Дело о сгоревших сердцах

Расследования Марка де Сегюра. 2. Дело о сгоревших сердцах

1

Над Сен-Марко ночью разразилась гроза. В небе бесконечно грохотал гром, оно озарялось яркими белыми вспышками молний, которые пронзали длинными ветвистыми стрелами тяжёлые низкие тучи. На улицы и крыши города низвергались реки дождя, которые неслись по мостовой бурными потоками, собирая с неё весь скопившийся мусор и закручивая его в тугих воронках на краю водостоков.

В этот час маленькая комнатка секретаря Монсо в доме барона де Сегюра тонула в полумраке, который отважно, но безуспешно пыталось разогнать пламя свечи, стоявшей на узкой конторке. Вдоль стен высились шкафы, на полках которых ровными рядами размещались книги, стопки аккуратно сшитых рукописей и пухлые папки с документами. Сам Жерар Монсо сидел за конторкой, его быстрое перо скрипело по бумаге, выводя красивые буквы, складывающиеся в ровные строчки. Ему не хотелось идти в свою маленькую комнатку под крышей, где было сыро и промозгло. Впрочем, и здесь от окна, зашторенного тяжёлыми гардинами, тянуло влажным холодом, ровный шум дождя наполнял комнату, по жестяному карнизу с грохотом барабанили тяжёлые капли, но всё это тонуло в оглушительных раскатах грома, которые один за другим прокатывались из края в край, охватывая весь город. Сквозь узкую щель он видел белое сверкание молний, и каждый раз вздыхал и поправлял на плечах старую накидку, подбитую полысевшим мехом.

Его глаза устали и спина затекла, а тут ещё пламя свечи заколебалось и с треском осело. Ему пришлось отложить перо, чтоб достать с полки маленькие щипцы и снять нагар, и снова стало немного светлее. Где-то наверху раздался раскат грома, и он невольно вжал голову в плечи и покосился на потолок, а затем уловил сбоку движение и, наконец, заметил, что дверь в кабинет хозяина открыта, и сам он стоит на пороге, задумчиво глядя на секретаря.

— Почему вы ещё здесь? — спросил барон и, подойдя к окну, отодвинул гардину, украшенную запылённой бахромой. Яркая вспышка озарила его лицо и отразилась в светлых глазах. — Что за ночь?.. — пробормотал он устало.

— Я не припомню такой грозы, — заметил Монсо, выпрямляя уставшую спину.

— Я помню, — тихо и задумчиво произнёс барон, глядя на улицу. — Именно такая гроза непрерывно грохотала в Восточных скалах на подступах к Грозовой горе. Там было страшно… Когда мы шли к замку Повелителя теней, нам казалось, что мы идём прямо в ад. Мне пришлось идти туда дважды.

Монсо поднял на него внимательный взгляд и, немного помолчав, произнёс:

— Говорят, что та гроза была бесконечна, но эта однажды закончится.

— Надеюсь, что так… Идите спать, Монсо. Уже поздно и слишком темно, чтоб корпеть над бумагами.

— Я хотел закончить отчёт о расходах, ваша светлость. Уже утром его нужно будет передать в казначейство.

— Подождут. Идите, я велел слугам растопить печурку в вашей комнате и оставить рядом несколько поленьев.

— Благодарю вас, ваша светлость, — прочувствованно произнёс секретарь и положил перо на подставку. — Вы очень добры.

— Может быть, — голос барона звучал глухо, он продолжал смотреть на улицу. — Хотя на самом деле я подумал о том, что если вы простудитесь и сляжете, мне придётся тратиться на лекаря и самому заканчивать отчёт.

Монсо чуть заметно улыбнулся и закрыл крышечкой чернильницу, после чего аккуратно сложил исписанные и чистые листы бумаги и убрал их в папку. Он встал и какое-то время нерешительно смотрел на хозяина.

— Вам не спится? — осторожно спросил он.

— Эта ночь… — вздохнул барон. — Она навевает слишком много мрачных воспоминаний.

— Да, ночь недобрая… — согласился Монсо и, подойдя к окну, тоже выглянул на улицу.

Там ничего не было видно. По мутному стеклу струились потоки дождя, и эту зыбкую стену то и дело озаряли белые вспышки.

— Сегодня случится что-то плохое, — проговорил барон и вздрогнул, словно сам испугался этой мысли. — Идите к себе, Монсо. Такую ночь лучше переживать в тепле и покое.

