пьесу.
Разрыв Оленина с Шаховским совпал и с уходом Озерова из драматургии вообще.
Вернемся к «Танкреду» и поговорим и о «Танкреде», и о Гнедиче, и о Семеновой, и о mademoiselle Жорж, так как это рисует обстановку в театральной и литературной среде этого времени, а следовательно, напрямую касается Батюшкова.
«Сегодня приятель твой, любезный наш Н. И. Гнедич, в большой тревоге, – писал Батюшкову Оленин. – Сегодня играют в первый раз его „Танкреда“ по-русски. Ты можешь себе вообразить, как его теперь коверкает»[26].
В качестве переводчика готовящейся к постановке трагедии Н. И. Гнедич занялся с Семеновой работой над ее ролью.
«Всякое неразделенное чувство тяжко, как и сама печаль», – признавался Гнедич Батюшкову в письме от 6 декабря 1809 года. А еще через год, 16 октября 1810 года, сообщал, что если Батюшков приедет в Петербург, то остановиться он сможет у Гнедича всего «дней на несколько», «хотя бы желалось и по приятности… но не позволяют обстоятельства», ибо у него «бывают тайные театральные школы с людьми, которые не хотят иметь тому свидетелей…».
Эти «тайные театральные школы» происходили на квартире Гнедича в доме № 20 по Садовой улице. Дом этот теперь носит имя «Дом Крылова», так как соседом Гнедича в этом доме был И. А. Крылов.
– так представил Гнедич свое жилище.
А вот как описывает его кабинет современная исследовательница: «Окнами его кабинет выходил на Гостиный двор. Внутри кабинета – строгая мебель красного дерева. Полки с книгами на многих языках. Стены увешаны портретами самых уважаемых и дорогих ему людей: Оленина, Дмитревского, Семеновой. И повсюду педантичный порядок!
На большом, удобном для работы, столе разложены гравированные издания, сделанные Олениным эскизы костюмов, декораций, все, что может помочь актрисе войти в античный или средневековый мир. Гнедич щеголевато, не по-домашнему (и в то же время не для выхода) одет, с красиво и строго повязанным галстуком». Шаховской, который занимался с Семеновой раньше, был глубоко уязвлен. «Нашей Катерине Семеновне и ее штату не понравились мои советы: вот уже с неделю, как она учится у Гнедича, и вчера на репетиции я ее не узнал. Хотят, чтобы в неделю она была Жорж: заставили петь и растягивать стихи… Грустно и жаль, а делать нечего; Бог с ними!»
Гнедич же гармонию стиха ощущал очень тонко и умел донести ее до слушателя. В доме Гнедича Семенова входила в мир древних героинь, которых ей предстояло играть. Здесь Гнедич показывал ей присланные Олениным эскизы костюмов. «Я все мое знание истощил в сих костюмах. Этот век мудренее всех других. Я все перерыл, что только перелистывать можно было», – писал Оленин.
8 апреля 1809 года Е. Семенова впервые вышла в «Танкреде» на подмостки петербургского Большого театра.
«Но как преобразилась сцена в новой, русской, постановке вольтеровской трагедии!.. Спектакль идет в грандиозных перспективных декорациях Гонзаго. „Костюмы русских актеров, – писал журнал «Цветник», – действительно сходны с бывшими у сицилианцев. Они изготовлены по эскизам такого знатока, каким является Оленин. На всем представлении лежит печать строго вкуса, присущего его создателям“»[27].
На спектакле, который закончился полным триумфом Екатерины Семеновой, присутствовала mademoiselle Жорж.
Турнир двух актрис продолжался до самого 1812 года. Зрители поделились на «жоржевистов» и «семеновистов». Это продолжалось до тех пор, пока сама Жорж, после московских гастролей обеих актрис не была вынуждена признать себя побежденной в исполнении одних и тех же ролей. И это – несмотря на огромные преимущества Жорж, которая произносила оригинальный классический текст на языке их авторов. «А наша Семенова, – писал П. Каратыгин, – играла эти самые пьесы в переводах Лобанова, Поморского или, что еще хуже, графа Хвостова. Признаться, надо было много иметь таланта, чтобы, произнося на сцене такие дубоватые вирши, приводить в восторг зрителей своей игрой».
