Страшные сказки Женщины в белом

Теперь отец сам следил за всеми этапами полива и подкормки, что усложнило Оскару задачу, но тем больше удовлетворения приносил успех.

С последней операции по подсаливанию воды прошло уже несколько дней, и Оскару не терпелось пробраться в оранжерею и приняться за дело. Родителей он не видел с завтрака. Отец теперь еще меньше интересовался Оскаром, полностью посвятив себя воскрешению дражайших растений.

Оскар полагал, что родители в оранжерее, и с нетерпением ждал их возвращения, чтобы проникнуть внутрь и нанести еще больший урон.

Но невозможно же находиться в этой парилке так долго без всякого перерыва. Оскар сидел перед дверью уже несколько часов. Должно быть, они куда-то ушли. Как бы там ни было, нужно проверить.

Оскар вошел в оранжерею, очень старательно напустив на себя непринужденный вид. Оказавшись внутри, он вдруг понял, что воздух как будто стал еще более тяжелым и влажным.

Но это не все. Был еще непонятный запах: сладкий и опьяняющий. Густой и резкий аромат, который Оскар не узнавал, но который манил его, как роза — пчелу.

Завернув за угол, он увидел родителей и ругнулся. Они глядели на огромное уродливое растение, которое отец показывал ему неделю назад. Отец стоял к нему спиной.

Только подойдя ближе, Оскар заметил, что ступни отца чуть не достают до земли. Он словно взлетел, зависнув над полом на два-три дюйма. Затем Оскар заметил, что из отцовской спины торчит шестидюймовое острие.

Он шагнул вперед и увидел, что обоих родителей пронзили огромные шипы, которые, по-видимому, выросли из-под земли и прикончили их.

Шип, проткнувший мать, также поднял ее в воздух на несколько дюймов, насквозь пробив при этом тетрадь и пригвоздив ей к груди.

Родители Оскара смотрели прямо: глаза раскрыты, рты разинуты. На лице матери написано потрясение, а на лице отца — нечто похожее на восхищение. Перед ними безвольно висели странные цветы (или плоды?), но теперь они треснули и походили на сдутые воздушные шарики.

Сердце Оскара ухало в груди. Он был потрясен и испуган. Но вот что удивительно: скоро эти чувства начали пропадать.

Оскар никогда не желал родителям смерти. Конечно же нет. Но ему вдруг стало ясно, что не так уж и сильно он будет по ним скучать, а грусть отступала при мысли, что теперь дедушкино состояние перейдет к нему и он откроет лавку — его мечта исполнится.

Какая ирония: отец пал жертвой одного из своих дурацких растений. Он сдувал с них пылинки, тратил на них кучу денег — и все равно не получил взаимной любви.

Оскар снова взглянул на мать и в ужасе заметил, что из ее открытого рта выглядывает крохотный побег. Зеленая дрянь прорастала сквозь нее. Оскар вздрогнул. Неужели растение так питается?

Думать об этом Оскару не хотелось. Он позовет слугу, и тот приведет полицию или врача, или к кому обычно обращаются в подобных случаях. И тут веки матери дрогнули, и она моргнула. Боже милостивый, она еще жива! Может, и отец тоже?

Оскар инстинктивно шагнул вперед, но остановился. Нет. Нет. Подходить к растению нельзя. Слишком опасно. Мать, возможно, и жива, но ей уже не помочь, сказал он себе. Им обоим уже не помочь.

Он приведет слугу. Чуть погодя. Спешить ни к чему. Оскар безуспешно попытался прогнать мысли о лавке, которую откроет на унаследованные деньги — деньги, которые он не станет спускать на эти дьявольские растения. Он отступил, и что-то коснулось его затылка.

Он обернулся, ожидая увидеть испуганное лицо одного из слуг, но это был странный зеленый плод.

Прежде чем он осознал, что плод цел, тот лопнул и выпустил мелкие как пыль споры Оскару в лицо — в нос, рот, глаза.