— А вы?

— Я буду ждать баронессу. Она ещё вечером ушла в Храм святой Лурдес на поминальное бдение. Придворные дамы всегда сопровождают туда королеву Элеонору, когда она скорбит над могилой супруга. Сегодня как раз годовщина их свадьбы… Она должна была уже вернуться, но её всё нет. Я не усну, пока она не вернётся домой.

— Может, составить вам компанию? — заботливо спросил Монсо, но барон покачал головой.

— Я хочу побыть один. Если меня обступают призраки, то я предпочитаю смотреть им в лицо. Я пойду в гостиную, налью себе бокал вина и сяду у камина. Лучше смотреть на огонь, чем на потоки холодной воды.

Он опустил гардину. Монсо поклонился и удалился прочь, а Марк, взяв с его конторки свечу, отправился вниз, где в небольшой уютной гостиной на первом этаже слуги растопили камин. Спускаясь по широкой лестнице, он смотрел в круглое окно над дверями, и видел всю ту же колышущуюся пелену, подсвечиваемую вспышками молний. Свернув в нижнем зале направо, он уловил сбоку под лестницей какое-то движение и хмуро проворчал: «Проклятые крысы!» Однако, уже почти дойдя до порога гостиной, он замер, прислушиваясь. Это были не крысы. Из-под лестницы доносилось едва слышное всхлипывание, и он, быстро вернувшись, наклонился, чтоб заглянуть под ступени.

Неровный рыжеватый свет выхватил из темноты маленькую, скорчившуюся в самом углу фигурку. Кудрявый малыш в длинной рубашке с оборочкой сидел там, прижимая к груди потрёпанную куклу, сшитую из старых юбок.

— Валентин? — нахмурился барон, и уже хотел по привычке пристыдить пасынка за боязливость, недостойную отважного рыцаря, коим тому надлежит быть, но в последний момент слова зависли у него на языке. Он вдруг вспомнил, как будучи ребёнком, искал защиты от своих страхов у отца, и тот, совсем ещё молодой человек, никогда не упрекал его за это, а просто брал на руки и прижимал к себе. — Иди сюда, мой мальчик, — мягко позвал его барон, и малыш быстро выполз из своего укрытия и, обняв отчима за шею, прильнул к его груди.

Пламя весело плясало на почерневших поленьях, распространяя вокруг радостный рыжий свет и живительное тепло. Даже шум дождя и грохотание грома теперь казались более далёкими и уже не так тревожили. Марк сидел в кресле у камина и задумчиво смотрел на огонь, обнимая уснувшего у него на коленях Валентина. Он то и дело поглядывал в окно, размышляя, не отправить ли слуг в Храм святой Лурдес. Он тревожился о Мадлен, хотя понимал, что в такую грозу она вполне могла остаться там, в покоях Элеоноры. И всё же ему было неспокойно. Он представлял её идущей по тёмным улицам, где гуляет насыщенный ледяной влагой ветер, а с неба низвергаются водопады. Она может поскользнуться в шумящем потоке и, упав, удариться головой о камень, или на неё нападут разбойники. Он снова вспомнил об обстоятельствах их знакомства, когда он спас её от ночных грабителей, а она была рада тому, что они не отняли её заработанные нелёгким трудом швеи деньги, хотя всё могло закончиться куда хуже. И вот сейчас она, быть может, снова идёт по улицам в сопровождении промокшей и перепуганной служанки, скользя по мокрой мостовой, а вокруг неё снуют мрачные тени.

Марк покачал головой. Это всё было лишь домыслами, бередившими душу, причём совершенно бесполезными, и всё же он никак не мог избавиться от беспокойства. Его ужасала сама мысль о том, что он может потерять Мадлен, что с ней случится что-то плохое, что-то страшное. В его жизни было много женщин, но ни одна не была ему так бесконечно дорога, как она. Он вдруг подумал, что если б лет десять назад ему сказали, что он станет верным и любящим мужем одной единственной женщины, он, скорее всего, саркастически добавил бы: «Да, а ещё я стану маршалом Сен-Марко!» Тогда и то, и другое казалось ему совершенно невозможным.