Восхищенный исполнением Семеновой роли Гермионы в трагедии Расина «Андромаха», автор перевода граф Хвостов воскликнул: «Сам Аполлон учит ее!». На что не менее восхищенный Гнедич отвечал:
«Роль Гермионы, – утверждал журнал «Цветник», – может почесться одною из самых труднейших ролей… Вот роль, в которой надобно смотреть г-жу Семенову… Никогда игра ее не была так обдуманна и натуральна… Она была тем, чем должна быть Гермиона. Мы видели в сей роли г-жу Жорж, восхищались ее игрой, но еще более восхищались игрою г-жи Семеновой, которая почти везде превзошла ее».
Когда в 1812 году весь Петербург, празднуя победу над врагом, засверкал праздничными огнями иллюминаций, один лишь дом Косиковского на Невском выделялся темным пятном: Жорж, глубоко чтившая Наполеона, облеклась в глубокий траур. В последних числах 1812 года она покинула Россию. Печально было ее возвращение на родину. Желая подчеркнуть свою верность Наполеону, Жорж появилась на сцене королевского дворца, держа в руках букет фиалок – цветов Бонапарта. Это было сочтено дерзостью.
Жорж заняла скромное амплуа исполнительницы мелодрам. В конце 1830-х годов ее увидел в Париже П. А. Вяземский. «Она уже не царствовала на первой французской сцене Корнеля, Расина и Вольтера, но спустилась на другую сцену – мещанскую, мелодраматическую, – писал он. – Обезображенный памятник, изуродованный временем, обломок здания, некогда красивого и величественного».
В России после победы 1812 года театр опять становится барометром, реагирующим на общественные процессы, постоянным предметом обсуждений. Да и рупором идей будущих декабристов. Опять в центре внимания становится Екатерина Семенова. На заседаниях «Арзамаса», Вольного общества любителей российской словесности, «Зеленой лампы» слышится ее имя, говорится об ее значении для российской сцены.
Патриотический порыв, объединявший и актеров, и зрителей во время Отечественной войны, проходит. Но остается востребованным граждански цельное трагедийное искусство Семеновой.
Более остро и смело звучат теперь речи ее героини в переделанном заново Гнедичем «Танкреде» Вольтера. В этом виде вся трагедия Вольтера приобретает свойственный преддекабристским годам антитиранический характер. Когда героиня Семеновой произносит: «Тиранство, наконец, рождает непокорство», весь зал остро реагирует на эти слова.
В 1820 году Екатерина Семенова, не поладив с директором театра князем Тюфякиным, ушла из театра. Пушкин же, будучи в ссылке, так отреагировал на ее уход:
Пушкин окажется прав. Он написал это стихотворение в 1821 году, а в самом начале следующего Екатерина Семенова вернулась на сцену.
В начале июня 1809 года, находясь в Финляндии, Батюшков получил, наконец, отставку и поспешил в Петербург. Но… попадает в пустоту: он опоздал на похороны своей сестры, Анны Николаевны; Екатерина Федоровна Муравьёва, после смерти Михаила Никитича, перебралась в Москву…
Он пишет об этом сестрам и добавляет, что и дом «Ниловых, где время летело так быстро и весело, продан».
В июле 1809 года Батюшков уезжает в Хантоново.
В первую осень он не очень много написал, но, по мнению В. Кошелева, биографа и исследователя его творчества, «значение этой осени не исчерпывается количеством написанных стихов. Здесь, в Хантонове, завершилось „воспитание таланта“ Батюшкова. Здесь он наконец-то нашел свои формы, свои темы, свое поэтическое видение мира. Начинающий стихотворец стал большим художником, который мог свободно распоряжаться своим дарованием».
Он очень много читает. Это – и французские просветители XVIII века Вольтер и Руссо, и итальянские классики Петрарка, Тассо, Ариосто, и английский моралист Джон Локк, и римские поэты Гораций, Вергилий, Тибулл…
И с этих поэтических высот Батюшков взглянул на современную ему русскую словесность.
Новая русская литература рождалась в трудах и спорах.
В 1803 году глава литературных староверов адмирал Александр Семенович Шишков выпустил «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка», направленное против «светских» писаний Карамзина и иных модных словотворцев, которые проникнуты «наклонностью к безверию, к своевольству, к повсеместному гражданству, к новой и пагубной философии».
Карамзин и новые литераторы противопоставлялись Шишковым «классикам» XVIII века. Поклонники старины стали стекаться под знамена Шишкова, объединяясь на вечерах Г. Р. Державина или на «литературных субботах»[28].