Какое-то вещество в спорах парализовало его, но, пока Оскар еще мог двигать руками, он потянулся к побегу, с которого свисал плод. Побег был покрыт длинными белыми волосками. Дотронувшись до него, Оскар услышал звук, похожий на щелканье кнута, и что-то сильно толкнуло его в грудь, прямо под сердце.

Несмотря на всю мощь, удар не сбил Оскара с ног, ведь его нанес шип длиной в два фута, который стремительно выскочил из-под корней ужасного растения, издав резкий щелчок, словно захлопнувшаяся мышеловка. Шип пронзил Оскара и обездвижил его.

На мгновение Оскар задумался, не умер ли он, но он знал, что еще жив. Больно тоже не было. Что-то — споры или сам шип — подействовало как анестезия.

Хотя Оскар не чувствовал боли, он понял, что из шипа уже начал прорастать побег, и через несколько часов тоненький стебель выглянет у него изо рта и увенчается весьма милым переливчато-голубым цветком — точно таким, какой Оскар краем глаза заметил во рту у матери.

* * *

Когда рассказ подошел к концу, я невольно ахнул. Он завладел мною, как то жуткое растение — Оскаром, и меня парализовало так же, как его и его бедных родителей.

Эта последняя роковая сцена представилась мне пугающе ясно. Я чувствовал духоту и спертый воздух оранжереи. Видел каждый листок и побег того смертоносного растения. Вдыхал запах его голубых цветов.

Кроме того, я явственно ощущал, что там, в оранжерее, между пятнами света, находился кто-то еще. Но каким бы четким ни был этот образ, он в секунды рассыпался и исчез, словно рисунок на песке, смытый волной прилива.

Странным образом рассказ оказал на меня изнуряющее действие. Я был вымотан. Можно было подумать, что я напрягал не воображение, а мускулы. Мысли у меня путались, и телесных сил словно не осталось. Я будто приходил в себя после пробежки, а не пытался вспомнить подробности только что услышанного.

Женщина в белом улыбнулась, очевидно, вполне довольная произведенным впечатлением. Я в смущении избегал ее взгляда и смотрел в окно купе.

Должен признаться, совсем не такого рассказа я ожидал. Мой опыт общения со слабым полом весьма ограничен, но ни одна из моих матерей — ни родная, ни оставшаяся на станции самозванка — не имела ни малейшей склонности к сюжетам мрачного толка.

Я был заинтригован. Заинтригован и весьма встревожен. Меня взволновала и жуткая история, и удовольствие, с каким ее рассказывала женщина, которая во всех прочих отношениях казалась благопристойной и которой больше приличествовало бы находиться на церковном празднике.

Что-то в ней завораживало. Мне никак не удавалось найти подходящие слова, и замешательство наверняка отразилось у меня на лице.

Я сделал вид, что мне вдруг понадобилось разгладить складку на брючине, и оглядел попутчиков. Фермер, Хирург, Епископ и Майор все не просыпались.

— Как можно спать так крепко среди бела дня? — спросил я несколько неодобрительно.

— Возможно, они устали, — ответила Женщина в белом.

— Но ведь мы отправились совсем недавно.

— Возможно, — повторила она, с грустной улыбкой взирая на спящих. Затем она снова повернулась ко мне, наклонилась вперед и похлопала меня по коленке.

— Вы, молодой человек, и сами, кажется, устали, — сказала она обеспокоенно.

— Я? Устал? Нет. Ни капли.

— Разве?

Мои веки отяжелели, но я моргнул и изо всех сил постарался казаться бодрым. Вытаращенные при этом глаза наверняка придали мне немного комичный вид. Женщина в белом снова улыбнулась и откинулась на спинку сиденья.

— Я могу рассказать еще одну историю, если у вас достанет сил слушать.

— Уверяю вас, я вполне бодр, — ответил я.

— Но мне бы не хотелось навязываться. Возможно, вы сочли, что леди не подобает рассказывать подобные истории, а столь молодым людям — слушать. Я не хотела вас оскорбить.