Случайно вернувшись воспоминаниями в то время, когда он только стал юным оруженосцем молодого короля Армана, он уже не хотел возвращаться от них к своим тревогам. То были для него счастливые и радостные времена, когда он каждый день находился рядом со своим другом и кумиром, со своим королём, и делал всё, чтоб угодить ему. Он не просто служил, окружая его заботой и исполняя любую прихоть, он сам был ему другом и собеседником, верной, часто безмолвной тенью и защитником, готовым закрыть его собственной грудью. Он пел ему баллады, и порой, переодевшись шутом, веселил его гостей. Когда король влюбился в прекрасную юную Элеонору, он стал для Армана вестником любви и по нескольку раз на дню сновал из дворца в дом её отца и обратно, доставляя ей подарки и любовные послания, а ему — долгожданную весточку в ответ. А потом он нёс шлейф его мантии на свадьбе…

Но эта ночь была слишком недоброй, чтоб Марк мог удержаться на столь безмятежно светлой волне. Он вдруг вспомнил такую же мрачную гостиную в королевском замке, и Армана, так же сидевшего у камина с мрачным взглядом потемневших от тревоги глаз. Он столько лет не вспоминал ту ночь… Впрочем, началось всё это куда раньше. Тогда в Сен-Марко начали происходить страшные убийства молодых девушек. Их кто-то похищал, а потом люди находили на окраинах их изувеченные тела. Все они были небогаты, и сперва никому не было до них дела, но когда количество найденных в сточных канавах тел перевалило за десяток, и по городу поползли жуткие слухи, король уже не мог игнорировать происходящее. Он поручил расследование этих убийств тайной полиции.

В тот вечер к нему явился усталый и хмурый маркиз Арден. Не обращая внимания на сидевшего в стороне с книгой оруженосца, который давно уже воспринимался всеми как тень короля, глава тайной полиции доложил о результатах расследования. Убийцей оказался Робер де Лианкур, молодой, избалованный и невероятно красивый сын коннетабля маркиза де Лианкура, сумевший покорить сердце леди Евлалии и ставший её третьим мужем. Пользуясь её слепой любовью и заступничеством влиятельного отца, он считал себя неуязвимым и полагал, что может безнаказанно творить в городе любые бесчинства.

Подавленное настроение маркиза Ардена было связано с тем, что привлечь к суду мужа герцогини и сына коннетабля было совершенно невозможно. Скандал грозил пошатнуть основы королевской власти, тем более что маркиз де Лианкур возглавлял тогда главенствующую при дворе партию, поддерживавшую реформаторскую деятельность короля.

Закончив доклад, Арден удалился, оставив короля в мрачных раздумьях, и Марк, глядя в те минуты на своего господина, до боли остро ощущал его тревогу. Он слишком хорошо знал молодого де Лианкура, чтоб понимать, что никакие угрозы и уговоры не заставят его прекратить эти кровавые развлечения, однако и ссориться с его суровым отцом, души не чаявшим в сыне, было рискованно. К тому же, погубленные души несчастных девушек взывали к отмщению, и оставить всё как есть Арман не мог. Марк с волнением следил, как тяжелые раздумья отражались на лице короля, он отчаянно искал выход из создавшейся ситуации, и не мог найти, понимая, что справедливость и целесообразность на сей раз не могут быть соблюдены, и любое решение вело к отрицательным результатам.

И, наконец, в какой-то момент Арман устало покачал головой и воскликнул:

— Чёрт бы побрал этого мерзавца де Лианкура! Мало того, что он без конца шляется по злачным местам, ввязывается в скандалы и дуэли, путается с мошенниками и уличными девками, так теперь ещё и это! И как только ему самому удаётся не попасть кому-нибудь на нож, когда он возвращается из очередного притона!

Он вдруг замер и, подняв глаза, в упор взглянул на Марка. Тот, поймав этот взгляд, поднялся с места и, ни слова не сказав, вышел из комнаты. Он вернулся уже под утро и застал короля у того же камина, всё в том же мрачном расположении духа и, подойдя к нему, молча бросил к его ногам окровавленную цепь с шеи кавалера де Лианкура и его расшитый вензелями кошелёк. Арман какое-то время смотрел на лежащие у его ног предметы, а потом, поднявшись, бросил: «Избавься от этого!» и вышел из гостиной.

После, вспоминая ту ночь, Марк часто думал о том, правильно ли он понял тогда взгляд своего короля, был ли это безмолвный приказ или всего лишь случайный взгляд, в котором отразилось смущение от столь жестокого пожелания. Пожалел ли Арман о том, что его слова привели к смерти де Лианкура, а руки его юного оруженосца обагрились кровью? Впрочем, Арману лучше, чем кому-либо другому, было известно, что Марк слишком рано научился убивать, и лишь потому ему удалось дожить до встречи с юным дофином, спасшим его от нищеты и, может, от виселицы, и потому убийство негодяя вряд ли повергло его душу в бездну более мрачную, чем та, где она к тому времени находилась. К тому же Арман уже тогда умел принимать жёсткие решения.

И всё же теперь, сидя у камина, он думал, что мог тогда ошибиться, и тот взгляд Армана вовсе не был приговором де Лианкуру, а, значит, всю ответственность за случившеесяон должен был принять на себя. И он был готов к этому, когда наутро снова явился маркиз Арден и доложил, что кавалера де Лианкура нашли в сточной канаве с перерезанным горлом. Потом были рыдания несчастной леди Евлалии и яростные проклятия коннетабля, требовавшего найти убийцу его сына и предать его самой жестокой казни, но король, посочувствовав обоим, оставил это дело без последствий. Цепь и кошелёк убитого кавалера навеки канули в глубинах городского рва, его смерть списали на неведомого ночного грабителя, а ужасные убийства девушек, наконец, прекратились. Уже это само по себе служило Марку оправданием его поступка, но всё равно при воспоминании о той ночи ему становилось не по себе, и он сам не понимал, почему.

Арман ни словом больше не обмолвился об этом происшествии, леди Евлалия скоро утешилась в объятиях молодого капитана дворцовой охраны, а маркиз де Лианкур спустя какое-то время прекратил попытки отыскать убийцу Робера. А потом началась война, в ходе которой явил свой гений и был произведён в маршалы маркиз Беренгар, ему Арман доверил общее руководство кампанией. Не стерпев, что его обошли, старый коннетабль, оскорблённый в лучших чувствах, не пожелал служить под началом выскочки-северянина и покинул армию и Сен-Марко уже навсегда.

Все эти годы ничто не напоминало Марку о той трагической ночи, но эта гроза, бесконечный гром, рокочущий над городом, и гулкий шум воды, низвергающейся с небес, снова вызвали из небытия былых призраков, и Марк снова вспомнил красавца Робера, вечно презрительно кривившего губы, и его отца, грозно смотревшего из-под своих косматых бровей.

В прихожей хлопнула дверь, и Марк отвлёкся от своих мыслей. Настороженно прислушавшись, он, к своему облегчению, услышал голос жены. Мадлен ругала погоду и отдавала распоряжения своей служанке и ещё кому-то из слуг. Потом её каблучки простучали по полу, и она вошла в гостиную.

— Ты ещё не спишь, мой милый? — ласково пропела она, словно кто-то другой только что бросал слугам отрывистые команды, как сержант на плацу. — Что за ночь, Марк! Небо разверзлось над городом, словно все боги разом разгневались на нас! По улицам от дворца к крепостным стенам стекают потоки воды. Мы с трудом перешли Королевскую улицу! Там течёт река! А гром грохочет так, что трясётся земля. И эти страшные молнии, толщиной с дерево… Я так боялась, что одна из них попадёт в меня!

— Но всё же ты решилась отправиться домой через этот ад? — спросил он, разглядывая её с сочувствием.

Её одежда была насквозь мокрой, с широкой бархатной юбки и расшитого плаща на пол струями стекала вода. Мокрые волосы облепили лоб и щёки, и она дрожала, наверно от холода. И всё же настроение у неё было задорное, и даже боевое.

— Только я! — с гордостью подтвердила она. — Другие дамы предпочли остаться в Храме в покоях королевы. Катарина Блуа отправила со мной своих слуг, чтоб меня не смыло в канаву. Риск был, но я не могла нежиться в тёплых гостиных Элеоноры, пить ликёр и играть в глупые игры на мелкие монетки! Я без конца думала, что ты тревожишься обо мне.

— Я тревожился, — подтвердил он. — И даже собирался идти тебе навстречу.

— Хорошо, что не пошёл. Нам пришлось сделать небольшой крюк, чтоб добраться без приключений… — она приблизилась к нему и нагнулась, чтоб поцеловать, и, наконец, увидела спящего на его руках Валентина. — Почему он здесь? — удивилась она.

— Я нашёл его совершенно перепуганного под лестницей и забрал с собой, чтоб согреть и успокоить.

— А где его нянька? — нахмурилась Мадлен.

— Ты хочешь, чтоб я искал эту лентяйку по всему дому? Не много ли чести? За то время, что я здесь сижу, она даже не появилась, чтоб узнать, где её маленький господин. Гони её прочь! Она зря получает своё жалование.

— Конечно, — кивнула Мадлен, но по её тону было ясно, что она намерена сама во всём разобраться и решить, что делать с нерадивой служанкой.

Она собиралась забрать мальчика, но Марк покачал головой и поднялся.

— Я сам уложу его, а ты снимай эти мокрые тряпки, пока не простудилась. И вели кухарке подогреть тебе вина с пряностями, чтоб согреться.

— Чтоб согреться, мне нужно не вино, — томно взглянув на него, заметила она.

— Вино в любом случае не помешает, — улыбнулся он и, нагнувшись, поцеловал её холодный мокрый носик. — Я уложу Валентина и буду ждать тебя в спальне. И обещаю, что сделаю то, что не сможет сделать бокал вина.

К утру гроза закончилась, и ливень перешёл в холодный моросящий дождь. По небу медленно ползли тяжёлые низкие тучи, и холодный ветер забирался под промокшие плащи и накидки редких прохожих. Марк с радостью остался бы дома и задержался в тёплой постели рядом со спящей Мадлен, рыжие кудри которой разметались по наволочкам из тонкого льняного полотна, отделанным кружевом, но служба призывала его во дворец. Он предусмотрительно велел оседлать коней для себя, Монсо и оруженосцев, и они весьма солидной кавалькадой отправились в путь.

Обычно, проходя по Королевской улице, мало кто замечал, что дворец расположен на вершине пологого холма, а две линии крепостных стен опоясывают город ближе к его подножью. Подъём от городских ворот к дворцу был постепенным и не бросался в глаза, однако после такой ночи он сослужил Сен-Марко хорошую службу, потому что вылившийся на него океан воды благополучно сбежал вниз и через подземные каналы вылился в крепостной ров, заполнив его до краёв. И всё же кое-где на узких улочках ещё стояла вода, и горожане пробирались по ним, подняв плащи и юбки, по щиколотку утопая в мутных лужах, если конечно предусмотрительные жители соседних домов или цеховые старшины не позаботились о том, чтоб проложить через это дурно пахнущее болото деревянные мостки.

Марк ехал, кутаясь в плотный плащ, и надвинув на глаза тёмную шляпу из фетра с широкими полями и шёлковой тульей, украшенной филигранной пряжкой с длинным пёстрым пером фазана, которую надевал только в непогоду. За ним ссутулившись, спрятав руки в рукавах и набросив на голову капюшон, ехал Монсо, а позади, радостно обсуждая столь необычный вид города, Шарль и Эдам. Непогода и грязь их ничуть не тревожили, и они выискивали среди нахохлившихся замёрзших прохожих подходящие мишени для своих шуток.

Приехав во дворец, Марк послал Монсо в казначейство, оруженосцев — в помещения для слуг, а сам отправился в Серую башню, чтоб получить указания от графа Раймунда.

В большом кабинете главы тайной полиции было промозгло. В открытое окно с равнины врывался ледяной ветер, принося с собой тучи мелких дождевых капель, а в центре комнаты, возле стола привычно пыхтела набитая дровами жаровня, распространявшая вокруг волны удушающего жара. Граф сидел за своим широким столом, накинув на плечи подбитую мехом накидку, и просматривал документы, которые подавал ему его молодой помощник и секретарь Ортант. Этот золотоволосый алкорец, выросший в его доме, считался его племянником, что само по себе было невозможно, и потому его происхождение представляло собой интригующую тайну, которая уже двадцать лет вызывала пересуды при дворе.

В кресле напротив, съёжившись под тёплым плащом, с несчастным видом сидел барон де Грамон. Он, как и Марк, был молод, обладал неяркой, но приятной наружностью и глубоким аналитическим умом, который, к сожалению, не дополнялся практичностью и склонностью к решительным действиям. Он был слегка флегматичен, изнежен и предпочитал бумажную работу любой другой. В этот день он хандрил из-за плохой погоды, опасался, что уже простужен, и с тоской поглядывал на открытое окно, борясь с желанием просить графа закрыть его, чтоб прекратить этот ужасный сквозняк. Увидев на пороге Марка, он улыбнулся ему слабой болезненной улыбкой и снова покосился на окно.

Ортант поклонился вошедшему и протянул своему наставнику последнее письмо. Тот просмотрел его и что-то быстро написал внизу, после чего жестом отпустил молодого человека и перевёл взгляд на де Грамона.

— Тебе холодно, Рене? — спросил он. — Может, закрыть окно?

— Нет, — мотнул головой тот. — Этот ветерок так приятно освежает.

Граф переглянулся с Марком и тот, вздёрнув бровь, усмехнулся и сел на стул в стороне. Раймунд пожал плечами и поспешно придержал руками бумаги, которые едва не отправились в свободный полёт, подхваченные сквозняком, возникшим из-за открытой выходившим Ортантом двери.

— Я получил отчёты о ваших расследованиях, — тоном строгого учителя произнёс граф и, убедившись, что оба барона смотрят на него, как прилежные ученики, с волнением ожидающие оценки своих трудов, изрёк: — В целом я удовлетворён.

— В целом? — насторожился де Грамон, высунувшись из своего плаща.

— Ты выяснил, куда утекли деньги, предназначенные для выплаты жалования подёнщикам, занимавшимся обслуживанием войска в походе, назвал имена тех, кто их разбазарил, и даже то, что можно у них конфисковать в качестве покрытия убытков казны. Однако при этом ты вскрыл ещё ряд злоупотреблений, например спекуляции, связанные с поставками железа на кузнечный двор, но эти факты тобой не изучены, — пояснил граф.

— Я намеревался заняться этим в самое ближайшее время, когда из Лейдена вернуться мои сыщики, отправленные туда без моего согласия маркизом Делвин-Элидиром, — начал оправдываться де Грамон.

— У него же нет своих сыщиков, — заметил Марк с усмешкой. — А ты в своих целях мог бы привлечь чиновников казначейства…

— И целый день слушать стоны главного казначея, который таскался бы за мной по пятам, взывая к моей совести, вместо того, чтоб уделить внимание своим непосредственным обязанностям, — проворчал Рене. — Я сегодня же займусь этим делом, ваше сиятельство. Скажите только, должен ли я представить свой отчёт его величеству или вы сделаете это сами?

— Я сегодня приглашён к нему и доложу обо всём. Не стоит утомлять Жоана обилием бумаг и изложенных в них сложных расчётов. Если это ему надоест, то он свернёт расследования злоупотреблений, связанных с военными поставками.

— Он не ребёнок и понимает, что это не развлечение, — возразил Марк, но тут же добавил: — Однако утомлять его лишними деталями действительно не стоит.

Граф повернулся к нему и спросил:

— Теперь относительно твоего тайного расследования. Ты уверен, что за этой альковной вознёй вокруг Аламейры нет заговора?

— Абсолютно уверен, — кивнул тот. — С тех пор, как ваш благородный сын Анри покинул её, или она решила, что он её покинул, леди Аламейра пытается глушить тоску этими странными играми. Скучающие дамы щекочут себе нервы, разговаривая на опасные темы, но дальше разговоров эти болтушки не пойдут. А чтоб пресечь их сомнительные развлечения будет достаточно донести обстоятельства дела до леди Евлалии, а уж она сделает им внушение и примерно накажет особенно активных.

— Я сам поговорю с ней, — произнёс граф, — а ты всё же организуй слежку за теми молодыми повесами, что толкутся в салоне Аламейры. Просматривай их переписку и изучи их круг общения, и при малейшем подозрении на заговор или связь с луаром, немедленно докладывай мне. Король может себе позволить трогательную дружбу с энфером и доверительные отношения с альдором, но нам противостоит глава секретной службы Деллан. Я никогда не поверю, что он стал нашим другом и отказался от попыток влезть в наши дела.

— Я с вами согласен, ваше сиятельство, и потому всячески пытаюсь протолкнуть ближе к нему кого-нибудь из наших агентов, но он слишком подозрителен. Однако, уверяю, за ним внимательно наблюдают, как и за всем, что происходит при дворе альдора. Нам уже удалось восстановить нашу агентурную сеть в луаре, хоть пока она и далека от того уровня, что был до того достопамятного провала купца Брево. Я уверен, что Деллан не дремлет, да и дружеская переписка Ликара с Жоаном вряд ли мешает тому интересоваться жизнью короля не только в письмах. Что ж касается приятелей Аламейры, то наши люди уже следят за ними. Я проверю их ещё раз, может, они и не случайно оказались в салоне фрейлины. Однако я полагаю, ваше сиятельство, что сама Аламейра при всей её ветрености вряд ли способна на измену. К тому же она слишком проницательна, чтоб стать слепым орудием в руках наших врагов.