«С воцарением Александра, – вспоминал Ф. Ф. Вигель. – после тягостного сна, все благородное воспрянуло, и Карамзин, столь привлекательный в своих безделках, прилежно и сильно принялся за дело. Он сделался первым издателем первого у нас журнала, достойного сего названия. Его „Вестник Европы“ начал нас знакомить как с ее произведениями, так и с нашей древностью»[29].
Журнал выходил с января 1802 по декабрь 1803 года, и иногда достигал очень большого по тем временам тиража.
Ко времени выхода в свет «Рассуждений…» Карамзин уже ушел из литературы и стал заниматься «Историей…». На все нападки староверов он не отвечал. Однако в Москве укрепляется группа его сторонников. Это Жуковский, Вяземский, В. Л. Пушкин, Воейков.
Не остался в стороне от них и К. Н. Батюшков. 1 ноября 1809 года он пишет из Хантонова в Петербург Гнедичу: «Еще два слова: любить отечество должно. Кто не любит его, тот изверг. Но можно ли любить невежество? Можно ли любить нравы, обычаи, от которых мы отдалены веками и, что еще более, целым веком просвещения? Зачем же эти усердные маратели выхваляют все старое?.. Но, поверь мне, что эти патриоты, жалкие декламаторы не любят или не умеют любить Русской земли…» [т. 2, с. 111].
В октябре 1809 года Батюшков написал большую сатиру на современных литераторов. Она не была предназначена для печати и в незаконченном виде он отправил ее Гнедичу в Петербург. Гнедич прочел сатиру в салоне Олениных, где она вызвала всеобщий восторг. Оленин сделал с нее несколько списков, и они очень быстро распространились сначала по Петербургу, а затем и по Москве. Батюшков сразу стал знаменит. Читатели разделились на два лагеря: защитников и хулителей сатиры. Сатира называлась «Видение на брегах Леты». Идея заключалась в том, что «божественная» река решала, кто из современных литераторов достоин бессмертия, а кого – попросту топила в волнах…
Сатира была впервые напечатана лишь в 1841 году, но в 1809–1810 годах разошлась по России в громадном количестве списков.
«Видению…» подражали Рылеев – в отрывке «Путешествие на Парнас», лицеист Пушкин – в поэме «Тень Фонвизина». Позднее отдельные стихи вошли и в роман «Евгений Онегин»: «Из этих лиц уныло-бледных», «В пуху, с косматой головой»… В стихотворении же «Городок» Пушкин, обращаясь к Батюшкову, говорит, что список достойных бессмертия, «свиток драгоценный, веками сбереженный», он спрятал в «потаенну сафьянную тетрадь»:
В начале декабря 1809 года Батюшков отправился в Москву, куда уехала после смерти мужа К. Ф. Муравьёва.
В результате этой поездки родился очерк «Прогулка по Москве», завершенный Батюшковым в первой половине 1812 года, еще до нашествия наполеоновской армии и московского пожара, а потому представляющий особую ценность.
Итак, Гнедичу, 3 января 1810 года, Москва:
«И я зрел град. И зрел людие и скоты, и скоты и людие. И шесть скотов великих везли скота единого. И зрел храмы и на храмах деревия. И зрел лицы южных стран и северных… И зрел…
Да что ты зрел? – Москву, ибо оттуда пишу, восторжен, удивлен всем и всяческая. Глазам своим не верил, видя, что одного человека тянут шесть лошадей, и в санях!
Видел, видел, видел у Глинки весь Парнас, весь сумасшедших дом: Мерз<ляков>, Жук<овский>, Иван<ов> – всех… и признаюсь тебе, что много видел».
Батюшков отправился в Москву в начале декабря 1809 года. Простудившись в дороге, он некоторое время провел в Вологде, в родовом доме своей матери, где теперь жила его сестра Елизавета с мужем. Болел он недолго и к Рождеству был уже в Москве, у тетушки, в Арбатской части, на Никитской улице.
В конце 1860-х годов дочь А. Н. Оленина отдала издателю журнала «Русский архив» П. Бартеневу рукописную тетрадь, на которой рукой А. Н. Оленина было написано: «Сочинение Кон. Ник. Батюшкаго. А. О.». В 1869 году эту рукопись опубликовали. Издатель дал ей название «Прогулка по Москве». Рукописи «Прогулки…» не сохранилось, датировка ее неясна, но ни один из исследователей, даже самых скептических, не усомнился, что этот очерк принадлежит перу Батюшкова. Очень уж этот очерк созвучен батюшковским письмам и заметкам.