Я не сомневался, что мое мнение на этот счет ее не заботит и она нисколько не нуждается в моем одобрении. Совсем наоборот: я также не сомневался, что ей вполне нравилось вызывать во мне беспокойство.

— Вы меня ничем не оскорбили, — сказал я.

Я снова поглядел на наших спящих попутчиков, надеясь, что один из них проснется и избавит меня от следующего рассказа этой необычной женщины. Когда я снова повернулся к ней, она смотрела на меня так выжидательно, что я почувствовал необходимость заговорить.

— О чем же ваша история, мисс?

— Могу сказать вам, что она о двух мальчиках и кургане. Думаю, она вам понравится.

— О мальчиках и органе? — переспросил я устало, сожалея, что не могу взять обратно свое согласие послушать ее историю.

— Нет, — ответила она. — О кургане. Но не будем портить рассказ долгим предисловием…

Островок

Генри Питерсон открыл мансардное окно спальни, которую делил с младшим братом Мартином. Они приехали в этот загородный дом поздним вечером накануне, когда в темноте среди силуэтов дубов ухали совы, и сейчас им впервые удалось как следует оглядеть окрестности.

Дом принадлежал матери их отца, которая недавно скончалась. Мальчики не общались с бабушкой, и Генри не помнил, чтобы он бывал здесь раньше, хотя ему говорили, что его привозили сюда в раннем детстве, когда Мартин был еще младенцем.

Много лет назад их отец рассорился со своей матерью, и с тех пор они почти не разговаривали. Генри казалось, что бабушки нет в живых вот уже несколько лет, и поэтому теперь, когда она и вправду умерла, он не особенно печалился, разве что немного сожалел, что его лишили чего-то такого, что ему уже никогда не обрести.

Генри высунулся из окна. Пчелы жужжали среди плетистых желтых роз, которые обвивали дом с обеих сторон и в изобилии спускались из-под крыши. Генри огляделся. Прямо — фруктовый садик, справа — огород, где вокруг высоких подпорок вились горошек и фасоль. Задний фасад дома выходил на холм, а перед Генри, кажется, полностью расстилалось графство Уилтшир: все было видно на мили вперед.

За нестриженной живой изгородью, которая обозначала границы участка, лежало огромное пшеничное поле. Дул теплый южный бриз, и оно колыхалось волнами: широкая полоса пшеницы вздымалась, опускалась и покрывалась рябью, словно необъятный зеленый океан. Генри был заворожен.

— Что это ты разглядываешь? — сонно спросил Мартин, вздыхая и потягиваясь, как делают спросонья коты.

— Я просто думаю, что хорошо бы выбраться из дома и прогуляться по округе, — ответил Генри, не оборачиваясь. — Погода прекрасная. Отец говорит, что на тропинке можно встретить барсуков.

— Погоди, дай мне хотя бы проснуться, ладно? — И Мартин поудобнее устроился в кровати. — Барсуки могут и подождать.

Генри покачал головой и ухмыльнулся.

— Когда пойдешь в мою школу, больше не сможешь разлеживаться в постели, как ленивый крестьянин, сам понимаешь, — сказал он. — Старина Хинкли тебя в бараний рог согнет.

— Тем более: уж лучше я буду наслаждаться жизнью, пока могу. И вообще, у меня каникулы, так что мне можно валяться в постели, сколько захочется.

— А вот и нет! — раздался голос из коридора.

Их отец открыл дверь, заглянул в комнату и без обиняков велел вставать, одеваться и идти на улицу, так как им с матерью нужно привести дом в порядок. В конце концов, затем они сюда и приехали. Отец велел сыновьям ни в коем случае никому не надоедать и не заходить на фермерские угодья.

Так что, к вящему удовольствию Генри, они позавтракали и уже через полчаса после того, как отец возник на пороге их спальни, шли по садовой тропинке, а вокруг в высокой траве стрекотали кузнечики.

— Ну так что? — Мартин широко зевнул, когда они не торопясь шагали по тропинке в тени высокой живой изгороди. — Что будем делать?

— Не знаю, — беспечно ответил Генри. — Думаю, просто посмотрим, что здесь есть.

— Кажется, не так уж много чего, — сказал Мартин угрюмо, все еще недовольный тем, как бесцеремонно его разбудили. — Куда ни глянь, обычная сельская местность.

Генри засмеялся и пихнул его в бок. Он знал, что раззадорить брата легко, и точно: Мартин тоже засмеялся и пихнул его в ответ.

Через некоторое время мальчики наткнулись на прогалину в живой изгороди, и Генри понял, что они рядом с пшеничным полем, которое он видел в окно.

— Пошли, — предложил Генри. — Пойдем на островок.

— Островок? — спросил Мартин. — Какой? О чем это ты?

— Вон тот, в поле. Я видел его из окна. Он, конечно, не в воде, но все равно остров. Это даже лучше, ведь нам не придется мокнуть, чтобы до него добраться.

— А отец? — спросил Мартин. — Он ведь велел нам не ходить на фермерские угодья.

— Фермер не будет возражать, — ответил Генри беззаботно. — И вообще, отец слишком занят тем, что разбирает бабушкин хлам, так что ему не до нас.

— И все же… — Мартин оглянулся на дом.

— Ну же, Мартин. — Генри улыбнулся. — Давай повеселимся!

Препирательства братьев часто принимали подобную форму: в Генри преобладала жажда приключений, в Мартине — рассудительность. Но и заканчивались их переговоры чаще всего одинаково: младший почти всегда уступал.

— Ладно, — сказал Мартин. — Но, если тут появится какой-нибудь фермер с ружьем, я скажу, что это твоя затея.

— Договорились. — Генри ухмыльнулся и хлопнул брата по спине. — А теперь на остров!

Мартину казалось, что он должен сдерживать порывы брата: не позволять ему бездумно идти на поводу своей авантюрной натуры и по меньшей мере указывать на неминуемые риски его планов, но, даже выразив обеспокоенность, он тем не менее давал себя уговорить и загорался так же, как и Генри — а возможно, даже сильнее.

Мальчики вышли в поле, пробираясь через пшеницу. Светило солнце, и все вокруг словно блестело. Небо было синим и безоблачным, и темно-зеленый силуэт островка отчетливо просматривался на его фоне. Радостный щебет летящего над ними жаворонка казался единственным звуком в просыпающемся мире, а рядом с братьями лениво порхала бледно-желтая бабочка.

Генри удивился, что идти до острова им пришлось так долго, и когда они наконец к нему приблизились, он понял, что остров на самом деле больше, а деревья — выше, чем казалось из окна спальни.

Мальчики выбрались из пшеницы и начали карабкаться по крутым склонам, цепляясь за корни, стволы и нависшие над землей ветки. Генри гадал про себя, что это за деревья, как вдруг, словно прочтя его мысли, с ближайшего пригорка его окликнул Мартин.

— Это тисовые деревья, — сказал он. — Как дома на кладбище.

Генри кивнул. Мартин прав. Они играли на том кладбище с самого детства, и тисовые стволы, которые до них отполировали ладонями целые поколения детей, были гладкими как атлас.

Тисы на островке казались нетронутыми. Их кора была шершавой, как у обычных деревьев, но темно-красного цвета, и осыпалась. Стволы и ветви образовывали подобие клетки, скрывая вершину холма. Мартин первый заявил на него свои права.

— Я — король этого замка! — пропел он. — А ты — грязный проходимец!

— Замолчи, Мартин, — сказал Генри. — Не то сюда фермер прибежит. Мы же вроде как шпионы, понимаешь. Шпионы не распевают во все горло.

— Я — король этого замка! — повторил Мартин чуть громче и веселее. — А ты — грязный… а-а-а-а!

Истошный крик Мартина заглушили грохот и треск, и Генри, взглянув вверх, поразился: брат исчез. Генри прыгнул вперед, прямо в надвигающееся облако пыли, и в глазах у него защипало.