— Продолжай заниматься этим и докладывай мне каждую неделю, — распорядился граф. — И, коль скоро ты так уверен в достоинствах этой дамы, то подумай, может, стоит привлечь её к этому делу.

Марк задумчиво кивнул:

— Я уже думал об этом. Она склонна к авантюрным поступкам и это её развлечёт. Однако вряд ли она станет выполнять наши поручения исключительно из верноподданнических чувств.

— У неё наверняка есть долги. Дай ей понять, что мы платим за информацию.

Марк кивнул и посмотрел на Рене. Тот развернулся к жаровне и приоткрыл полы плаща, чтоб под него проникал тёплый воздух.

— Теперь о делах, которые требуют нашего особого внимания, — Раймунд откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы перед грудью. — Этой ночью был ограблен дом графа Блуа.

— Что? — удивился Марк. — Этой ночью? В такую погоду? Столь хорошо укреплённый и охраняемый дом?

— Именно. Как тебе, без сомнения, известно, ночью графиня отсутствовала дома, а граф закрылся в своём кабинете с кувшином вина и «Хрониками царствования славного короля Анри Золотое копьё». Так он, по крайней мере, утверждает, — добавил Раймунд в ответ на скептическую усмешку Марка. — В будуаре графини никого не было, дверь заперта на ключ. Утром слуги обнаружили, что окно в комнате открыто нараспашку, сейф с драгоценностями вскрыт и пропало колье, только одно, но самое ценное, с искристыми сапфирами, то, что было на ней на пиру в честь королевы Элеоноры.

— Но будуар Катарины на втором этаже! — воскликнул Марк. — Неужели в такую грозу кто-то рискнул забраться в окно и покинуть дом тем же путём?

— Не знаю, но до этого произошло ещё две подобные кражи. Пока этим занимается полиция магистрата, однако, если они не справятся, этим делом придётся заняться нам.

— Домашними кражами? — недовольно поморщился де Грамон.

— Кражами драгоценностей у титулованных особ, — ледяным тоном уточнил Раймунд, бросив на него хмурый взгляд. — Обращает на себя внимание то, чтопреступник не оставляет следов, проникает в дома через окна и берёт самые ценные украшения, оставляя все прочие в ларцах. Пока я не склонен вмешиваться в это дело, но говорю вам о нём на случай, если вам вдруг станет известно что-то, что может пролить свет на его обстоятельства. Второе. Пока это секретная информация, так что держите язык за зубами. В ближайшее время нам следует ожидать визита в Сен-Марко маркиза Беренгара. Он прибудет с важной миссией от альдора, как его контаррен. При этом я получил от него личное письмо, в котором он просит меня помочь ему встретиться с королём приватно, чтоб обсудить возможность его возвращения на службу в Сен-Марко. Учитывая, что в прошлой кампании он воевал на стороне алкорцев, а также то, что его приезд связан с мирными переговорами, возможно, что кому-то его появление здесь придётся не по нраву. Я уж не говорю о том, что у него достаточно врагов при дворе. Нам необходимо обеспечить его безопасность и содействовать его миссии. Об этом меня просил сам король.

Марк и Рене с готовностью кивнули, однако граф воздержался от каких-либо конкретных указаний по этому поводу и перешёл к следующему делу.

— И последнее. Сегодня ночью офицер для поручений при короле кавалер Данкур устроил в одной из спален западного крыла свидание с некой Жаннетой, камеристкой леди Эринии. И едва они, пресытившись болтовнёй, направились к алькову, он внезапно схватился за сердце, упал и умер.

— Не повезло бедняге, — усмехнулся Рене, посмотрев на Марка. — Эта Жаннета прехорошенькая.

— Такое случается на любовных свиданиях, — меланхолично пожал плечами тот, — но чаще со стариками, а этот Данкур был бравым малым, к тому же бабником. Конечно, в такую ночь могло случиться, что угодно… Мне самому было не по себе от этой грозы.

— В казначействе случилась ещё одна смерть, — продолжил граф Раймунд, неодобрительно посмотрев на них. — Королевский ревизор Круазен так же умер за своим рабочим столом на глазах у клерков. Тоже схватился за сердце и упал.