Из очерка «Прогулка по Москве»: «Итак, мимоходом странствуя из дома в дом, с гулянья на гулянье, с ужина на ужин, я напишу несколько замечаний о городе, и о нравах жителей, не соблюдая ни связи, ни порядку, и ты прочтешь оные с удовольствием: они напомнят тебе о добром приятеле:
«Везде равно зевал»… Исследователи творчества Батюшкова пишут о нем как о первом онегинском типе русской жизни. Онегин – «добрый приятель», «москвич в Гарольдовом плаще», который «равно зевал средь модных и старинных зал», «внимая в шуме и в тиши роптанье вечное души, зевоту подавляя смехом», – ведь это «Евгений Онегин»!
А советский исследователь Н. В. Фридман в своей книге «Проза Батюшкова» проделал интересные сопоставления и указал на сходство «Прогулок по Москве» и «Горя от ума» Грибоедова.
Батюшков и Грибоедов не были знакомы лично. Батюшков не успел познакомиться с «Горем от ума». Грибоедов не мог читать «Прогулку по Москве». При этом В. Кошелев указывает, что почти во всех историко-литературных исследованиях, касающихся «Прогулок по Москве», прослеживаются грибоедовские мотивы батюшковского очерка. «„Прогулка по Москве“, – считает он, – явилась произведением, в ряде отношений предвосхитившим „Горе от ума“».
Зимой 1810 года Батюшков ежедневно гулял по Москве один или, чаще, с 14-летним Никитой Муравьёвым и
«Я гулял по бульвару и вижу карету: в карете барыня и барин, – пишет он Гнедичу, – на барыне салоп, на арине шуба, и наместо галстуха желтая шаль. „Стой!“. И карета – „стой“. Лезет из колымаги барин. Заметь, я был с маленьким Муравьёвым. Кто же лезет? Карамзин! Тут я был ясно убежден, что он не пастушок, а взрослый малый, худой, бледный как тень. Он меня очень зовет к себе, я буду еще на этой неделе и опишу тебе все, что увижу и услышу».
Карамзин в это время еще не был автором «Истории государства Российского», а писал «пасторальную», «сладостную» прозу, которой Батюшков не был поклонником.
В интеллектуальной среде «допожарной» Москвы очень большую роль играла литература. Шарады, стихи на заданные рифмы, экспромты и, конечно, стихи в альбомы светских красавиц (по замечанию Пушкина, «мученье модных рифмачей») были очень востребованы обществом.
На одном из раутов Батюшков имел случай познакомиться со всем «Парнасом». Здесь было много поэтов, выведенных им в сатире «Видение на брегах Леты» в карикатурном виде. Все они оказались в жизни очень милыми людьми и дружески приняли Батюшкова. «Он меня видит – и ни слова, – сообщает он Гнедичу, – видит – и приглашает на обед. Тон его нимало не переменился… я молчал, молчал – и молчу до сих пор, но если придет случай, сам ему откроюсь в моей вине».
На этом московском «Парнасе» Батюшков особенно сдружился с В. А. Жуковским и П. А. Вяземским. Вяземский, очарованный «Видением на брегах Леты», представил его как нового гения. На что Батюшков ответил, что видел сон:
В конце концов Батюшков познакомился и с Карамзиным, вдохновителем и главой того литературного направления, к которому принадлежали Жуковский и Вяземский.
В дом Карамзина Батюшкова привел Вяземский. Хотя и постепенно, Батюшков даже стал находить вечера, проведенные у Карамзина, «наиприятнейшими». В очерке «Прогулка по Москве» он очень тепло описал этот дом, стоявший возле старого «колымажского двора».
Бывал Батюшков и у очень уважаемого им поэта И. И. Дмитриева, друга Карамзина, Вяземского и Жуковского. Дмитриев должен был вскоре переехать в Петербург на должность министра юстиции.
Батюшков сообщает Гнедичу: «Дмитриев и Карамзин обо мне хорошо отзываются». Но Гнедичу это не нравится: он считает, что Москва пагубно влияет на Батюшкова, он зовет его в Петербург, и в конце концов сам по дороге на родину, в Полтавскую губернию, завернул в Москву. Батюшкова он «нашел больного, кажется, от московского воздуха, зараженного чувствительностью, сырого от слез, проливаемых авторами, и густого от их воздыханий». Высказав Батюшкову свое мнение о вредных московских влияниях, Гнедич уехал на Полтавщину, а Батюшков вместе с Жуковским и Вяземским отправились в подмосковное имение Вяземских Остафьево, где втроем проводили время в поэтических спорах, поэтических состязаниях, лени.
Поделиться книгой: